Моя история

Я сижу на мягком диванчике в небольшой гостиной дома, что стал моим убежищем, моим кровом последние несколько суток. Напротив меня, на классического вида кушетке, полулёжа, согнув одну ногу в колене, закинув руку за голову, вальяжно разместился человек, который представляет для меня наибольшую опасность и одновременно является тем, кому я доверила свою жизнь. Письмо, адресованное Ремусу Люпину с точными координатами местоположения коттеджа, отправлено с помощью совы, что явно не принадлежит дому Малфоев — настолько она была невзрачной. И сейчас, в ожидании прибытия Ремуса, я не могу найти себе места от волнения, непонимания и недоумения. Я сверлю глазами малфоевский профиль и буквально чувствую, как воздух между нами искрит напряжением и дребезжит недосказанностью. — Почему именно сейчас? — не выдерживаю этой давящей атмосферы. — Для этого есть множество причин, Грейнджер. — Расскажи. На самом деле я уверена, что он в своей обычной манере проигнорирует мою просьбу, но, как известно, Малфой из тех людей, кто может удивить. — Нет, — ну, я ждала услышать это. — Я могу показать, — он меняет положение тела и садится лицом ко мне. А вот это крайне неожиданно с его стороны. — У тебя припрятан Омут памяти где-то здесь? — я приподнимаю бровь, и он расценивает это как насмешку. Я не насмехаюсь над ним. Может лишь чуточку. В меня летит что-то, и я инстинктивно ловлю предмет, чтобы он не проехался по моему лбу или того хуже, угодил в глаз. Мои глаза расширяются в тот самый миг, когда я понимаю, что держу в руках волшебную палочку Драко Малфоя. Я чувствую остаточную магию, что вибрирует в древке, и она толкается в мою руку, словно котёнок носом тычется в ладонь. Наверное, шок проявляется на моём лице, потому что, когда я поднимаю глаза — Малфой ухмыляется. — Ты… не боишься, что я могу проклясть тебя прямо сейчас? Он прямо-таки расплывается в довольной улыбке, что откликается в моей груди мягким теплом, кочующим к низу живота. Неловко ёрзаю, прекращая эти ощущения. — Грейнджер, ты держала в своих руках кое-что более жизненно важное, и я, слава Мерлину, остался жив. Этот факт, знаешь ли, вселяет в меня надежду. Я чувствую, как горячая краска заливает моё лицо, и сжимаю губы до белых полос, что явно выделяются на красном от смущения лице. Без предупреждения вскидываю палочку и произношу заклинание, направленное прямо в голову Малфоя. — Легилименс. Меня утягивает в водоворот мыслей и обрывочных видений, но Драко знает, куда именно направить моё сознание, и не позволяет заглянуть никуда, кроме как в конкретное воспоминание. Я нахожусь в его теле и смотрю его глазами. Туго зашнурованный туфель на правой ноге доставляет лёгкий дискомфорт, и это я тоже чувствую. Я не контролирую себя — я просто зритель. Драко/я смотрит на Волдеморта, и это должно напугать меня — но эмоции во мне сейчас — не мои. Он стоит в длинной мантии, и его лицо всё так же безобразно, а руки, держащие палочку всё такие же тонкие, синеватого оттенка. В толпе присутствуют люди, ранее Драко/мне не знакомые — они являются соратниками Тёмного Лорда, поддержкой которых он заручился совсем недавно. — Друзья мои, я благодарю вас, что вы оказали честь присоединиться к нашему обществу, — он раскидывает руки в стороны, как бы приветствуя присутствующих. — Я также благодарю гостеприимных хозяев этого дома — леди и лорда Малфой за эту возможность — собрать всех вместе. Драко/я перевожу взгляд на родителей и вижу, как Нарцисса, не мигая, смотрит в одну точку, и улыбка на её лице будто приклеенная. На отца Драко не смотрит, возвращая внимание к Волдеморту. — Совсем скоро мы вместе дадим финальный бой — очистим Магическую Британию от скверны, от смрада недостойных — подчиним их и опустим