Моя история

Я пребываю в странном оцепенении. Но не в таком, что сковало меня, когда умер Рон или когда я узнала о потере ребёнка. Моё оцепенение нынче вызвано подавленностью, тревогой и плохим предчувствием. Мои дни наполнены серостью — не той, что вызывает трепетный отклик в моей душе и заставляет сердце быстрее качать кровь, разгоняя тепло по синеве моих вен, нет. Это тяжёлая серость, созданная пеплом от огромного пожарища, что заполонил всё воздушное пространство, и эта серость настолько плотная, что ты не видишь дальше вытянутой руки. Вот такие мои дни. Мои же ночи… Что ж, давние видения вернулись ко мне — они пришли однажды, когда полная луна бросала свой серебристый свет в моё окно, отображая блики в зеркальной глади шкафа. Они вернулись, чтобы остаться и больше никогда не покидать. И я давлю в себе воспоминание о том, как проснувшись и давясь криком, непроизвольно начала анализировать этот непрекращающийся кошмар. Рон с кольцом. Дыхание зверя за моей спиной. Попытка спасти меня от этого монстра. Повешенный, а потом и распятый на стене мужчина. Жуткое, потустороннее чувство могильным, влажным языком обвело каждый позвонок на моей спине, оставило влажность на корнях моих волос и заставило мучиться в непрекращающейся дрожи. Всё увиденное мной сбылось, не так ли? И в тот момент, когда в моих ушах послышался неистовый крик мертвеца, что так часто снится мне — я прекратила анализировать, заставила уйти этот сон далеко-далеко в своё сознание. Я захлопнула крышку очередного ящика и навалила сверху десятки бетонных плит — только бы не слышать, только бы не видеть. Но на следующую ночь этот кошмар возвратился вновь. *** Я вернулась в Орден — туда, откуда так хотела уйти. Когда это было — месяцы, годы? Жизнь тому назад? Я не знаю. Возможно, меня настигает то, чего я так боялась — безумие. И эта невменяемость не та, когда ты вопишь и мечешься, натыкаясь на мягкие стены своей палаты, пытаясь выбраться из душной комнаты, своих мыслей и своего тела. Когда с каждым разом проблеск сознания проявляется в тебе всё реже и короче. Безумие, что накроет меня — тихое и спокойное — безвредное для всех, кроме самой себя. Я буду жить в своём мире, куда другим людям ходу нет. Я потеряюсь в своих видениях, иллюзиях и воздушных замках. Мой разум будет жить в мире грёз, а моё тело в реальности будет медленно умирать. Но я буду счастлива, там, внутри себя, в своём выдуманном мире, где нет смерти, лишений, страданий. Я буду медленно качать на руках своё сероглазое дитя и напевать тихонько колыбельную — такую же, как когда-то пела мне моя мама. А после того, как моя маленькая любовь уснёт, нахмурив светленькие бровки — я укроюсь в объятиях своей любви огромной. Я крепко-накрепко прижмусь к нему, так сильно, что оставлю на нём свою печать, отмечу, как своего — единственного, неповторимого, вечного. Никто не посмотрит на меня с таким блеском в серебристых глазах. Никто не назовёт моё имя так, как он. Никто не сможет прикоснуться ко мне, кроме него. Потому что если не он, то больше никто. Никогда. Я буду изучать его тело, что одето лишь в солнечные лучи, залившие комнату — обследую все впадинки и выемки, проведу пальцами по тугим выпуклостям мышц, губами попытаюсь найти мягкость во всей его жёсткости — и я найду, найду такие местечки. Я не буду спешить, потому что в моём распоряжении всё время мира. Весь мир сосредоточен в одном лишь человеке, и он передо мной, так что… Я буду целовать его до исступления, до дрожи в кончиках пальцев, до сбитого дыхания, до бешеного пульса — до самой смерти. И когда Смерть придёт за нами — я поприветствую её, потому что буду знать, что это не конец, а начало нового чего-то — там, по ту сторону, я всё равно буду с ним рядом. Потому что он навсегда. Потому что он навечно. Вот таким будет моё безумие. И разве это плохо? Плохо, что хотя бы там я обрету своё счастье? Как только Ханна перенесла меня на Гриммо — Гарри, не сдерживая слёз ринулся ко мне, широко раскидывая руки и крича что-то — я не слышала его слов. Я шарахнулась от него, как от огня, даже не успев подумать — это просто случилось на уровне инстинкта, или это уже сформированный условный рефлекс — я не знаю. Но в этот раз я не забилась в угол, знаете, не забилась. Потому что понимала, что тот, кто способен меня оттуда вытащить — сейчас далеко — я не услышу его голоса, что станет моим проводником из страшной глубины боли и метаний, он не закроет собой ужасы происходящего, не удержит меня силой своих глаз, не прикоснётся, не сотрёт слёзы и не попросит прекратить плакать. Вот поэтому я не забилась в угол. И если судорожная хватка за мантию, что явно мне велика, и вызвала недоумение в сердцах всех — никто не сказал по этому поводу ни слова. Я видела глаза Гарри, что расширились в ужасе, видела — и мне невыносимо было наблюдать за этим. Возможно, он и не знал конкретно, что я пережила, но в полной мере осознавал, что могло привести к такой реакции на мужчину — учитывая то, как я спокойно перенесла объятия Ханны и Джинни. Симус, Дин и Невилл тоже были там — они все ждали моего возвращения. Вспышки радости и безудержного облегчения погасли в тот самый миг, как только я ринулась за спину Ханны при попытке Гарри приблизиться ко мне. Я вернулась не той, что была раньше. Я изменилась. Всё, что накапливалось во мне, вся та груда горя, что росла день ото дня — достигла пика и поглотила