Нет таких трав

На сонное оцепенение уходит несколько дней. В первый день совенок мой все порывается встать и ближе к полудню ему это даже удается. Ходит он как под лунной болезнью и, заметив это, я возвращаю его вяло возражающего обратно в постель. Уложив, провожу осторожно ладонью по волосам и без того растрепанным уверяю, что его сонное состояние совершенно закономерно, так и должно быть, и можно отпустить нервное напряжение, не противиться захлестывающему сну. Ричард просыпается только к вечеру, чтобы, поужинав, снова выпить целебный отвар и снова провалиться в сон. На следующий день все повторяется. И еще раз. На четвертый день мы двигаемся дальше, останавливаясь, впрочем, когда я вижу, что он устал, и пусть мне хочется гнать лошадей скорее, лучшим сейчас будет дать Ричарду время на отдых. Так у нас устанавливается маленький ритуал: вечером пока я готовлю ему отвар он сидит рядом, рассказывает мне что-нибудь. Иногда говорю я, но мне нравится, что Ричард не отмалчивается в ответ. Мне хочется его слышать. О Лабиринте он заговаривает сам. Говорит вскользь и замолкает, будто испугавшись. Я успеваю себя поймать, не обернуться, не посмотреть пристально и требовательно, как хотелось, потому что мне тоже отчаянно нужно поговорить с ним об этом. Но нельзя спугнуть. Спокойно кивнуть и ответить. А он, помедлив, говорит еще. Все, о чем долго молчал: как иллюзии Лабиринта его морочили, как было страшно и как отчаянно хотелось ему поверить этим иллюзиям. Как он поверил, как обманулся. Что чувствовал, когда нашел меня и боялся - все происходящие снова только морок. Говорит он не со мной, совсем на меня не смотря, но ему важно, чтобы я слушал. Что я был там и знаю, о чем он говорит. Когда, в наступившей тишине, я сажусь рядом, то вдруг понимаю - опустив голову он отчаянно, из последних сил, сдерживает готовые побежать слезы. - Простите, - выдыхает Ричард, поняв, что я на него смотрю, - Я сейчас... Да кто же запрещает тебе горевать? Плачь, если нужно. Сколько нужно. Отставляю чашку с теплым отваром в сторону и сажусь ближе. Мягко тронув его за плечо, привлекаю к себе. Сжать, сгрести в объятия, согреть, защитить от морока прошлого. Обнимать и слушать, как он тихо плачет, привалившись ко мне и опустив голову. Обнимаю, глажу по волосам, заправляя непослушные вихры за ухо и тут же их расправляя. Все закончилось, родной мой, все закончилось. Ты можешь плакать и горевать, никто здесь не станет тебя судить. Доверившись мне, он плачет в моих объятиях, а, успокоившись, пьет горькое свое лекарство, и мы еще долго сидим в тишине, думая каждый о своем. Мне хочется верить, что здесь, в Кэналлоа, ему становится лучше. На теплом юге, куда еще не добралась осень, где целый день солнце греет так, что за неделю проведенную в Алвасете нос его и плечи покрываются маленькими золотыми и темно-коричневыми звездами, а волосы становятся совсем белые на концах. Я замечаю долгожданное: совенок мой понемногу оттаивает и оживает, возвращается в нем и интерес к происходящему. А мне нравится немного тормошить его и подстегивать, выдумывая новые способы развлечь. В большое зеркало я рассматриваю Ричарда, стоя у него за спиной и ловлю ответный взгляд серых глаз. Мы смотрим друг на друга через зеркало, хотя ему стоило бы тоже смотреть на себя. Новый наряд выглядит великолепно и безумно идет ему, но Рикардо моего определенно что-то смущает. Откровенно любуясь им сейчас, я решительно не понимаю, что же не так. Против модных фасонов он не возражал, если вообще слушал портного, разве только... Может быть, цвет? Было бы неприятно, если вся пошитая для него новая одежда оказалась совершенно не с тем оттенком багряного, который пристало носить в качестве родового цвета Окделлов. Я уже успеваю вообразить это и досадую, что вместо маленькой приятной мелочи только расстроил его, но все оказывается куда прозаичнее: - Такая дорогая одежда... Зачем же... Кладу ладони на его плечи, легонько сжав, и как же хорошо, что под пальцами моими плечи его расслабляются, а не каменеют в напряжении. Ричард не ощетинивается, закрываясь, а подается чуть назад ко мне ближе. Но все же растерянно произносит: - Нет, Рокэ. Для чего, мне... Такая роскошь. Почему я думал, что обойдется без подобного разговора? Сдержав вздох, мягко ему улыбаюсь: - Я точно вижу в отражении герцога Окделла. – Он молчит, все еще смотря растерянно, и я продолжаю, - Никакая это не роскошь. Простая необходимость - вот и все, Ричард. На мгновение он опускает глаза и вновь рассматривает себя в зеркало будто бы слегка недоверчиво. Позволяю себе маленькую вольность: протянув руку, дотрагиваюсь до его подбородка, а когда понимаю, что он не противится прикосновению, мягко поднимаю голову его выше: - Я хочу чтобы ты об этом не забывал. Как красиво и гордо вздергивал упрямый мой оруженосец свой подбородок раньше и как тяжело сейчас Ричарду держать голову прямо. Но он старается, я вижу, как он пытается спокойно и уверенно, как прежде, смотреть в глаза своему отражению. Я убираю руку и еще какое-то время он смотрит на себя в зеркало с гордо поднятой