Моя история

Я сижу в гостиной коттеджа и обвожу глазами тех, кто явился на тревожный вызов Ремуса Люпина: Макгонагалл, Грюм, Тонкс, Кингсли, Уизли — все главы отрядов Ордена. Рука Гарри сжимает мою ладонь, но я не чувствую его тепла — я вся превратилась в слух. Я слух и ничего, кроме информации, не воспринимаю — исключительно сухие факты. Группу с Дином Томасом захватили в плен — дыши, Гермиона. Их пытали, и Дин, под зельем правды, рассказал о связи Драко с Орденом — не паникуй, не паникуй. Так как ему было известно только об этом — Нотту и Забини удалось избежать участи Малфоя. Что стало с аврорами? — Они мертвы. Где сейчас Драко? — В темницах Мэнора, что на данный момент закрыт даже для приспешников Волдеморта. Нарцисса заперта в своих покоях, и это всё, что известно о ней Забини. Волдеморт собирается казнить Драко там же, где он и родился — в собственном поместье — я не оставлю это, я так просто не оставлю. Тёмный Лорд собрал свою армию и готов наступить в любой момент. Итак, нам известно, где появится Реддл, когда и в какое время. Тишина на мгновение заполняет раскалённый напряжением воздух, как будто предоставляет возможность полностью осознать — это шанс. Или победа, или конец. Прямо сейчас, перед моими глазами разрабатывается план, обсуждаются риски и строятся предположения — но среди всего происходящего, среди выкриков, споров и правильных решений, что буквально через миг бракуются, как неправильные, для меня важнее всего одно: пробраться в Малфой Мэнор. Я как будто упала в широкую реку — вот так, с разбегу, с размаху — настолько глубокую, что лишь темнеющая синева виднеется под моими ногами. Я барахтаюсь в окружающей меня, не имеющей предела, безмерной толще воды, но мои движения не рваные, не паникующие — я слой за слоем сдираю с себя одежду, что тянет меня камнем вниз. Я избавляюсь от всего, что неважно, ненужно. И задирая голову вверх — я вижу солнца лучи, что пробивают водную гладь, вижу неба цвет, что застилает взор, куда ни кинь взгляд. Я устремляюсь на поверхность — плыву, болтая ногами, загребая воду своими руками, широко раскрыв глаза, и когда я выныриваю из глубин — делаю глубокий вдох кристально чистого воздуха. Я буду бороться. Я продолжу дышать. Как только встаёт вопрос о способах проникновения в защищённый магией крови особняк — я с готовностью озвучиваю то, о чём подумала в ту же секунду, как только услышала о Драко. — Добби, — все присутствующие пытливо смотрят на меня, безмолвно ожидая объяснений. — Только эльфы-домовики могут пройти сквозь магическую защиту, таким образом он сможет перенести несколько человек. Если он сделает это один раз — никто не заметит колебания магии. Я не позволяю себе утонуть в отчаянии, не разрешаю своим мыслям пуститься в вольный полёт и нарисовать в моей голове то, что я видела в своих кошмарах. Я не позволю этому случиться — даже если мне придётся умереть — я не позволю, чтобы Драко у меня отобрали. Он — мой. Поэтому никаких истерик, слёз и жалости к себе. Сила. Отвага и храбрость. Спустя пять часов долгих разговоров, споров и ссор, у нас на руках есть план нападения. Добби перенесёт меня, Гарри и Симуса в темницы Малфой Мэнора. Блейз и Нотт должны будут ликвидировать охрану, и когда мы доберёмся до Драко — он снимет защиту, чтобы Орден смог проникнуть на территорию поместья. Ремус, бросив на меня быстрый взгляд, говорит о необходимости найти Нарциссу и вывести её из Мэнора — что ж, на это условие явно наложен Обет. Если нам не удастся добраться до Драко — и это предположение заставляет меня сцепить крепче зубы и сжать руку Гарри до протестующего шипения — чары снимет миссис Малфой. Блейз и Нотт должны будут найти её, освободить и оправить порт-ключом в убежище. Я, Гарри и Симус с помощью мантии обязаны разведать обстановку, определить количество людей и сообщить об этом Патронусом. Ремус обращает свой взгляд на Гарри, и не нужно произносить никаких речей, слов и предложений. Если появится возможность — Гарри не должен упустить её. Не должен упустить Волдеморта. Кто-то из них умрёт — никаких увёрток, попыток обмануть судьбу — это Пророчество, и хоть я не особо верю в Прорицания — даже мой скептицизм уступает под напором событий, что уже произошли согласно предсказаниям. Следующие три дня навсегда останутся в моей памяти как размытое пятно, как запотевшее стекло, сквозь которое можно увидеть лишь очертания, лишь намёки. Я глотала каждую ночь зелье без сновидений, хоть и поклялась раньше перестать это делать — слишком велик соблазн пристраститься. Но мне нужны были силы — мой организм должен был быть крепким, а не разваливаться от усталости, даже не дожив до начала операции. Я должна быть отдохнувшей, чтобы суметь спасти его. И если для этого нужно ввести зелье себе в вены ржавой иглой — я бы пошла на это не раздумывая. Меня не трогали причитания Молли, я не разделяла общее напряжение и нервозность — я закрылась от всего, что могло меня отвлечь от своей цели. Я вытянула свои воспоминания