до того уровня, которого они заслуживают — у наших ног. Пресмыкающиеся, угождающие — вот их удел и величайшее благо — быть полезными истинным носителям магии, — он обходит зал по кругу, заглядывая в глаза каждого, кто встречается на его пути. — Это произойдёт очень скоро. Ну а сегодня вас ждут славные развлечения. Этим вечером я хочу показать вам, как эти… низшие существа живут — доказать, что ими движут лишь инстинкты самосохранения и размножения — они ничем не отличаются от скота. А скот нужно держать в загоне — чтобы не разбрёлся. Он посмеивается над своими словами, и в зале то тут, то там раздаются поддерживающие лебезящие смешки. Отвратительное зрелище. Волдеморт взмахивает рукой, и толпа расступается, создавая живой коридор, по которому один за другим идут люди — маглорождённые и сквибы. Я замираю в теле Драко, испытывая его эмоции — замешательство, настороженность и нотку леденящего ужаса. Их примерно десять человек: пять девушек и пять парней. Я никого из них не узнаю — кроме одной, и кровь стынет в жилах Драко/моих. Сьюзен Боунс, наша однокурсница, которую я не видела со времён битвы за Хогвартс. Я не знала её достаточно хорошо, но видеть её здесь, в этом ужасе, в самой гуще больного сборища — невыносимо. Они полураздеты — мужчины с оголённым торсом, босые, и лишь набедренная повязка скрывает их тела от нездорово поблёскивающих, горящих взглядов. А женщины… Что ж, грудь их прикрыта полупрозрачными лифами из тонкой ткани, а талию опоясывает кусок материала в тон, наподобие короткой юбки свободного кроя. — Оцените качество содержания — мы беспокоимся о наших питомцах, — этот самодовольный голос обращён к тем самым союзникам из дальних земель. Питомцах… Меня/Драко передёргивает от этого определения. Действительно, пришедшие были вымыты и убраны: у женщин волосы уложены в красивые причёски, а мужские тела щедро измазаны маслом и лоснятся в свете канделябров. Они все приятны глазу и в отличной физической форме. Господи…. Присутствующие господа оглядывают пришедших, как зверей в зоопарке — тыкая пальцами и обсуждая между собой шепотками, что в общем гаме сливаются в одно сплошное шипение. Это такая дикость — наряжённые, напомаженные аристократы и безэмоциональные, заторможенные пленники, что невесть как держат себя в руках, чтобы не свалиться на пол. — Они накачали их чем-то, Драко, — едва различимый шёпот Блейза достигает слуха Драко/моего. Я/Драко сквозь зубы, едва размыкая губы, предупреждаю: — Не сейчас. Я/Драко должен выстоять, вытерпеть этот вечер, не позволить маске безразличия и лёгкой отстранённости пустить хоть малейшую трещину. Иначе мне конец. — Закажите любого, кто вам понравится, не стесняйтесь в своём выборе — сегодня можно всё. Эмоции в моей/Драко голове бьются, выискивая, словно мыши в подвале, малейшую лазейку, чтобы выбраться и отобразиться на лице, отсвечивая в глазах, но я/Драко выстраиваю стены Окклюменции — толстые, непробиваемые — и загоняю всё лишнее туда, бетонируя, отсекая от происходящего. Я создаю саркофаг и жёстко, без сомнений, хороню туда свои чувства и эмоции. Я/Драко готов вынести всё то, что произойдёт сегодня. — Давайте, они не кусаются — а если укусят — мы знаем множество способов проучить их. Эти несчастные становятся друг напротив друга — женщины напротив мужчин. Замирая в одном положении, опустив руки по швам — они, кажется, даже не моргают, будто находятся в полусонном состоянии. Иностранцы первыми подходят к живым статуям и, не испытывая никакого смущения, осматривают их, жадно заглядывая в их лица, поворачивая тела и трогая, где им заблагорассудится. Волна тошноты поднимается во мне, когда я вижу, как пожилой темнокожий мужчина недвусмысленно оглаживает руку парня лет двадцати. Я/Драко