головой, а после, повернувшись ко мне, говорит что-то, о том, что не останется в долгу и рассчитается непременно. Снова коснуться плеч, остановить поток благодарностей и успокоить. - Ричард, вы ужасно меня расстроите и возможно даже обидите, если решите со мной «рассчитаться» за такие мелочи, - ловлю его взгляд чтобы удостовериться - он меня услышал и продолжаю, - И раз мы решили, что одежда вовсе не подарок, а необходимость, позвольте мне все же кое-что вам подарить. «Зачем вы» он все-таки не говорит, хотя я вижу по его лицу, что эти слова чуть не сорвались с губ, кода он увидел подарок. Его руки, взметнувшиеся закрыть лицо, осторожно пойманные мной и тут же отпущенные, прячутся за спину, но я не даю ему окончательно провалиться в смущение. - Берите, Ричард. - Настаиваю я. Шпага в самом деле хороша: затейливый эфес с вепрем и гравировка, мои мастера постарались, и я удовлетворен, глядя, как он рассматривает ее. В глубине его глаз я вижу, что подарок пришелся по сердцу. Все чаще сквозь мрачного и хмурого молодого человека проступает тот самый юноша, который умел улыбаться и хотел жить. Один из первых раз я до деталей запомнил. Я позвал его в кабинет и начал, вероятно, слишком издалека, так, что раньше, чем я дохожу до сути он замечает пакет с печатями и гербом своего герцогства. - Ч-что это? - Произносит он чуть вопросительно и слегка самую каплю возмущенно. Понимаю, как это должно быть выглядит и спешу пояснить ему, почему эти бумаги у меня. - Ричард, это отчет о состоянии дел в вашем герцогстве. Он адресован вам, для этого я вас и позвал. Никто и не... Он останавливает меня: - Я верю, что ничего дурного вы не хотели. Помолчав, он неуверенно добавляет: - Так... Вы не смотрели? Протягиваю ему запечатанное письмо и он берет неуверенно, вскрывает, пробегает глазами листы и смущенно возвращает мне: - Посмотрите? Бегло просматриваю документы и ловлю его вопросительный взгляд. - Что скажете? - Не знаю, что и думать. - Честно говорю я, а он стоит и смотрит на меня непонимающе. Я бы тоже ждал простого и понятного ответа, но, к сожалению, такого ответа у меня для него нет, - Боюсь, я здесь не понимаю даже самого элементарного. По какому принципу... И в такой форме... Да даже, например, совершенно не знаю, нормальная ли цена за такую отару. Он, нерешительно подойдя, заглядывает в бумаги туда, куда я указал, и подумав, говорит. - Должно быть нормальная. Даже много. Может быть... Это хорошие овцы? Или цены выросли. - Зима в Талиге была холодной. Вновь протягиваю ему документы. Помедлив, он берет их, садится и смотрит еще раз без интереса. А я наблюдаю за ним: как он вчитывается, пытается что-то понять, проблеск интереса в глазах и снова вопрос. Склоняет голову к плечу, шуршит листами, перебирая. - А как вот эта сумма стала... Вот такой? Я подхожу и смотрю на цифры. Понятия не имею. Честно признаюсь ему в этом и следующие четверть часа мы пытаемся разобраться. После нескольких безуспешных попыток посчитать так и эдак, я выдвигаю предположение: - Едва ли вам бы прислали отчет, в котором не сходятся расчеты? - Да... Наверное, вы правы. - Тянет он, смотрит на подпись управляющего, а затем говорит, - Давайте спросим Хуана? - Зачем? - Не понимаю я. Предлагаю разобраться самим и еще через полчаса мы оживленно спорим, над тем как правильно решить уравнение, призванное, вообще-то, помочь разрешить наш спор. - Нет, здесь решительно не обойтись без третьего мнения! – Почти шипит Ричард. - Какая жалость, как раз сегодня я отпустил своего придворного математика! Он смотрит на меня немного опешив: - У вас есть придворный математик? Тут я не выдерживаю и смеюсь: - Что вы, Ричард. Мне и двора-то не полагается. Нет, здесь он не улыбается. Нахмурившись, говорит с напускной серьезностью: - Непременно заведите себе математика, может он вам напомнит, как правильно решать подобные уравнения. Я смеюсь снова, от того больше, что он намеренно пытается изобразить пародию на меня. - Вы же сами сказали, что ни кошки не понимаете, Рокэ. – Подытоживает он, - Спросим у того, кто разбирается. И, сдавшись, я зову управляющего. Вдвоем мы смотрим на Хуана, который по-деловому вчитывается в отчет. Разложив документы на столе, вооружившись бумагой и пером, он объясняет нам подробно, я бы даже сказал, как пропустившим урок унарам, делая вид, впрочем, что объясняет исключительно Ричарду. Уравнение, которое Дик так защищал, Суавес тоже объясняет, доведя расчеты до конца, и все сходится. Когда Хуан удаляется, Ричард отходит к окну пряча улыбку, и, мне кажется, что я прекрасно понимаю ее причину. - Никогда не поздно учиться. - Замечаю я. - Конечно. - Произносит Ричард рассеянно, стараясь на меня не смотреть, потому что в его глазах скачут смешинки и самую капельку торжества. А мне хочется ловить его улыбку, запомнить, запечатать в сердце эти мгновения. Я жажду сохранить в памяти каждую такую минуту, в тайне боясь снова увидеть в его глазах обреченность, затаенный страх, взгляд, умоляющий просто оставить его в покое. Почти совсем прошло, понимаю я. Этого нет. Больше нет этого и не будет.