о событиях при битве за Хогвартс и поставила пузырёк в общее хранилище, потому что если я умру — они должны узнать, что сделал в ту ночь Драко для всех нас. Они должны знать, кто спас не только студентов, членов Ордена и педагогический состав школы — а и самого Гарри Поттера от неминуемой гибели. Я не могла позволить клейму Пожирателя Смерти проникнуть в личность Драко Малфоя — не могла. Я готовилась к самой важной битве в моей жизни. И если целью Гарри была смерть Волдеморта, то для меня — жизнь Драко. И вот я здесь, в темницах Малфой Мэнора, провожаю взглядом маленького ушастого эльфа, что обнимает Гарри за ногу и смотрит на меня огромными влажными глазами перед тем, как аппарировать прочь. Нет никаких мотивирующих речей, что я так часто наблюдала во время просмотров маггловских фильмов, нет рукопожатий и долгих проникновенных взглядов «мы вместе, и мы победим» — ничего из этого. Мы просто молча следуем вглубь тёмных коридоров, надеясь, что наше прибытие осталось незамеченным. Мы спешим, но наши шаги тихие и мягкие — осторожные. Ноги несут по длинным коридорам, и я пытаюсь не заглядывать в камеры, что располагаются в одну линию — чтобы заключённые не могли видеть друг друга. Приглушённый Люмос впереди — и я выдыхаю с облегчением — Нотт стоит, окружённый темнотой, словно сияющий ангел света. Во рту пересыхает, и палочка в моих руках начинает дрожать. Я сейчас увижу Драко — освобожу его, вылечу все раны и оставлю его себе. Что бы с ним ни произошло, какие бы увечья ему ни нанесли — я позабочусь о нем. Я заберу его и спрячу от чужих глаз и нечестивых рук. Отогрею своим теплом, исцелю своими поцелуями, и будь что будет. Но когда я, практически сдерживая себя от того, чтобы не обогнать Симуса, в нетерпении подхожу к камере — понимаю, что парень, находящийся в четырёх стенах — не Драко. Это Дин Томас, и я не верю тому, что вижу. Тошнота подкатывает к моему горлу, слёзы мгновенно застилают глаза, и я даже не реагирую на то, как Симус больно задевает меня плечом, чтобы я не мешала ему пройти внутрь. Камера маленькая, без окон, окружённая толстыми каменными стенами, и лишь свет от наших палочек освещает эти мшистые стены, пугливым зайчиком перескакивая с одного каменного свода на другой. Дин сидит, привалившись в полумраке, и его руки залиты кровью, что поблёскивает тёмным глянцем под светом Люмоса — его пальцы изогнуты под неестественным углом, а ладони размещены на полу, вдоль его тела. Ноги вытянуты в идеально ровную линию и расставлены. Одежда же порвана, и я трусливо отвожу глаза от разодранной рубашки, что висит клочьями, не понимая — это ткань болтается, порезанная на ремни или это ошмётки его кожи. Лужа крови под телом Томаса разбавлена, судя по запаху, мочой и экскрементами — и кровь продолжает покидать его тело, сочась из раны в брюшной полости, которую я не могу принудить себя разглядеть. Я давлю свои рыдания, не позволяю себе испустить хотя бы всхлип. Но когда Симус дрожащей рукой поднимает палочку выше — я не сдерживаю себя и позорно прячу лицо в плечо Гарри, что застыл возле меня, не издавая ни одного звука. У Дина Томаса выколоты глаза — это ясно по окровавленной полоске ткани, что прикрывает зияющие пустотой глазницы. На его щеках засохли кровавые дорожки, что пропитали повязку и, не сумев удержаться в переплетениях ткани, продолжили свой путь вниз по смуглой коже. — Кто здесь? — Дин не говорит — это лишь тень его голоса. Он даже не шевелится, будто выброшенный в тёмный закуток мастерской неудачный плод работы кукольника, что собран из кусочков древесины, а суставы скреплены шарнирами, да вот только крепления оказались бракованными — никак локти да колени не сгибаются. — Дин, это я, Симус, — Финниган трясётся и голос его тоже. — Держись, дружище — мы заберём тебя отсюда, хорошо? Симус протягивает руку к Дину, и я хочу подбежать ближе, перехватить его ладонь и закричать, чтобы он не трогал парня, потому что Томасу и так больно, но, кажется, Финниган и сам это понимает, уронив руку беспомощно. — Я пришёл сюда, как только смог — доступ для нас открыли всего час назад, — Тео говорит сиплым голосом, опустив голову. — У меня были некоторые проблемы с устранением охраны. — Где Забини? — Гарри звучит отрешённо, монотонно, лишь побелевшие пальцы на древке да немигающий взгляд, направленный на Дина, выдают его истинное состояние. — Он сейчас пытается добраться к миссис Малфой. — Драко? — это уже вопрос от меня. — Его увели до того, как я пришёл, — Тео нервно сжимает губы. — Он сейчас у отца, а казнь проведут через двадцать минут на участке возле леса, на юго-запад от особняка. Господи, у нас мало времени… Я не спрашиваю, ранен ли Драко, в каком он состоянии и что с ним сделали — эта информация вредна для меня сейчас, и я отсекаю все эмоции, которые могут дестабилизировать моё состояние. — Гарри, Гермиона? — голос из камеры заставляет нас вернуться к Дину, и я делаю несмелый шаг в эту комнату смерти, слыша за собой осторожную поступь