не могу оторвать глаз от его движений, преследуя их, находясь в скованном отвращении от увиденного. Мужчина пальцем ведёт дорожку от запястья парня до самого плеча, а потом оглаживает ключицу, заводя палец в углубление между костями, и движется вниз. Он опускает руку ниже и запускает свою старческую ладонь под ткань набедренной повязки парня. Я/Драко резко поднимаю свои глаза на лицо этого ублюдка и вижу, как старый извращенец облизывает свои мясистые мерзкие губы, увлажняя их, и пожирает взглядом лицо парнишки, что стоит, замерев. И когда я замечаю одинокую слезу, что скатывается, словно капля дождя, по щеке молодого человека — отвожу глаза, не в силах больше выносить это зрелище. Я/Драко не знаю, как справляются с собой Тео и Блейз, как абстрагируются от происходящего все остальные, в том числе и моя мать — я едва ли могу совладать с собой. Обвожу взглядом толпу и наблюдаю, как шокированные поведением и раскрепощённостью прибывших союзников волшебники медленно, словно сухая губка, поднесённая под струю воды, вбирают в себя царящую атмосферу разврата и вседозволенности. Я буквально вижу, как шок сменяется любопытством, переходя в азарт. Больные ублюдки. Люди, которых я знал с детства, несмело присоединяются к иностранцам и если не повторяют их действия, то очень внимательно следят за ними. Я так занят стенами в своей голове, что не могу сконцентрироваться на том, чтобы определить, кто из них подыгрывает, скрывая свой ужас, так же, как и я, а кто действительно наслаждается происходящим. Опрокидываю в себя целый бокал шампанского, чтобы хоть как-то унять тошноту, и выискиваю глазами мать. Вот она — стоит бледная, оцепеневшая, и водит зрачками по залу своего родного поместья, по толпе дикарей, что заполнили некогда величественный Малфой Мэнор. Что с тобою стало, мама? Когда-то здесь давали пышные балы, что гремели на всю Магическую Британию, искренний смех наполнял эти залы, лёгкость, радость, непринуждённость царили в этих стенах… Молодые дебютантки считали за честь быть представленными на твоих балах. Дамы восхищались величественным убранством и цветущими садами, а мужчины мечтали попасть в игровые комнаты, дабы насладиться стаканом качественного бурбона, игрой в карты и непринуждённой мужской беседой. Что же стало теперь, мама? Мраморные полы с вычурными узорами, что ты так тщательно подбирала, сейчас топчут грязные ноги вшивых дикарей; уютные, мягкие софы, обивку для которых ты заказывала из самой Азии, обтирают жирные задницы чужеземцев. Изысканное серебро пачкают голодные, чавкающие рты, обладатели которых не имеют ни малейшего представления о манерах. Фамильное гнездо наистарейшего рода Британии забито грязными телами и тёмной магией. Его пятнают насилием, чужой болью, поглощая весь свет, что некогда царил в этом доме. Запуганные, живущие в нарастающем страхе и напряжении, те самые чистокровные, в большинстве своём не думающие собственной головой, а слепо идущие за монстром, провозгласившим себя мессией — едва удерживают себя от того, чтобы прижаться к стенке и слиться с ней воедино. Как вы позволили этому случиться, мама? Нарцисса, чувствуя мой взгляд, вздрагивает и смотрит в ответ прямо через весь зал — я хочу подойти к ней и успокоить, но едва заметное покачивание головой в предупреждающем жесте останавливает моё намерение. — Драко, сын мой, — голос отца вынуждает расправить плечи и развернуться к нему. — Отец, — вежливо склоняю голову, при этом замечая, что возле него стоит тот самый мужик, который ещё несколько минут назад публично насиловал парня, что годится ему во внуки. — Я хочу представить тебя мистеру Гвала Отино — он является военачальником батальона, сформированного из народов Андаманских островов, — отец звучит