меня. Невозможно пережить то, что со мной произошло, и не измениться — это нереально. Симус и Дин застыли в растерянности, но Невиллу хватило несколько секунд, чтобы взять себя в руки и подойти к Гарри, что не сдерживал свои слёзы, нервно сжимая пальцы в кулаки, да так, что до кровавых отметин. Они все испытывали стеснение и чувствовали себя неловко из-за того, что не знали, как вести себя со мной. Все, кроме Ханны, что стала моей стеной в тот вечер, и Невилла, что попросил Гарри отойти и дать мне время отдохнуть. Всё, что я смогла — это послать извиняющийся взгляд своим друзьям и позволить Джинни с Ханной увести меня в мою бывшую спальню, напоить зельем без сновидений и впасть в спячку. В этой спячке я провела около недели, просыпаясь лишь для того, чтобы сходить в туалет, помыться и поесть. Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть, так как я отвыкла, что возле меня есть кто-то. Я была обследована, проверена с помощью магии на наличие проклятий, снабжена разнообразием зелий с чёткими инструкциями и предоставлена самой себе, чтобы «восстановить силы», но, кажется, несколько раз, просыпаясь среди дня или ночи — я замечала сгорбившегося на неудобном стуле Гарри. Разрешаю войти и даже не удивляюсь, что голос мой грубый и сиплый от долгого молчания. Я ожидаю увидеть Гарри или Джинни — даже Молли, но это Ханна. Она не ведёт себя со мной так, будто я могу разбиться от неправильно подобранного слова, и не прячет стыдливо глаза, сталкиваясь со мной в коридоре. Ханна садится на мою кровать, берёт меня за руку и молчит, всматриваясь в окно. Я тоже ничего не говорю ей, ожидая. — Мои родители были убиты спустя полгода после битвы за Хогвартс на моих глазах — как ты и знаешь, Гермиона, — Ханна ведёт рассказ, но продолжает смотреть в окно, и я опускаю свои глаза, чтобы не показаться невежливой и не пялиться в её лицо. — Авроры прибыли слишком поздно, но, тем не менее, благодаря им — я осталась жива. Киваю её словам, так как мне известна эта история. Пожиратели в лице Грегори Гойла и Винсэнта Кребба устроили засаду возле дома Абботов и когда отец Ханны, что был маглом, вышел на улицу — схватили его и, угрожая жизни беззащитного мужчины, связали Ханну и миссис Аббот. Они убили мистера Аббота, как только плети Инкарцеро опоясали тела женщин. Следующей жертвой стала мать Ханны. Это случилось ранним утром. Авроры, появившиеся в доме Аббот ближе к вечеру в связи с тем, что семья не явилась на общий сбор Ордена — спугнули юных Пожирателей. Они обнаружили Ханну с множеством увечий и синяков, не способную передвигаться. Это всё, что известно каждому из нас, как и то, что после того случая Ханна закрылась в себе, и её улыбки стали столь редки, как и солнце в зимнюю пору. — Когда мы учились в Хогвартсе, Грегори проявлял ко мне интерес, — я удивлённо поднимаю голову и смотрю на профиль Ханны. — Он был очень мил, особенно когда краснел, даря мне украденный из теплиц мадам Стебель пурпурный гиацинт. Я не знаю, как реагировать на это, особенно с учётом того, что именно Гойл стал убийцей четы Аббот. — Я была наивной девчушкой, что терялась от знаков внимания слизеринца, и действовала соответствующе — пряталась от него, едва завидев, — я чувствую, как ладонь Ханны влажнеет в моих руках. — И он со временем перестал искать встреч со мной. Аббот переводит на меня свой взгляд так резко, что я вздрагиваю от неожиданности и от того, что вижу в её глазах. — Грегори Гойл стал моим первым мужчиной, — она не выпускает меня из поля своего зрения. — После того, как убил на моих глазах мою же семью. Я хочу вырвать свою ладонь из рук Ханны, но она не позволяет, ухватив меня ещё одной рукой. Она молча требует посмотреть на неё и продолжить слушать, а я дёргаюсь в попытках убежать и спрятаться где-то. Но она крепко держит, не предоставляя возможности на побег. Я сдаюсь её напору и поднимаю странно сухие глаза, чтобы упереться взглядом в точно же такой — сухой, тяжёлый и внимательный. — Поэтому, едва увидев тебя — я поняла, что с тобой произошло. Я видела твои глаза, Гермиона — я узнала этот взгляд — видела такой же в зеркале. Что же происходит в этом мире? Как мы дошли до такого? Боже… — Как ты пережила это? — я не сопротивляюсь ей больше. — Как смогла переступить? Ханна, видимо, почувствовав мой настрой, позволяет расслабить хватку на моих руках, и я вижу проблеск улыбки на её губах и, о чудо, эта улыбка отражается и в её глазах. — Невилл, — отвечает просто. — Он тот, кто вытащил меня из мрака, Гермиона, тот, кто показал мне, что не смотря на всё то горе, что выпадает на нашу долю — мы должны продолжать бороться. Бороться не за других людей, а за себя в первую очередь, потому что если мы позволим кому-то себя сломить — то проиграем себе же. — Я не знаю, как мне справиться, Ханна, — я опускаю глаза и сверлю взглядом маленькую дырочку в старом пледе. Тёплые пальцы приподнимают мой подбородок, и мягкая улыбка дарит мне немного света. — У тебя есть Малфой, девочка, — и это отличный способ справиться. В этот раз мне удаётся вырвать свою руку и вскочить с кровати, словно попрыгунчик. Я прижимаю руки к груди, тщетно пытаясь удержать неистовые удары сердца. Но когда Ханна смеётся — у меня подкашиваются ноги, и мозги вообще прекращают понимать что-либо. — Гермиона, нам всем известно, что Малфой работает на Орден — это раз, — она поднимается с кровати и подходит ко мне, застывшей