Гарри. — Да, Дин — это мы, — Гарри присаживается на корточки рядом с Симусом, а я же… я просто стою, не в силах контролировать поток слёз, способная только освещать дрожащим Люмосом это проклятое место. — Простите меня, простите, — Дин срывается, и мужские рыдания отбиваются диким эхом от влажных стен и улетают в темноту коридора. — Я не выдержал — я предал всех, я предал вас. — Дин, никто не может сопротивляться зелью правды — ты не виноват, — отчаянный голос Симуса заглушает плач парня, и он опять рефлекторно поднимает руку, чтобы подкрепить свои слова тактильным контактом — но вовремя спохватившись, зажимает пальцы в кулак, зависнув над плечом своего друга. Всё, что есть в этой камере — это запахи смерти, боли и отчаяния. Они витают в спёртом воздухе, закручиваясь в маленькие спиральки с заострёнными кончиками, впиваясь прямо в сердце и ввинчиваясь, входя всё глубже, раздирая всё больнее — оставляют раны, что будут истекать отравленной кровью. — Ты не предатель, ты — Дин Томас — отважный гриффиндорец, прекрасный друг и один из самых смелых людей, которых я встречал на своём пути, — Гарри уверенно произносит эти слова, твёрдо и убеждённо — потому что это правда, это действительно так. Дин издаёт приглушённый всхлип, и его губы — это единственное, что осталось подвижного в нём. Кроме крови, медленно покидающей его тело. — Это всё, ребята, так ведь? — горечь и смирение. — На этом мой путь заканчивается. — Не говори так, не смей! — мы вытащим тебя… — … это была честь — быть в вашей команде… — … закрой рот, Томас, не смей… — … и я благодарен, что познал истинную дружбу в своей короткой, но, дракл меня раздери, такой яркой жизни… — … нет, твою же мать, не смей… — Симус, захлопнись, и сделай для меня кое-что напоследок, — мне кажется, что Дин даже умудрился повернуть голову в сторону дрожащего Симуса, а может быть, мне показалось, так как мутная вода в моих глазах искажает действительность. Дин замолкает, позволив повиснуть своему последнему желанию в воздухе. Симус встаёт на колени, прямо в красную лужу крови, что в приглушённом свете — всего лишь поблёскивающая влажность, и свет Люмоса обнажает его мокрые щёки, выставляя напоказ — но кому до этого есть дело? — Не проси меня об этом, — он рычит сквозь стиснутые зубы в несогласии. — Не смей просить… — Не заставляй меня умирать в муках… Мне больно, Симус — я не выдерживаю, — и это последнее, что он говорит, переводя дыхание, не пытаясь более быть сильным. И когда я покидаю камеру, прикусив свой кулак до такой степени, что могу почувствовать собственную кровь, слышу тихий голос Симуса — он спокоен, ласков в своей мужественности и твёрд в своём намерении. — Авада Кедавра. Я не плачу — просто продолжаю бежать за Ноттом, всё ещё впиваясь зубами в кожу своей руки… Симус настигает нас у выхода из подземелий — его брюки в багровых пятнах крови Дина Томаса — и он не очищает их… Под мантией-невидимкой наша троица проскальзывает во внутренний двор, и я не рассматриваю главную гостиную с огромным камином. Нотт пропадает в глубинах особняка, безмолвно кивнув на прощание. Холодный воздух врезается в мою разгорячённую кожу и кусает мокрые щёки. Снег падает мелкими снежинками, кружа в воздухе, и ложится стылым покрывалом, пытаясь укрыть тёмное тело земли. Но я не чувствую в себе холода — мои мышцы скованы, тело находится в постоянном напряжении, как перед прыжком, а разум сконцентрирован лишь на одном — Драко Малфое. Мы едва помещаемся под мантией Гарри, что весьма негативно влияет на наше передвижение — мы то и дело наступаем на ноги друг друга, и острые локти больно ударяются о рёбра идущего рядом. Небо затянуто низкими серыми тучами, а грунт неприятно чавкает под ногами, и хоть заглушающие чары работают в полную силу — неприятных ощущений от мешанины мерзкой жижи не избежать. Мы идём вслед за приземистым волшебником преклонного возраста, что неторопливо, шаркая своими тяжёлыми башмаками пробирается через лесистую часть владений Малфоев. Вздрагиваю, когда слева от меня проносится молоденькая девушка с яркими рыжими волосами и, обгоняя старого волшебника, на ходу проговаривает: — Мистер Грейден, поторопитесь — иначе пропустите всё. Дыхание сбивается, пальцы сгибаются в нервно выгнутые когти, а сердце стремится выпрыгнуть из груди, чтобы броситься быстрее ветра к тому, чья жизнь сейчас висит на волоске. — Гермиона, успокойся, — едва слышный голос Гарри приводит меня в чувство, но я всё равно стараюсь ускорить шаг и с облегчением выдыхаю, понимая, что парни подстраиваются под меня. И когда ряды деревьев редеют, демонстрируя огромный, пересечённый оврагами заросший пустырь — я готова ко всему, что меня сегодня ожидает. Здесь, среди густо разросшихся, почерневших от холода, сорных трав, в зарослях полыни и репейника, в безлиственных кустах бузины возвышается деревянный помост с прямоугольным каркасом над ним. Мои зубы стучат друг о друга, подбородок трясётся, а рука, что держит палочку, взлетает вверх с намерением