гордо, и меня мутит ещё сильнее. — Они оказали великую честь биться бок о бок с нами в этой священной войне. Удержать стены. Удержать. — Мистер Малфой, — Отино говорит с сильнейшим акцентом, коверкая слова и глотая звуки, — Я много слышал о вас. Надеюсь, вы достойно покажете себя в бою. Да пошёл ты… Вонючая, мерзкая, чужеродная тварь. — Разумеется, сэр, — спокойно и размеренно. Неловкая тишина зависает между нами, и я чувствую на своей щеке обжигающий взгляд моего отца. Опускаю глаза и вижу протянутую руку, ту, что шарила под набедренной повязкой сквиба буквально только что. Стены моей выдержки дрожат. В моей голове пустота, но она звенит в своей неестественности — голова раскалывается от ментального давления. Давай же, Драко. Сделай это. Пожимаю протянутую руку и, не позволяя отцу открыть свой рот ещё хоть раз — разворачиваюсь и направляюсь в сторону уборной. Заворачиваю в коридор и несусь вперёд, но приглушённые голоса и странные звуки привлекают моё внимание настолько, что я замедляюсь у входа в малую гостиную, чтобы замереть от …. Я не могу описать, что я испытываю сейчас. Волдеморт переговаривается с незнакомым мне мужчиной в то время, как все остальные присутствующие смотрят на нечто, что происходит в центре произвольного круга, устроенного их же телами. И когда кто-то из этих людей смещается в сторону — перед моими глазами предстаёт картина, которая у любого здравомыслящего человека вызовет отвращение, омерзение и неприятие. На широком столе, что до этого дня использовался для написания писем и разбора корреспонденции, на четвереньках стоит Сюзен Боунс — её оголённая грудь двигается в такт толчкам, что создаёт мужчина, вбиваясь сзади в её тело. Он является одним из сквибов, приведённых в поместье, и его лицо не выражает ничего, кроме скованного напряжения. Она же просто опустила голову, укрывшись от липких взглядов завесой рыжих волос. Боунс не издаёт ни единого звука, молча принимая свою судьбу. Звуки влажного столкновения тел, что наполняют комнату, долетают до моего сознания и бьют отрезвляющей пощёчиной. Моя рука дёргается к кобуре с палочкой, но чужая ладонь останавливает это движение, и я, не сумев удержать маску, с ожесточённой яростью, что клокочет во мне, вжираюсь глазами в того, кто посмел ко мне притронуться. Мне достаточно мгновения, чтобы понять — это Нарцисса, и я закрываюсь так быстро, что едва удерживаю себя от падения, вызванного резким скачком применения Окклюменции. Не знаю, что успела увидеть мама, но она отшатывается от меня так, будто я её ударил — но всё же быстро приходит в себя. Она опять берёт меня за руку, на краткий миг — чтобы показать степень своей привязанности и, наверное, чтобы привести меня в чувство. — Ты ничем не можешь помочь, Драко. Иди и не смотри на это, — её голос дрожит от нервного напряжения и едва слышен. Она сжимает мою ладонь и, даже не скосив глаза в малую гостиную, тихо уходит в основной зал…. Меня выбрасывает из воспоминаний Драко, и я, давясь собственной желчью, падаю на колени, больно ударившись о деревянный пол. Меня рвёт водой, и от того, что желудок пуст, спазмы боли скручивают живот, отзываясь во всём теле. Господи, Сюзен — храбрая пуффендуйка, что тренировалась вместе с нами в Отряде Дамблдора. Тихая, спокойная девушка с милой улыбкой и вечно открытым сердцем. Я сижу в собственной рвоте и рыдаю, заливаясь слезами и давясь сухими позывами. Одно дело слышать о таком, знать, что где-то с кем-то происходят такие страшные вещи. Другое же — видеть это вживую, быть невольным свидетелем — тем, кто не в силах помочь. Всхлипываю, вспомнив, что и я прошла через подобные ужасы, но то, что я видела — далеко за пределами моего понимания. Мокрая лужа возле меня исчезает, так же, как