в потрясении. — Я была той, кто практически отодрал тебя от него, когда прибыла вместе с Люпином — это два. И я видела, как он смотрел на тебя, когда ты уходила — это три. Ханна кладёт руки на мои предплечья и легонько сжимает их. — И я никому не рассказала о пункте два и три, так что будь спокойна. Я выдыхаю только после того, как слышу последнюю фразу Ханны. Потому что не хочу открывать правду всему миру — не хочу говорить о своих чувствах кому бы то ни было и не желаю, чтобы их переполаскивали на каждом углу, как бельё, что сначала рассматривают внимательно при свете, чтобы удостовериться — настолько вот грязно, а потом засыпают щёлочью — чтобы ликвидировать грязь. Потому что мои чувства не грязные. И это только моё. Моё. — Спасибо, — я искренне благодарю эту девушку. — За то, что рассказала и за… всё остальное. — Не стоит, Гермиона, я лишь хотела, чтобы ты поняла — ты прошла через ад, и ты выжила. Теперь ты обязана найти стимул жить дальше, не опираясь на прошлое. Ханна отходит от меня на несколько шагов, и лукавая усмешка привлекает моё внимание. — Ремус прибудет через час на Гриммо, — она закусывает губу. — Именно он держит связь с Малфоем. С этими словами Ханна Аббот покидает мою комнату, оставив стоять, прижимая ладони к сердцу. Вот только сейчас оно бьётся не от страха быть обличённым, а от появившейся возможности. Когда я тихо проскальзываю в гостиную и занимаю место за столом, между Джинни и Ханной — все присутствующие смотрят на меня с некой настороженностью. Все, кроме Ханны, разумеется. Ну и Люпин тоже не выглядит особо удивлённым. Он кивает мне и продолжает говорить, как будто ничего странного и не произошло. — Итак, к Волдеморту присоединились туземцы Андаманских островов, и это подтверждает нашу информацию о том, что попытки Реддла найти союзников из числа ряда Европейских стран оказались провальными. — Так это же замечательная новость, сэр, — Симус, как всегда, слишком эмоционален в своих проявлениях: будь то шаги, бомбы или неконтролируемые вскрики. — И да и нет, Симус. Их прибыло около двухсот пятидесяти человек — и это много. Они не являются волшебниками в нашем понимании — у них нет палочек, что служат проводником, но всё же они владеют магией и используют её посредством своей крови и крови мёртвых соплеменников. Они верят, что поедание человеческой плоти — это путь к просветлению и усилению магических способностей. Андаманцы используют свою силу для проведения чёрных ритуалов и церемоний на протяжении многих веков. Это тьма, что не имеет ничего общего с цивилизованным волшебным миром, — Ремус очень серьёзен и взволнован, что передаётся и всем присутствующим. — Их магия извращена, перекручена, испорчена — и до этих пор была заперта, применяемая только на островах. — Святой Мерлин… — Симус в этот раз озвучил коллективные мысли. — Что они могут? — Гарри потирает свой шрам, и от этого жеста мои руки дёргаются в его сторону в желании перехватить его ладонь и сжать в поддержке. — Это неизвестно никому, кроме самого Волдеморта, очевидно, — глаза Люпина обводят ребят и останавливаются на мне. — Наш информатор не смог добыть данных сведений — они содержатся в глубочайшем секрете, что наталкивает на мысль о том, что Волдеморт боится утечки информации. — Или о том, что он вконец свихнулся. Страх липкой субстанцией разливается по моему телу, просачивается на поверхность кожи и испаряется ядовитым облаком, чтобы вновь попасть в мой организм при следующем вдохе. Держи себя в руках. Не дрожи. Он в порядке. Он будет в порядке. — Орден созывает всех волшебников, что могут воевать, начиная с шестнадцатилетнего возраста, — я в недоумении взираю на Люпина, размышляя о том, что, возможно, мне послышалось. — Но это же дети, — Джинни вскрикивает, поднимаясь на ноги. — Их осознанно отправят на убой, словно животных. Не послышалось. Несколько пар глаз впились в бывшего профессора в неверии и отрицании, ожидая услышать опровержение или хоть что- нибудь, что может вывести из шока. — У нас нет другого выхода, — Люпин, не в силах выдержать коллективное осуждение, опускает глаза. — Мы остались один на один с Волдемортом. Другие страны придерживаются нейтралитета, вам это известно. — Если я одолею Реддла — всё остальное решится само собой, — усталый голос Гарри — единственное, что нарушает повисшую тишину. Мы зависаем, каждый в своих мыслях, нехотя принимая сложившуюся ситуацию, и я не представляю, что сейчас чувствует Гарри — у него нет даже возможности совершить ошибку — он либо убьёт Волдеморта, либо умрёт сам, и его смерть повлечёт за собой непоправимые последствия. Ремус доводит до нашего сведения очередную дежурную информацию, говорит о скором возвращении Дина Томаса из Северной Ирландии, куда его отправили с несколькими аврорами для проверки очередного убежища Волдеморта — исключительно для того, чтобы убедиться, что там нет живых пленных. С некоторых пор необходимость охотиться за Реддлом, выискивая его, опираясь на мизерную информацию — отпала. Нам известно, сколько людей в его армии, сколько инферналов он создал, какое количество акромантулов придёт к нему на помощь в финальной битве, и сколько великанов перешло на его сторону. Несложно догадаться, откуда у Ордена столь точные цифры. И когда ребята покидают гостиную — я остаюсь с Ремусом наедине. Он достает длинную прямоугольную коробку и, не сокращая дистанции, скользящим