уничтожить эту конструкцию, но Симус перехватывает вовремя мой локоть и с силой прижимает к рёбрам. Эшафот с раздвижным полом поднят настолько высоко, что нет сомнений — это сделано для того, чтобы казнь была ещё более унизительной, позорной — оскорбляющей древнейший чистокровный род. Два вертикальных столба и горизонтальная балка меньшей длины и диаметра, что крепится на вершину этих деревянных брусьев, вызывают липкий страх во мне. Это чувство — чувство нарастающего ужаса, заставляет онеметь корень языка, чтобы горьким потоком перелиться в глотку, обосновавшись в желудке свинцовым шаром по итогу. Виселица. Это виселица. И когда я осознаю, что задержала дыхание и не свожу глаз с мерно покачивающейся верёвочной петли — зрение плывёт, а я спотыкаюсь о собственные ноги. И это приводит меня в подобие хоть какого-то чувства. Его хотят повесить… Если бы кошмары имели свойство воспроизводить звуки — я уверена, что именно сейчас в моих ушах звенел бы адский смех, разрывая барабанные перепонки, кромсая хрящи в мелкую крошку и уничтожая последние остатки моего разума. Это всего лишь сны, Гермиона, всего лишь сны… Они, те кто пришёл добровольно или вынужденно сюда, как на спектакль, собираются в толпу и, не смея открыть свой рот, чтобы был слышен их голос — тихо перешёптываются между собой. Стервятники. Трусы. Низкие существа, готовые отдать на растерзание единственного наследника рода, что входит в Священные двадцать восемь. Лицемерные выродки, орущие во всю глотку о важности сохранения каждой капли чистой волшебной крови — сейчас трусливо жмутся один к другому, пряча свои лица, не смея поднять глаза. Меня трясёт от ярости, но я рада чувствовать её — что угодно, только бы не страх. Я не потеряю его. И когда на деревянном помосте внезапно клубится туман тьмы, приобретая очертания человеческого тела — нервное возбуждение волной катится по всей толпе. — Чёрт возьми, — ругается Гарри. — Он может аппарировать на территории — я должен… — Мы должны дождаться, когда Нарцисса снимет защитные чары, — рычание Симуса мало чем напоминает человеческую речь. — Он прав, Гарри — ещё рано, — я всеми фибрами души желаю забрать отсюда Драко, но понимаю — нас всего трое против огромной толпы. Как только тёмная мгла рассеивается, оставляя за собой шлейф искр, дыма и зловония — я едва сама сдерживаю себя от разоблачения. Волдеморт предстаёт на помосте, словно король перед своими подданными. Его одеяние, словно царская мантия — широкая, длинная, тянущаяся — так и норовит зацепиться за каждый выступ и собрать в свои складки всё больше и больше пыли. Его руки сложены перед собой, и кончики грязных, почерневших у основания длинных ногтей цепляются между собой, не позволяя пальцам создать идеальный треугольник. Он обводит снисходительным взглядом запуганно-почитающую своего Повелителя публику и растягивает тонкие губы в мерзкой улыбке, демонстрируя свои гнилые зубы. В миг, когда Волдеморт в идеально отточенном жесте взмахивает рукой и возле него материализуется ещё один человек — весь фокус моего внимания смещается. Драко Малфой является на всеобщее обозрение, сидя на коленях, но его голова гордо поднята, и хоть на ней и надет льняной мешок — не смей паниковать, Гермиона, то был лишь сон, всего лишь сон — и он не может прожечь присутствующих серым взглядом — я уверена — его глаза пылают несломленной гордостью. Я здесь, любимый, я пришла… Он обнажён по пояс, и чувствительная кожа приобрела практически синеватый оттенок — она сплошь покрыта мелкими ссадинами, но открытых ран я не замечаю — никаких кровавых сгустков. Его руки связаны за спиной обычной бечёвкой, но спина не согнута, не сгорблена — она прямая, демонстрирующая непокорность, непоколебимость и своенравие. Потерпи ещё немного, и я заберу тебя отсюда… Низкий голос заполняет пространство, пугая стайку птиц, что обсела ветки ближайшего дерева за моей спиной, но я ни на миг не отвожу глаз от Драко, и моя рука подрагивает в нетерпении. — Несколько дней назад мы раскрыли ужасный заговор, столь мерзкий, что даже говорить об этом тошно, — Волдеморт обводит толпу глазами, но у меня возникает ощущение, что он смотрит прямо в душу каждого присутствующего. — Этот молодой человек — гордость Волшебного Мира, единственный наследник древнего рода — попытался свергнуть вашего повелителя, — толпа ахает, будто только сейчас стало известно, с какой целью их сегодня собрали здесь. — Вы скажете, а как же суд? И будете правы, — Реддл наигранно прикладывает руку к груди, демонстрируя сожаление и раскаяние. — Но предателям суд не положен. Кто знает, что за безумие им двигало — нам неведомо, — голос Тёмного лорда набирает силу, проникая в каждое трусливое сердце. — Сам он себя не оправдывает и не кается. Мы умоляли его облегчить свою совесть, но он держит рот на замке. Раз он ничего не объясняет, не признаёт и упорно хранит молчание — что ещё нам остаётся? Он предал нас, предал тех, к кому принадлежит. И сегодня, в назидание всем, он понесёт своё