и пятна на моей одежде. Я вытираю рот рукавом и поднимаю глаза на Драко. Он сидит в напряжённой позе, и его взгляд сосредоточен на моём лице. — Что случилось с ней, ты знаешь? — я заикаюсь, но он каким-то образом понимает меня. — Волдеморт рассёк ей горло тем же вечером на глазах у всех присутствующих, — он делает маленькую паузу, и я успеваю сделать крошечный вдох. — Так же, как и убил миссис Забини. Нет, это уже перебор. Перебор всего. Моя маленькая жизнь просто не может поместить в себя весь этот ужас, просто не выдерживает — она трещит по швам и вот-вот развалится на куски, которые тоже развалятся, да так, что обратно и не соберёшь. — Отино выявил желание поиграть — поставить на то, что Боунс сможет принять в себя не менее трёх сквибов одновременно. Мать Забини единственная выступила против этого, заявив, что в цивилизованном обществе такое варварство недопустимо, — Драко безжалостно говорит мне всё это, не жалея, не приукрашивая, просто излагая факты. — Как ты понимаешь, это были её последние слова перед тем, как она начала истекать кровью, захлёбываясь в предсмертной агонии. Хорошо, что Драко выбросил меня из своей головы и не показал эту картину — я бы просто не вынесла больше. У меня во рту всё пересохло, я ловлю отголоски дрожи, но пытаюсь заставить себя держаться, чтобы знать, запомнить. Взрастить в себе ещё большую ненависть к этому больному ублюдку, психопату, конченому мерзавцу. Я вспоминаю, что Забини был тоже там в тот вечер, и моё сердце сжимается от боли. — Блейз видел? Видел, как убили его мать? — Да. Он стоял возле меня и Тео. Мерлин, как он пережил это? Как? На твоих глазах убивают мать, а ты вынужден стоять и смотреть на это, не в силах помочь, не в силах спасти. Очередной всхлип вырывается из меня, и я не в силах сдержать рвущиеся рыдания. Я уверена, присутствие Драко и Тео — единственное, что удержало Блейза от опрометчивого поступка, который несомненно повлёк бы за собой его смерть. Я пытаюсь переварить информацию, пытаюсь не дать своему отчаянью взять верх над собой, но мне тяжело сдерживать себя. Тяжело настолько, что хочется просто упасть без чувств и лежать так до скончания времён. — Моего отца уже не спасти, Грейнджер. Он потерян для своей жены и своего сына, — голос Драко пропитан горечью и каким-то обречённым принятием. — Люциус утонул в своём страхе, позволив тому руководить собой. Но моя мать... — глаза Драко темнеют, и в них плещется стальная решимость. — Моя мать не может больше находиться среди этого. Я не могу позволить, чтобы её настигла участь миссис Забини. Я поднимаюсь с колен лишь для того, чтобы опять опуститься на них, только уже перед этим парнем. Он следит за каждым моим движением, за каждым взмахом ресниц. Я ничего не говорю, ничего не спрашиваю больше — мне достаточно того, что я увидела и услышала. Я просто обхватываю его руку, сжимая в своих ладошках, и опускаю голову ему на колено. Таким образом я говорю ему, что понимаю. Так я показываю, что поддерживаю. Убеждаю, что я рядом. И когда я чувствую на своей макушке лёгкие поглаживания — понимаю, что он знает. Знает о моей поддержке. — Ты сегодня хорошо справилась с Тео, — он переводит тему разговора, и я искренне рада этому. — Учитывая мои близкие отношения с углами во всех помещениях, я бы не сказала, что это было хорошо, — фыркаю сквозь слёзы, насмехаясь над собой. — Нет, после того как ты взяла себя в руки — ты выглядела очень уверенной в себе. — Ты сказал мне однажды, чтобы я никогда и никому не показывала свою боль — я воспользовалась твоим советом. Рука на моём затылке замирает на мгновение, но потом Драко опускает ладонь ниже, легонько сжимая основание шеи, побуждая меня поднять голову и посмотреть на него. Он оглаживает линию