движением направляет предмет по лакированной поверхности стола в мою сторону. — Я рад, что ты с нами, Гермиона, — он смотрит испытывающе, но в его взгляде нет ни осуждения, ни подозрения. Это вселяет в меня уверенность. — Спасибо, я тоже рада вернуться, — собираю в себе всю смелость и решаюсь. — Сэр, как… как он? Под ногтем указательного пальца возникает вспышка боли, и я только сейчас понимаю, что скребла металлическую заклёпку на своих штанах. Люпин вздыхает и садится на край стола, с противоположной от меня стороны — правильное решение, сэр. — Он в порядке, Гермиона — выдвинул ряд условий, конечно, но все они выполнимы. Удивлена ли я тем, что Драко попытался извлечь максимум выгоды от сделки с Орденом? Ответ очевиден. — Одно из его условий — запрет на твоё участие в спецоперациях, Гермиона, — Люпин говорит это с опасением, ожидая от меня соответствующей реакции. Но я спокойна. Я никак не реагирую на это требование Малфоя — потому что это не было неожиданностью. — Он потребовал Непреложный Обет? — Нет, сказал, что доверяет слову человека, что был профессором, под защитой которого находилось сотни детей, тем самым заставив меня чувствовать себя не в своей тарелке. Усмехаюсь, хмыкая — типичный Малфой. — Сэр, я хочу увидеться с ним, — эта просьба легко срывается с моих губ. Люпин поднимается и отходит в сторону, пряча от меня взгляд. — Не допускать твоей встречи с ним — тоже одно из его условий — он обозначил его весьма чётко. Вот как, Драко. Вот как… Сжимаю губы и тупо пялюсь на стол, услышав слова Ремуса. Мои руки крепко сжаты, глаза опущены, и когда капли разбиваются о мою кожу — я с усилием заставляю себя разжать пальцы. — На это условие Обет так же не был наложен. Ремус кладёт на стол мою же записку, в которой обозначены координаты коттеджа отчима Забини, и я, не поднимая головы, практически выжигаю дыру на этом клочке пергамента. — Наша встреча состоится через два дня в шесть вечера. Он уходит, а я так и продолжаю сидеть в одиночестве, рассматривая записку и думая о том, что Драко не желает меня видеть. Но уже слишком поздно, Драко. Слишком поздно, чтобы я в это поверила. Подтягиваю к себе коробку и, открыв её — обхватываю пальцами новенькую волшебную палочку. Без выраженной рукояти, напоминающая ветку виноградной лозы, которую по спирали оплетают маленькие листочки. Сердечная жила дракона внутри — я уверена в этом. Когда мои дрожащие пальцы полностью сжимают древко, и магия во мне стремится в эту палочку, ища выхода — я плачу. Но в этот раз от радости. *** Эти две ночи я не могу нормально спать — я ворочаюсь, сминая постель, скидываю с себя одеяло, чтобы через пять минут опять натянуть на себя. Нервное напряжение, что сковало моё тело, никак не отпускает, сердце, что бьётся в тревожном ритме, никак не успокаивается. В итоге измучавшись вкрай — зажигаю несколько свечей и достаю мантию Драко, что висит в моём шкафу, подальше от любопытных взоров. Я прикасаюсь к рукавам, что обнимали его руки, оглаживаю центральный шов, что прилегал к его спине, притрагиваюсь к воротнику, что контактировал с кожей на его шее. Возможно, я больна, не скрою. Но я болею им и не желаю исцеления. Мне не нужны лекарства от моей болезни, я прошу ещё. Вжимаюсь лицом в ткань и глубокими вдохами вбираю в себя его запах, что становится с каждым днём более приглушённым. Я умираю без него. И признаю это. Я сдалась этой смертельной болезни, сдалась. У неё серые глаза, с серебряным отливом — холодные в своей ярости и обжигающе горячие в своей страсти. Моя болезнь прекрасна в своём проявлении — упрямая, дерзкая и нежная в своих прикосновениях. Меня лихорадит от неё на протяжении стольких лет, и я знаю, что не смогу излечиться. Это как пытаться удержать ладонями небосвод, чтобы не дать темноте наступить. Как парить в невесомости, пытаясь почувствовать свой вес. Невозможно. Я устала. Я так устала. Устала не иметь возможности быть близко к источнику своей болезни. *** Я не готовилась к встрече с ним, правда. Я не наколдовала песочные часы, что отмеряют время к шести, не меряла нервно шагами свою комнату, не игнорировала Джинни, что принесла мне ужин. Я не ждала. И когда писк зачарованных часов разорвал мои нервы на маленькие проводки — я не ожидала этого, потому что не смотрела вот уже час на песок, что медленно перетекал из одной стеклянной колбы в другую. Вдох. Выдох. Аппарация. Мягкий свет бросает тени на холодную, промёрзлую землю, обещая поделиться своим теплом, обманывая лишь. Решимость горит в моей груди, и я направляюсь внутрь коттеджа уверенным шагом. Но как бы там ни было — дверь открываю тихо и стараюсь быть как можно незаметней. Прохожу мимо гостиной и замираю напротив кухни, что находится за закрытыми дверями, куда именно сейчас я упираюсь взглядом. Гул мужских голосов доносится из закрытого помещения, но я не вслушиваюсь — стою напротив, подперев стену, и жду. Жду, и чем дольше ожидание — тем неуверенней я себя чувствую, но отступать уже поздно, да и я не из тех, кто так легко сдаётся, разве нет? И когда дверь с громким, неестественно громким для этого дома скрежетом открывается, выпуская присутствующих — не дышу. Распахиваю глаза, окунаясь в серость глаз напротив, и не могу пошевелиться. — Малфой, дай пройти, ты чего застыл? — Тео, недовольно ворча, обходит Драко и, прослеживая направление его взгляда, неприлично хмыкает, и это, видимо, его привычка. — Нотт, давно