наказание, как маггл, как низшее существо — как те, кому он отдал свою верность, — Волдеморт заводит руку под свою мантию, и я вижу волшебную палочку в его руках. Мне не нужно разглядывать древко, чтобы понять — оно принадлежит Драко. — Раз уж предатель опустился до уровня грязнокровок, то у него нет никакого права на волшебную палочку, — и этот сукин сын одним лишь движением разламывает древко, что с неестественно громким хрустом разваливается на две части, испуская тонкую дымку магии из полого основания. Драко не кричит, не дёргается в приступе ментальной боли, что прошивает его тело от последствий уничтожения проводника его магии — лишь еле видимая дрожь прокатывается по его телу, вторя звуку ломающегося древка. — Никакой жалости к предателям крови, — Реддл показательно выбрасывает части палочки вниз, и в очередной раз режет змеиным взглядом толпу, и кто-то в первых рядах вскрикивает, вторя ему. — Никакой жалости к предателям крови. Понадобилось лишь пара повторений из первых рядов и несколько коротких секунд, чтобы сборище этих слабоумных трусливых людишек в один голос скандировали, словно какой-то проклятый гимн, эти слова. Мерлин… И когда явно удовлетворённый своим выступлением Реддл поднимает свою палочку вверх — тело Драко насильно поднимается во весь рост, и верёвка обматывается вокруг его шеи, завязываясь в узел, создавая петлю. — Симус, — мой голос сух, и, кажется, в нём слышен скрежет металла, — Ты должен отправить Патронус, как только сбросим мантию — мы не можем больше ждать. Когда деревянные доски под связанными щиколотками Драко разъезжаются в стороны — я сбрасываю мантию и бросаю режущее заклинание на верёвку и вслед за этим амортизирующие чары. Я несусь к виселице, не встречая сопротивления у застывших от неожиданности волшебников, и всполохом в моих глазах мелькает Гарри, что оказывается возле Волдеморта каким-то образом раньше, чем я добираюсь до помоста. Он кричит что-то Реддлу, хватая того за мантию и направляя палочку в лицо. Храни тебя Мерлин, Гарри, да благословит он тебя… В последний раз я вижу своего лучшего друга в тот момент, когда они с Волдемортом растворяются в чёрной дымке — мы даже не попрощались, и мысль о том, увижу ли я его ещё, мелькает на задворках моего разума, чтобы быть поглощённой другими, не менее насущными проблемами. Морсморде освещает зелёным ядом потемневшее небо, и этот знак призыва затягивают тёмные тучи — слишком быстро, слишком неестественно. Всё происходит так быстро, что я элементарно не успеваю сообразить, оценить и проанализировать ситуацию. Влетаю под деревянный помост и бросаю в Драко согревающие чары, прежде чем разрезать сковавшие его тело путы, и замираю, боясь подойти к нему, страшась его реакции на моё появление — хоть умом и понимаю, что не должна испытывать такие эмоции — но я не могу контролировать это. Он с остервенением стягивает с головы мешок, выплёвывает тканевый кляп изо рта и с омерзением сбрасывает верёвку, что до сих пор болтается на его шее. И когда я смотрю на кожу, что ниже его подбородка — едва ли могу удержать своё тело в вертикальном положении. В верхней части шеи, в косом направлении проступает бурое, с мелкими канавками повреждение, что характерно для погибших через повешение. Но в данном случае это, скорее, синяк, чем полноценная странгуляционная борозда — и этот факт, несомненно, приносит мне облегчение, как бы странно это ни звучало. Малфой поднимает на меня свои серые глаза, буквально вжираясь в моё лицо — и я только в этот момент осознаю, что он жив. Он жив — его бездыханное тело не раскачивается в воздухе, чтобы позже быть магически прибито в главной гостиной собственного дома, над камином — в назидание, в предупреждении. Льняной мешок сорван и сброшен с его головы — нет крови, что пропитала ткань, сделав плетения нитей твёрдыми и несгибаемыми от количества жидкости, впитанной ими. Его торс хоть и в ссадинах, но кожа целая, и нет явных ран, что кровоточат настолько давно, что свернувшаяся кровь багровыми сгустками покрывает тело. Бросаюсь к нему навстречу, впечатываюсь в его тело, практически сбивая с ног. Мои руки обхватывают плечи Драко, и я не могу заставить себя перестать плакать. Это как узнать, что ты болен, и, возможно, эта болезнь неизлечима — смертельна, и ты в ожидании необходимых анализов живёшь в постоянном напряжении, сдерживаешь свои эмоции и пребываешь в некой прострации. Но когда весть о том, что ты излечишься — ты будешь жить — доходит до твоего измученного разума — ты отпускаешь себя, даёшь волю подавленным эмоциям — ты рыдаешь от счастья и обещаешь ценить свою жизнь так, как не ценил до этого. И сейчас, шаря руками по холодной коже этого парня — я рыдаю от облегчения, от осознания того, что он стоит передо мной, дышит одним воздухом со мной. Он жив. Сильные руки обхватывают в крепкий обруч мою талию, сжимая практически до боли — до невозможности вдохнуть, и не в этом ли счастье? Когда не можешь вдохнуть, находясь в Его руках. Я слышу, как