моей брови, спускаясь по скуле и очерчивает подбородок, заставляя сердце биться в ускоренном темпе. — Да, говорил — никому и никогда, — он перемещается к краешку моих губ. — Кроме меня, Грейнджер. Ты можешь доверять свою боль только мне. Его пальцы ныряют под мой подбородок, приподнимая лицо, а сам он наклоняется ниже. Губы касаются уголка моего рта в невинном, лёгком поцелуе, оставляя после себя тепло, что покалывающими импульсами распространяется по всему моему телу, согревая. — Грейнджер, там, снаружи, всё очень плохо. Грядёт финальная битва, и ты должна вернуться, раз уж я не в силах отправить тебя из этого мира. Я не могу оставаться с тобой больше — мне нужно возвращаться, — он обхватывает моё лицо руками и долго всматривается, выискивая что-то в моих глазах. — Ты самый сильный человек, которого я знаю — и ничто в этом мире, и даже за его пределами, не способно сломить твой дух. Он… прощается? Паника поднимается во мне, наращивая свою силу, собираясь волнами и накрывая меня. — Драко, мы увидимся с тобой после того, как Люпин прибудет сюда? — мой голос дрожит, и я боюсь, что могу опять расплакаться. — Я… я не смогу. Мне не справиться без тебя. Пусть горит всё огнём. Пусть сгорает. И я сгорю, но не смогу отпустить его. Не смогу. Моё сердце — хрупкое стекло, и оно находится в руках Драко Малфоя. Он держит его уже столько лет, и я не знаю, сколько ещё ударов оно способно вынести, прежде чем разобьётся вдребезги. Драко является недостающим пазлом моей души — я не могу без него нормально жить, не могу дышать, просто не могу… Ведь невозможно жить без своей части, без того, что заставляет подниматься на ноги, как только тебя кинули на землю, едва не разбив. — Не оставляй меня, — я готова умолять его, готова наступить на горло своей гордости — плевать, от неё давно уже почти ничего не осталось. — Прошу, не оставляй меня. Он закрывает глаза и наклоняет голову, пряча от меня свои эмоции, и в этот раз — только сегодня — я не злюсь на него из-за этого. Не после того, что видела в его воспоминаниях. — Гермиона, — он опять смотрит на меня, и я вижу нечто в его глазах. — Теперь всё станет ещё хуже. Ты должна понимать, что, возможно, для меня пути назад уже нет. Я открываю рот, чтобы возразить, но он накрывает мои губы указательным пальцем, заставляя молчать. — Я не знаю, чего потребует Орден, но ради своей матери я сделаю всё зависящее от меня, — он не спускает с меня своих глаз, придавая силы своим словам. — Тебе не нужен ни я, ни кто-либо другой, чтобы справиться — ты и есть сила, Гермиона. Ты воплощение того, чего некоторым не дано достичь, пусть они проживут хоть сотни лет. — Драко… — Я никогда не позволял себе думать о нас — потому что знал, что это невозможно. Мы — невозможно, Грейнджер. И так было всегда. Боль. Я вижу в его глазах боль. И это всё, что он показывает мне, пряча умело всё остальное. Что мне делать… В его словах истина, неприглядная правда. Она ранит меня, подкашивает, топчет. И я не в силах противостоять ей, потому что истина не позволяет юлить, обмануться и сделать вид, что она может чудесным образом поменяться — истина не способна изменяться. Мне остаётся только оплакивать себя, его и нас — тех, которые невозможно. Я не располагаю ничем, что может изменить проклятую судьбу — у меня ничего нет, кроме моей всепоглощающей, несчастной в своём проявлении любви к этому человеку. Моя любовь сокрушительной силы, всеобъемлющая, всепрощающая и негаснущая. Но этого недостаточно. Всегда будет недостаточно. Хлопок аппарации на улице заставляет меня вздрогнуть от неожиданности и вскочить на ноги. Драко толкает меня за спину, а сам принимает боевую стойку с волшебной палочкой в вытянутой руке. Я недоумеваю, почему он не двигается, чтобы