не виделись, как жизнь? — говорю скороговоркой и задним умом понимаю, что моя попытка вести светские беседы выглядит весьма плачевно. — Ага, конечно, — и это всё, что я удостаиваюсь получить от Нотта, прежде чем Забини и Ремус обходят застывшего Драко. Я не смотрю в их лица, не пытаюсь понять их реакцию на своё появление — мне неважно. Я полностью, целиком и абсолютно сосредоточена на парне, что смотрит на меня с непонятным коктейлем эмоций в глазах. — Привет, Грейнджер, рад, что ты в порядке. — Спасибо, Блейз, — всё же отрываюсь от Малфоя и перевожу внимание на Забини. — Спасибо за всё. Он кивает мне в ответ и, бросая взгляд на Драко, закатывает глаза, покидая коттедж следом за Ноттом и, возможно, за Люпином, так как я не замечаю присутствия Ремуса, хоть уверена, что он выходил из кухни вместе с парнями. — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — он нарушает тишину, застывшую между нами испуганной маленькой птичкой, что боится взмахнуть своим крылом. — Хотела увидеться с тобой. — Почему? — Ты спрашиваешь меня, почему я пришла к тебе? Серьёзно? — Я просил, чтобы ты не приходила. — Я не могла не прийти. Прерываю этот глупый диалог и отталкиваюсь от стены, сокращая расстояние. Так близко, что мой выдох достигнет его лица, если я приподнимусь на носочки. Настолько близко. — Что ты чувствуешь ко мне? — пройдут годы, лето сменит осень несколько раз, а время замедлит свой бег, но вопрос останется неизменным. — Ты не отпустишь меня, ведь так? — он смотрит, а я еле могу удержать свои руки, что так и стремятся взлететь и потеряться в его волосах. — Не отпущу, — только правда, голая правда. — Никогда не отпущу. Он отстраняется от меня так резко, что я от неожиданности делаю шаг назад и, поднимая в недоумении глаза, вижу, как он зол. Нет, не зол — взбешён. — Не отпустишь? — он смеётся, и смех этот — колючий и холодный, рассекающий мои внутренности. — Ты говоришь, что не отпустишь, говоришь, что не могла не прийти, но удивительная вещь, Грейнджер — именно я был тем, кто постоянно искал встречи с тобой все эти годы — несмотря ни на что, я всегда искал тебя, — он буквально разделывает меня своими похолодевшими, острыми глазами. — Чтобы в очередной раз выслушать, какой я ужасный человек. Я чувствую онемение от его слов и ужас от того, что все его слова имеют основания быть высказанными мне в лицо. — Драко… — И я выслушивал твои претензии — ел их, как овсянку на завтрак и, несмотря на это, всё равно возвращался, — он подходит и хватает мой подбородок, не позволяя вырваться из крепкого захвата. — Но ты ни разу не спросила, как я. Не поинтересовалась, как я живу во всём этом ужасе, что окружает меня, Грейнджер. Я пытаюсь вставить хоть слово в эту тираду, но Драко перемещает руку и сжимает мою челюсть, чтобы не дать говорить. — И сейчас, после стольких потерь, когда на горизонте маячит конец всему, ты говоришь, что не отпустишь? Сейчас? — он издаёт не верящий смешок. — Как я и говорил, ты — дура с суицидальными наклонностями. Мне и обидно, и стыдно за себя в одночасье — и эти эмоции клубятся в моих глазах. Я делаю усилие и вырываюсь из захвата, не встречая сопротивления с его стороны. — Ты не знаешь, что я переживала — я пыталась забыть тебя, задавить всё это, — я ударяю себя в грудь кулаком, смаргивая слёзы. — Хотела извлечь тебя из себя, разве ты не понимаешь?! Каждое твоё появление наносило мне вред, Драко — резало меня очередным напоминанием о том, чего мне никогда не получить, — я смотрю на него сквозь призму слёз, что искажает его облик. — Не осуждай меня за то, что я пыталась исцелиться. Не осуждай. Моё дыхание сбоит, грудь ходит ходуном, а сама я умываюсь злыми слезами. — Что изменится, если скажу, Грейнджер? — он в обычной своей манере связывает меня глазами, не позволяя двигаться, и немного успокаивается. — Если скажу, что чувствую к тебе — что изменится? — Ничего не изменится — но я ничего и не потеряю, — и это чистая правда, потому что я перестала бороться сама с собой — сдалась. Громкий выдох, что покидает его лёгкие. Нервный поворот головы в сторону. Бегающий взгляд по стенам коридора. Глубокий вдох и резкий шаг ко мне. — Я люблю. Люблю тебя до безумия, поняла? Он не даёт времени ни на ответ, ни на осознание сказанного, накрывая своими губами мой рот и врываясь языком. Его губы горячие, как я и помню. Его руки такие же сильные, а волосы на ощупь, как и раньше — мягкие. Моё несчастное сердце громыхает в груди, бьётся так сильно, так яростно. Я мычу ему в рот, пытаясь сказать что-то, донести некую мысль, но, как только он отстраняется от меня — не могу воспроизвести ничего, кроме его имени. Я не в силах сформулировать предложение — все мои мысли в голове рассыпались, словно порванные бусы по полу. — Драко, — вдыхаю его имя. — Драко, — выдыхая. И он снова возвращается ко мне. Опять прижимает, гладит и когда подхватывает мои бёдра — я с готовностью обнимаю ногами его талию, крепче схватив за шею. Я не знаю, каким образом он добирается до спальни, ни разу не споткнувшись — я растворяюсь в своих ощущениях настолько, что не замечаю даже, как он поднимается на второй этаж. Мои руки лихорадочно шарят по его телу, сдирая одежду, попутно лишаясь своей. И когда я чувствую своей голой кожей прохладный воздух — прихожу в себя. Его глаза. Они обнажены, оголены настолько сильно, что я задыхаюсь от этого зрелища. В серых радужках