в груди Драко рождаются звуки, что, вибрируя, поднимаются и вылетают в воздух словами. Он призывает домашнего эльфа, приказывая принести ему палочку Нарциссы, рубашку и обувь — всё это время я не отрываю лицо от груди Малфоя, игнорируя властные нотки при обращении к эльфу, сцепив свои руки в замок за его спиной. Крики и хлопки аппараций вокруг нас бьют по ушам огромным бронзовым колоколом, предупреждая, напоминая — это ещё не конец. Это лишь начало. Чувствую, как за моей спиной появляется эльф, и сама себя принуждаю отпустить Драко, чтобы он смог одеться. И когда я оборачиваюсь — эльфа уже нет. Перевожу глаза обратно к Драко, нервно сжимая пальцы и перебрасывая палочку с одной руки в другую. Он в мгновение ока обувается и, едва успев выпрямиться — делает шаг в мою сторону, обхватывая ладонями моё лицо, пристально смотря в мои глаза. — Грейнджер, я очень зол на то, что подвергла себя опасности, но я был бы идиотом, если бы предположил, что ты будешь отсиживаться в безопасности и не высовывать свой веснушчатый нос, — он быстро целует кончик моего носа, вливая в меня галлон животворящей энергии. — Но я тебя прощу, если ты выживешь, поэтому будь добра сделать это, хорошо? Он просто невыносим, но я согласна пообещать ему всё, о чём бы он ни попросил — лишь бы был рядом. — Не за что, Малфой, — имею в виду его спасение, но он всего лишь приподнимает бровь, и я выдыхаю смиренно. — Хорошо, Драко. Хорошо. Мне хотелось бы простоять здесь вечно, просто смотря на него, но время против нас. Хлопки множественных аппараций вынуждают выйти из деревянного укрытия, и я вижу прибывших членов Ордена, невольно обращая внимание на волшебников из числа отряда Сопровождающих — тех, кто занимался эвакуацией сквибов в министерские убежища. Нарцисса открыла доступ в Малфой Мэнор. Тёмная мгла затягивает горизонт, и я слышу звуки боевого гонга, что летит впереди тех, кто ещё не появился из тьмы. Я чувствую вибрацию от гулкого, густого звука своей кожей и внутренними органами — я не могу оторвать глаз от клубящегося марева, от того, что скрывается за ним. Стая воронов, громко каркая, проносится над нашими головами дышащей и трепещущей тучей, закрывая багровый небосклон. Режущий слух, рваный, отчаянный крик птиц предвестником смерти оседает на промёрзшую землю, накрывая чёрным саваном первых павших и нависая в ожидании конца над теми, кто ещё жив. Они выступают из тумана, стройными рядами вышагивая навстречу. Я обвожу взглядом бескрайнее поле и вижу, как волшебники Сопротивления занимают позиции в боевой готовности. Мои глаза скользят по старым, закалённым в Первой магической войне, волшебникам, что занимают ведущие расположения — впереди, вскинув палочки в зажатых кулаках. Я вижу сквибов, с решительными лицами, что искажены напряжением, яростью и жаждой вырвать свою жизнь из лап чудовища, спасти свой род, дать надежду своим детям и внукам — пусть даже и ценой собственной жизни. В их руках мечи и луки, а за плечами колчаны со стрелами, ножны закреплены ремнями на ногах, и блеск металла тусклым светом отражается от глаз глядящего. Они охотники, они лесорубы, но каждый из них держит в руках оружие с такой уверенностью, что не каждый волшебник сможет так умело держать свою палочку. Мои бывшие однокурсники, мои друзья — моя семья — с пылающим взглядом, чёткими движениями и горящими сердцами устремляются вперёд. К свету сквозь тьму. Волшебники, сжимающие волшебные древки в руках с лимонового цвета повязками на плечах, распределились среди тех, кого им, несомненно, придётся спасать от смерти, получи они ранения. Эти волшебники тоже воины, они тоже борются — за каждую жизнь, что попадает в их целительские руки. Кентавры выступают из необъятной лесной чащобы, окружённой болотами, чтобы рассредоточиться среди сквибов и волшебников — они возвышаются среди мелких двуногих, источая свирепое стремление уничтожить, затоптать, стереть с лица земли. Великаны во главе с Хагридом занимают фланги передовых позиций покачивая в руках дубины, огромные, тяжёлые и с толстой корой — словно древние деревья в лиственном лесу. И юные волшебники, те, кто должен сидеть за партами Хогвартса и вбирать в себя знания, шутить над лекциями мадам Стебель и ревностно охранять полученные очки своего факультета. Они должны влюбляться, сплетничать, поедая Рождественский пудинг, и кричать слова поддержки игрокам в квиддич. Они не должны сейчас стоять на дрожащих ногах с бледными лицами, сжимая сильно-сильно свою палочку в повлажневших руках, шептать бескровными губами молитвы и повторять заклинания. Они должны жить, а не умирать. Они должны видеть сотни рассветов, а не наблюдать последний закат. Так не должно быть. Это неправильно. Несправедливо. Сколько из них переживёт эту ночь? Сколько уйдёт после? Что будет с выжившими, если Волдеморт победит? Зло наступает. Оно трещит громкой поступью сотен существ, протяжно воет десятками голосов оборотней. Слепые тролли, ведомые Пожирателями, словно собаки на поводке, грузно