занять более выгодную позицию, и продолжает стоять, будучи практически открытым к нападению. Осознание приходит секундой позже. Потому что я безоружна, и он вынужден прикрывать меня собой. Нервы, что и так расшатаны последними событиями в моей жизни, сейчас просто висят оборванными проводками, выпуская искры из разрушенных кончиков. Я начинаю плакать. Просто плакать. Тихо и беззвучно ронять слёзы, закусывая губу с такой силой, что чувствую, как рвётся тонкая кожица. Заслезившиеся глаза смотрят только в мужскую спину, что закрывает весь обзор. И в этот момент ко мне окончательно доходит — Малфой покинет меня, и неизвестно, смогу ли я ещё хоть раз увидеть его. Живым. Я пропускаю миг, когда в гостиной появляется Ремус Люпин — я понимаю это лишь тогда, когда спину Драко покидает напряжение. — Драко Малфой, — если Ремус и испытывает некое потрясение, то очень ловко скрывает его. — Мистер Люпин, — голос же Драко полон высокомерия и манерности. Естественно, а как же иначе. Делаю крошечный вдох, выхожу из-за спины Драко и замечаю, что ни Ремус, ни Драко так и не опустили оружие. — Гермиона, — облегчение и радость смешались в одном звучании. — Мы думали, ты погибла. — Благодаря Драко — нет, — я рада видеть его, но при этом продолжаю стоять на месте. Возле Малфоя. И данный факт не остаётся незамеченным бывшим профессором. Он переводит слегка сощуренный взгляд на Драко и, всмотревшись в него пару секунд — опускает палочку. Краем глаза замечаю, что Малфой делает то же самое. — Итак, — Ремус переходит сразу к делу. — Я прибыл, как ты и хотел. Но позволь сначала забрать Гермиону — думаю ей достаточно, не считаешь? Нет. Нет. Я хочу остаться — не хочу уходить, ведь это значит, что он оставит меня. Останется здесь без меня. Оставит меня без себя. Я не готова. Я не хочу. Лицо мокрое, руки дрожат, я и сама дрожу — вот что представляет собой Гермиона Грейнджер сейчас. Я стою на месте, не в силах сделать шаг — мой мозг просто не посылает данную команду. Мир вращается вокруг, и я понимаю, что перестала дышать с того самого момента, как Люпин заговорил о моём уходе. — Грейнджер, — голос Драко опять приводит меня в реальность, и я делаю вдох. — Ты должна уйти. Сейчас же. Я такая дура, потому что не могу ничего ему ответить — просто не могу. От испытываемого стресса у меня элементарно отключилась эта функция. — Пусть зайдут те, кто прибыл с вами — я не настолько глуп, чтобы поверить, что вы не перестраховались, — он говорит это Люпину, а сам смещается и закрывает весь мир собой, вынуждая поднять глаза. Прохладные пальцы привычным жестом стирают мокрые разводы, и он хмурится осуждающе. — Сколько ещё мне просить тебя прекратить плакать? Он оглядывает мои волосы, зацепившись взглядом за кудрявую прядь, что пружинится возле щеки, обводит серым взглядом моё лицо и замирает, всматриваясь в глаза. Я бы могла возненавидеть его за это прощание. Но давно уже известно, что я не могу ненавидеть Драко Малфоя по-настоящему. Я просто не способна. Скупая улыбка на его лице — последнее, что я получаю от него. Последнее, что останется со мной. А ещё мантия, что лежит на моих плечах и которую он даже не собирается забирать. Улыбка, плащ и безнадёжная любовь — вот и всё, что мне осталось от Драко Малфоя. И когда руки Ханны Аббот обнимают мои плечи и уводят прочь из этого дома — я не смотрю вперёд. Я никак не могу оторвать глаз от лица Драко Малфоя — я смотрю на него, не позволяя своим векам сомкнуться ни на миг. Я смотрю до тех пор, пока он не пропадает с поля моего зрения. Я всегда бежала от Драко Малфоя, но сегодня, впервые, покидаю его не по своей воле и каждый шаг, что отделяет меня от него — будто маленькая смерть, что убивает меня изнутри, пока не уничтожит полностью…