я вижу боль, что плещется в океане отчаяния и сокрушения. Этот океан бушует, бьётся волнами неистово, смывая потемневшей серостью всё на своём пути. Но там, в глубине, под толщей пенистой горечи я вижу кое-что ещё. Тоску и потребность, привязанность и нетерпение. Я вижу нежность, что серебряной змейкой прошивает все эмоции этого мужчины, скрепляя их, соединяя ласковым касанием, отображая блики обожания в его глазах. Я так люблю его. Так сильно, что не могу об этом говорить. Взмахом палочки он зажигает множество свечей, и комната наполняется ярчайшим светом, что практически слепит мне глаза. — Не бойся, хорошо? — он оставляет россыпь поцелуев на моём лице и мягко толкает на кровать. Я ничего ему не отвечаю — я просто не могу сосредоточиться ни на чём другом, кроме его прикосновений. Он нависает надо мной и лёгкими касаниями, словно пёрышком, проводит пальцами по моей коже. Он наклоняется, целуя правую часть моего лица — веко, скулу, уголок губы. Мне остаётся лишь лежать и принимать его прикосновения, впитывать в себя его ласки, вбирать его нежность. И когда его губы мягко, практически невесомо, касаются побелевшего шрама на моей груди — в уголках моих глаз скапливаются слёзы. Я закусываю дрожащую губу в тот миг, когда его рука очерчивает мои рёбра, чтобы повторить этот путь губами. Он лечит мои раны. Стирает своими прикосновениями чужие следы. Он исцеляет меня собой. Руки обхватывают талию, и большие пальцы оглаживают тазовые косточки, а губы аккуратно, тихонько так, как будто бы несмело, оставляют поцелуи на моём животе, вокруг пупка. И когда он, не сдержавшись, судорожно выдыхает, прижавшись лбом к моему животу — слеза, не сумев остаться непролитой, покидает глаза тоненьким ручейком, скатываясь по виску и прячась где-то в моих волосах. Я понимаю, кому предназначены эти поцелуи…. Поднимаю руку и опускаю ладонь на светлую макушку. Я глажу его волосы, разделяя боль, забирая половину этой муки себе, чтобы ему не кололо так сильно, не резало. Когда он поднимает голову, подтягиваясь выше, к моему лицу — белки его глаз покрасневшие и воспалённые, но я не даю ему утонуть в скорби и сожалении, что мелькает потрёпанным клочком в его глазах — я целую его. Я вкладываю в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою привязанность и свою жизнь. Потому что он и есть моя жизнь. Оглаживаю сильную спину, ощущая руками шероховатость мелких шрамов, которых раньше там не было, сжимаю его плечи. Когда он приподнимается в очередной раз, пытаясь разорвать поцелуй — я поднимаюсь вслед за ним, чтобы через мгновение, всё же, уронить голову обратно. Он возвращается туда, где остановился в прошлый раз — к моему животу. Мелкие, короткие поцелуи на поверхности моих бёдер заставляют развести ноги в потребности получить больше этих ощущений, продлить этот миг, зависнуть в нём. В тот миг, когда его губы льнут ко мне, а язык ныряет в мою влажность, задевая кончиком комок нервов — я запрокидываю голову вверх, выгибая спину до хруста, и опускаю лишь тогда, когда сильная ладонь надавливает на меня, вынуждая опуститься. Он не дразнит, не стимулирует клитор — просто целует, припадая ртом, но это действие заставляет сжиматься пальцы на ногах и разгоняет кровь по моим венам, что с шумом бьёт в моих висках. Дорожка быстрых поцелуев на внутренней стороне бёдер, и его лицо напротив моего, а тело — между согнутых моих колен. Когда он, напряжённо всматриваясь в моё лицо, направляет член — я замечаю его беспокойство и волнение. Я не желаю видеть эти эмоции на его лице и поднимаю руку, разглаживая нахмуренные брови и складку между ними. — Не надо, Драко. Я знаю, что это ты со мной — я вижу только тебя и никого больше. Только ты, — коротко целую его губы. — Только ты. Он выдыхает рвано и двигается мягко, вбиваясь не спеша, смакуя каждое проникновение. Я позволяю закрыть себе глаза и раствориться в этих ощущениях, вбирать его в себя, дарить себя ему. Сейчас мы неделимы. Единое целое. Само понимание того, что я обнимаю его, вгоняя в кожу короткие ногти, наверняка оставляя следы, чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела и ощущаю его внутри себя — возносит меня на такую высоту, что я не могла и вообразить. Моя любовь сплетается с его любовью, объединяя мою мягкость с его твёрдостью, его силу — с моей уязвимостью, создавая нечто настолько великое, непостижимое, непревзойдённое…. И это нечто познать дано всего один раз в жизни, а может, раз лишь в сотни лет бессмысленных существований. Я замираю на самом краешке, едва дыша, и когда его голос доносится ко мне сквозь тягучий, наполненный лишь сбившимся дыханием, воздух — я устремляюсь вниз. — Любимая... Я разлетаюсь, распыляясь криком, что наполнен его именем, создан его действиями — и этот крик призывает последовать за мной, сделать шаг в пропасть и упасть, разбиваясь. Вместе со мной. Он изменяет темп движений, ускоряясь и вбиваясь жёстче, вынуждая меня упереть руку в изголовье кровати, чтобы удержать своё тело от его напора. Я принимаю его вес, когда он, всё еще находясь во мне, толкается лениво, догоняя последние вспышки собственного удовольствия. Мои руки скользят по его спине, пока он, зарывшись в мою шею, приводит в норму своё дыхание. Он скатывается с меня, и я моментально ощущаю холод, пронзивший влажное обнажённое тело, но это проходит в тот момент, как только Драко притягивает меня в свои объятия и мягко