передвигают свои толстые, покрытые сочащимися язвами ноги, размахивая руками, нелепо дёргаясь. Но не это пробуждает липкий в своей тревожности страх в душах — мы видели, знаем на что способны эти существа — нам известны все их способности, предел их возможностей, но вот могущество щуплых, невысокого роста темнокожих людей, что мелькают среди этого хорошо нам знакомого войска — проходит тонким лезвием по неприкрытым гребешкам психики, задевая нервы, вынуждая те рваться, не выдержав напора острого клинка. Они босы и безоружны — лишь бусы постукивают на их шеях, создавая этот звук вследствие столкновения мелких жёлтых человеческих костей, что нанизаны на потемневшие нити, напоминающие высушенные жилы. Андаманцы прячутся за спинами более сильных и вооружённых соратников — но это не более чем уловка. — Грейнджер, держись рядом, чтобы я мог тебя видеть, — Драко говорит сквозь зубы, не сводя глаз с горизонта. Но я, в отличие от Малфоя, смотрю прямо на его профиль. Мои глаза скользят по спинке его носа, прослеживают изгиб его губ и застывают на подбородке с проявившейся за последние дни светлой щетиной. Моё сердце сжимается в щемящем спазме боли от мыслей, что завтра может и не наступить. А я ведь так и не сказала, что люблю его. Не сказала, как сильно и насколько глубоко. — Драко… Он перебивает меня одним резким поворотом головы и, видимо, замечает в неприкрытых глазах мои признания. Драко резко выдыхает, качая головой, словно сбрасывает наваждение. — Сейчас не время и не место, Грейнджер, — он отворачивается, но я ловлю его предупреждение. — Держись рядом. — Но… Я не успеваю договорить, потому что в нашу сторону летит первое проклятие и весь мир вокруг приходит в движение. Все чувства и эмоции, страхи и переживания отходят на второй план — эти вещи блокируются мозгом и запираются на замок, ликвидируются на время — за ненадобностью. Я превращаюсь в бесчувственное создание, которым движут низменные инстинкты выживания и самосохранения. И я убиваю всех, кто стоит на моём пути — я несусь вперёд, рассекая палочкой воздух и выкрикивая проклятия, что взмывают ввысь. Я не чувствую ни боли, ни жалости, ни сострадания — не позволяю себе отвлечься — во мне горит жажда уничтожения. Но какая-то часть меня, та, что больше не принадлежит мне — следит за молодым аристократом, следующим за мной по пятам — прикрывая спину, сбоку — блокируя летящие в меня проклятия. Он словно дикий зверь ворвался в бой, яростно разрывая, вспарывая, убивая, расплёскивая во все стороны кровь и кишки, и в серых его глазах сияет дичайшее удовольствие. Он исчезает из поля моего зрения. И появляется снова. Но он всегда поблизости от меня. Я вижу, как горные тролли машут шипастыми битами, снося орденовцев, растаптывают волшебников, что появляются на их пути, и летящие снопы проклятий не останавливают этих существ — наоборот, те становятся ещё более свирепы. Вслед за огромными, вонючими тушами троллей, что расчищают путь своими телами, длинными колоннами движутся Пожиратели, размахивая палочками, прячась за троллями, как за живым щитом. Внезапный взрыв подкидывает моё тело в воздух, и на короткий миг я чувствую себя невесомой и лёгкой — в моей голове пустота, а своего тела я не ощущаю. Я успеваю сделать вдох, и это примитивное движение оглушает пустоту во мне, привнося некие звуки, что нарастают, превращаясь в лязг, что отдаётся в ушах, и кроме этого нарастающего звука я ничего не слышу. Сила притяжения тянет вниз ставшее вдруг бренным тело, и я падаю, ударяясь о твёрдую землю, не успев сгруппироваться. Судорожно хватаю воздух и слегка поворачиваю голову вбок, сместив обзор. Веки открываются и закрываются, разрешая глазам найти Драко. Он лежит на огромном бревне столетнего дерева, что уже потеряло свои крепкие ветки, расплатившись ими со временем, выторговав себе подобие жизни, но сам ствол достаточно крепок, чтобы пролежать на этой земле ещё десятки месяцев, прежде чем начать превращаться в труху. Его голова опущена, и он уткнулся лбом в шершавую кору, а руки безвольными плетями свисают вниз. Едва превозмогая боль в позвоночнике, пытаюсь подняться, и когда с четвёртого раза мне это удаётся — левую лодыжку прошивает жгучим огнём боли. Сжимаю крепче палочку в руке, а зубы во рту и направляюсь, хромая, в сторону Драко, но, когда моё внимание привлекает движение справа — волна страха поднимается во мне. Тролль движется в нашем направлении, люто разметая всех и вся на своём пути, а орденовцы попадают под смертельные лучи Непростительных, падая один за другим. Сложно сказать, что заставляет разум вдруг сложить части головоломки в единое целое. Я думаю, что людской дух достоин самой высокой оценки. Как и тело, он стремится вернуться к здоровому состоянию. Как организм борется и старается победить болезнь, так и у нашей души есть особая способность к восстановлению. Угнетённый дух чувствует причинённый ему вред и знает, когда это может стать необратимым. Если нанесённая рана слишком велика, наш