целует в лоб, укрывая нас одеялом. Он тянется к волшебной палочке и одним взмахом тушит все свечи, погружая комнату в ночную тишину. Я так и не могу уснуть, потому что не могу позволить себе быть вдалеке от него. Пусть даже во сне. Я прислушиваюсь к своему телу и разуму, понимая, что ни на один, даже крошечный миг перед моими глазами не появился тот, кто причинил мне боль. Я не подумала о нём, не вспоминала и не видела его лица в облике Драко. Я знала, кто со мной, и осознавала, что он делает с моим телом — более того, я хотела этого. Николасу не удалось превратить Драко Малфоя в монстра, что появляется в моих глазах всякий раз, когда он подходит ближе. Николас сломал меня, но не разрушил. Ему не удалось разрушить Гермиону Грейнджер. Я прижимаю ладошку ко рту, чтобы не разбудить Драко своими всхлипами — всхлипами облегчения и осознания собственной целостности. Возможно, Николас и уничтожил некие части меня, стёр их своей жестокостью, но моя основа осталась неизменной, нетронутой и неприкосновенной. Мои плечи подрагивают от лёгкого смеха, что приходит с этим осознанием, и я прикрываю рот ещё сильнее. Лишь успокоившись, в конце концов, понимаю, что дыхание Драко, характерное для спящих людей, изменилось ещё тогда, когда я выпуталась из его рук и развернулась в другую сторону, чтобы предаться размышлениям. Я невольно вспоминаю момент, когда увидела его плачущим, и понимаю, что сейчас он делает для меня то же, что и я сделала для него тогда — оставляет наедине со своими мыслями, раздумьями и выводами — даёт мне необходимое личное пространство. Разве можно сильнее влюбиться в человека, уже любя до этого? Перевожу дыхание и разворачиваюсь обратно на своё место — в его объятия, утыкаясь носом в его грудь, обнимая за пояс. И находясь на границе между сном и реальностью — чувствую, как он прижимает меня к себе крепче. *** Он уходит ранним утром, когда солнце едва освещает предрассветное небо, окрашивая низкие тучи приглушённой охрой. Мы не прощаемся с ним, не говорим громких слов любви, не заверяем друг друга в скорой встрече. Я говорю, что буду приходить сюда каждую среду, а он не говорит ничего. Он просто целует меня так, что я ощущаю в себе то, что, думала, уже растеряла по кусочку на своём жизненном пути, а остатки раздала добровольно, оставшись с пустотой в руках. Я чувствую надежду. *** Пережёвывая на ходу бутерброд, направляюсь в свою комнату, чтобы попрактиковаться в заклинаниях и древних проклятиях — необходимость оттачивать свои навыки вызывает такую сильную потребность во мне, как и то, что мне для жизни необходимо дышать. Я уже две недели нахожусь взаперти на площади Гриммо, не имея возможности, а если смотреть правде в глаза — разрешения Малфоя выходить на задания — не то чтобы в этом была необходимость — в последние дни наступило затишье. Затишье, что предзнаменует собою начало грядущих событий, что поставят окончательную точку в этой войне. Мы либо победим, либо сгинем на веки вечные. Драко не появился в прошлую среду, и я прождала его до наступления темноты, наблюдая из окна за нарастающими тенями, что пожирали собой весь дневной свет, набирая силу и плотность, накрывая собой землю и скрывая собой зло, что затаилось в тёмных переплетениях. Тьма сгущается над нами — она буквально ощущается подушечками пальцев, оседает на кончиках волос, отравляет воздух и давит, давит… Мне понадобилось около трёх попыток, чтобы заставить себя выйти на улицу и суметь собраться с мыслями, чтобы во время аппарации меня не расщепило — настолько я чувствовала тьму на поверхности своей кожи. Он в порядке, Гермиона. Просто не смог прийти. Он в порядке — ты бы знала, будь это не так. Захожу в комнату и застываю на полпути, выныривая из своих беспокойных раздумий. Гарри, что всё это время избегал меня — стоит посреди комнаты, всматриваясь в меня сквозь прозрачные линзы очков своим зелёным взглядом. Неловкость застывает студёным воздухом, что концентрируется в неловкой напряжённости меж двух людей. — Привет, — между нами не должно быть никаких неловкостей — это неестественно для нас. — Привет, — он прочищает горло, и голос его хриплый. Он нервно переминается с ноги на ногу, и я практически вижу, как он берёт своё самообладание в руки. — Я хотел навестить Рона, ты пойдёшь со мной? — вот так просто. Облегчение, невесть откуда снизошедшее на меня, заставляет улыбнуться этому парню, что расслабляется при виде моего посветлевшего лица. — Конечно, пойду, конечно. И его ответная улыбка придаёт красок этому хмурому дню. Мы аппарируем прямо у могилы Рональда, и я успеваю заметить в выражении лица Гарри настороженность и опасение. Не понимая, что могло вызвать такую реакцию, оборачиваюсь и застываю, не в силах даже сглотнуть. Возле каменного прямоугольного надгробия, что покрывает место, где нашёл свое последнее пристанище Рональд Уизли, в паре метров, возвышается крошечный земляной холмик. Он маленький — не более полуметра в диаметре, и белоснежный нефритовый камень венчает его основание, сверкая серебристыми жилами, что внедрены в него самой природой. Я не могу оторвать своих глаз от этого вида и не контролирую свои слёзы. Я не способна говорить, спрашивать, отвечать. Я могу лишь только слышать голос Гарри за моей спиной. — Когда ты пропала и мы не знали, жива ли ты, — его голос дрожит, а может, это ветер, искажает звуки, — я обратился в Мунго и добился, чтобы после медицинских исследований мне отдали его. Подбородок дрожит предательски, но глаза не отрываются от маленького импровизированного надгробия. — Это эгоистично, но я просто не мог жить дальше, зная, что, если ты не вернёшься — у меня даже не будет места, куда я могу прийти и поговорить с тобой, — Гарри срывается на последнем слове и умолкает на мгновение. — А он — единственное, что осталось от тебя, и я не мог оставить его, понимаешь? Рваные выдохи взлетают в окружающую пустоту, нарушая своими колебаниями почтенную тишину этого места. — После твоего исчезновения я приходил сюда довольно часто и разговаривал с тобой. С тобой и Роном, — он опять умолкает ненадолго. — Я… прости меня, Гермиона. Прости, что не уберёг тебя. Резко разворачиваюсь и бросаюсь в его объятия, уже не сдерживая своих рыданий и не приглушая силу своих всхлипов. Я плачу по тем, кого потеряла и всё ещё могу потерять. Я рыдаю по своему другу, который перенёс не меньшие потери, чем я сама. А ещё я плачу от того, что могу вот так стоять и обнимать его, не прячась, не скрывая слёзы и свою боль. Отстраняюсь слегка и, улыбаясь сквозь солёную влагу, стираю и его слёзы, что он быстро смаргивает, пытаясь скрыть от меня. — Тебе не за что просить прощения, Гарри — это не твоя вина. — Если бы не Малфой, — он выдыхает фамилию Драко, заставляя меня внутренне собраться, — я бы больше не увидел тебя. Гарри потирает шрам, и я перехватываю его руку, сжимая ладонь. — То, что он переметнулся, не очень обрадовало нас. Конечно, мы нуждаемся в информации, и после Снейпа было бы величайшей глупостью отказаться от помощи с той стороны, но Гермиона — принять его было сложно. — Я понимаю это, Гарри, но… — Но если бы не он, то я бы потерял тебя, — он смотрит на меня, и в его взгляде крутится столько эмоций, что не разобрать. — Да благодаря этому его поступку я готов простить, что угодно — задушить его в своих объятиях и вечно рассыпаться в благодарности. — Не думаю, что Малфой добровольно упал бы в твои руки, Гарри, — я улыбаюсь ещё шире. — Хотя не могу не признать — ты весьма привлекателен. Он посмеивается со мной, и это чувствуется так нереально — искренний смех на могиле павшего в бою друга — мы снова втроём, вот только один из нас стал воспоминанием, что вечно будет жить в наших сердцах. И когда смех стихает, Гарри вглядывается в моё лицо. — Так… Ты и Малфой… — он пытается понять, насколько сильна моя привязанность. — Да, Гарри — я и Малфой, — и это всё, что я могу ему сказать. Не вижу смысла скрывать от Гарри что-либо, но и обнажать свою душу тоже не хочу. — А я-то думал, почему он убил того Пожирателя, что хотел пустить в тебя Аваду? — пазл в его голове, наконец, складывается в общую картину. Я вижу, как ему неудобно, и у него наверняка имеется куча вопросов, но он не набрасывается на меня с ними, не пытает словами, не требует объяснений — и в этом весь Гарри — мой друг. Опять кидаюсь в его объятия и когда чувствую как его руки сжимают меня крепче — понимаю, что буквально только что нашла ещё один кусочек, что с мягким щелчком вернулся на своё место — склеивая осколки моей души… *** Среда, и я снова нахожусь в коттедже Забини, нервно меряя шагами гостиную в надежде хотя бы в этот раз увидеться с Драко. Сегодняшняя ночь измотала меня настолько сильно, что я прямо-таки чувствую тяжесть мешков под глазами от хронической усталости. Я поспала около часа — если можно назвать попытки вырвать своё сознание из холодных лап леденящих ужасов, что душили меня, царапая горло острыми когтями, полноценным сном. Я должна успокоиться, прийти в себя и собраться воедино, но для этого мне нужно увидеть Драко. Мне необходимо прислониться к нему, обхватить руками его талию и прижаться к груди. Я нуждаюсь в том, чтобы услышать мерные стуки его сердца и убедиться, что моё отзывается в такт — это значит, что всё в порядке. Мы в порядке. Мне не понадобится много времени — достаточно лишь пары минут — просто увидеть, обнять, почувствовать его, и тогда я снова смогу жить — до следующей среды. Но его всё нет и нет. Я давлю в себе нарастающее беспокойство, и это уже стало моей привычкой — подавлять в себе плохие мысли по поводу его отсутствия. Подпрыгиваю на месте и, не удержавшись, выпускаю испуганный визг, когда слышу звук аппарации на улице. Он пришёл… Не собираясь тратить драгоценные секунды на ожидание Драко — бросаюсь к двери и несусь в сгустившиеся сумерки. Но в одно мгновение спотыкаюсь, едва не упав, будто натыкаясь на невидимую стену, что внезапно выросла передо мной — как преграда, которую я не в силах преодолеть. Блейз хватает меня за руки и сбивчивым шёпотом бросает слова мне в лицо. — Грейнджер, срочно вызывай Люпина, — он сжимает мои предплечья, не контролируя силы своего захвата, причиняя боль. — Драко уличили в связи с Орденом, — Забини судорожно переводит дыхание и продолжает. — Его казнят публично через три дня. Он шепчет, рвано выдыхая слова, что должны оседать тайной на моей коже — не допустив, чтобы ветер подхватил их и донёс до нечестивых ушей. Но для меня всё иначе. Всё не так. Слова Забини громким криком бьют по моим ушам, рассекают кожу на моей груди ровным вертикальным порезом, вскрывают клетку рёбер и проникают в самый центр моего сердца — чтобы вытянуть ещё бьющийся орган из груди и сжать так сильно, чтобы осталась кровавая, порванная оболочка по итогу. Его казнят публично через три дня.