дух закрывает её своеобразным коконом, так же как тело оборачивает кистой инфицированный участок и таким образом получает время, чтобы набраться сил для выздоровления. Для некоторых людей это время так никогда и не наступает. Некоторые так и остаются навеки сломленными. Моим коконом был Драко Малфой. Некоторые считают видения другим миром. Мы не знаем, так ли это, потому что в видениях нет физической реальности, которую мы могли бы опознать. Видения как будто живут в другом измерении, которого волшебники так и не открыли и не особо испытывают доверия — я так уж точно, спросите Трелони. Я вижу мою прошлую жизнь. Я смеюсь и гоняюсь за бабочками, что сама же и создала, но я не ловлю их, потому что кто же хочет поймать бабочку в кулак? Они слишком хрупкие, слишком чувствительные — они как маленькие дети — не хотелось бы сломать им крылья. С такими драгоценными вещами нужна постоянная бдительность и осторожность. А я уснула на посту. Я не была бдительной и потеряла свою драгоценность, так и не познав её тяжести на своих руках. Я — горе. Я вижу Рона. Он сверкает своей белозубой улыбкой и греет меня теплом своих голубых глаз. Его волосы торчат в беспорядке, а руки никак не могут найти себе места. Он ушёл. Я — потеря. Я в гроте, вокруг меня низшие из мужчин, они вскрывают мою сущность и разбрасывают по земле то, что её составляло. Остаётся только оболочка женщины, мешок кожи с костями, и — ужас, Мерлин — как ужасно смотреть на себя со стороны, когда всё, что ты знаешь о себе, вырывается и уничтожается, а ты теряешь контроль не только над телом, но и над собственным разумом — тебя насилуют в самом глубоком и жестоком смысле этого слова, но… Я — злость. Я этого не заслужила. Я вижу Драко — он двигается во мне, ласково гладит моё тело — и страстная похоть перемежается с подозрительностью, противоречивые эмоции превращаются в яд, а противоядие содержится в поцелуях этого же сероглазого аристократа, невыносимого в своей притягательности. Я — женщина, познавшая любовь. Я вижу Николаса — он зовёт меня по имени и считает меня недостойной воровкой чужой магии. Я не такая. Перед моими глазами Дин, рыдающий, ослеплённый, умоляющий облегчить его страдания. Я вижу муку на его лице и следы пыток на его теле — и я становлюсь местью. Но я не горяча, отнюдь. Я — холодная месть, смертельный лёд. Это как вспышка. Во мне, опустошённой женщине, есть место, которого не могут коснуться. Я есть нечто большее, чем думала раньше. И это нечто у меня не может отнять никто и никогда. Сломить меня не удастся. Я не сдамся. Я сильная. Я ни за что не исчезну до тех пор, пока не получу то, за чем пришла. Я могла потеряться на время, но я никуда не исчезала. Кто ты, чёрт возьми, такая? С судорожным резким вздохом мои глаза распахиваются — я словно оживаю после того, как умерла и меня положили в гроб. Я — Гермиона Грейнджер. И я вернулась. — Clamabo te aquam ad adiuvandum me. Hoc malum discute velut in eremo miracula venti. (Призываю тебя, вода, на помощь мне. Развей это зло, как в пустыне ветра развевают миражи). Кто-то смутно знакомый кричит позади меня, зовёт, призывает, но я не реагирую на этот зов. Я отдаю себя во власть стихии, произнося древнее заклинание, подкрепляя намерение вычерченными рунами, что впитывают в себя мой магический отпечаток, приводя его в действие. Моя душа холодная — я плоть воды. Она струится по моим венам, течёт в моих жилах, наполняет сухие впадины моего тела, превращая их в озёра. Мы — единое целое. Мы — это пышная зелень травы, тугие колосья пшеничных полей, и шелест вековых лесов. Мы — это жизнь. Рука взмывает ввысь, направляя кончик древка в небеса, раскачивая круговыми движениями, набирающими ускорение. — Pudicitiam tuam omnem in via sua abluat turba. (Твоя чистота да смоет на своём пути всю чернь). Проклятия летят на меня со всех сторон, но эти вспышки не достигают моего тела, не прерывают мой ритуал — потому что я неожиданно оказываюсь в центре круга, что создан живыми людьми, отбивающими атаки. Когда мой взгляд цепляется за светловолосую макушку — он в порядке, он в порядке — среди этих людей — я одёргиваю себя и погружаюсь в ритуал, отдавая себя полностью. Воздух вокруг меня сгущается, исходит рябью — он набирает плотность, притягивая к себе капли, что тяжёлыми слезами покоились на оставленных осенью сиротливых листьях. Туман сизым облаком нависает над моей головой, и это облако увеличивается, напитываясь влагой, словно раковая опухоль пожирая здоровые клетки организма, оно стягивает воду, высушивая ботинки, выпаривая капли пота на лицах и вытягивая влагу из кроваво-грязного месива, что под нашими ногами. — Esto mihi telum, mea vindice gladius (Стань моим оружием, стань моим карающим мечом). Туман надо мною рассеивается, трансформируясь в лёд. Я слышу скрежетание замёрзшей воды, что переходит в состояние льда за считанные мгновения. И когда я бью свободной рукой по основанию палочки, что устремлена вверх — пласт льда надо мной раскалывается на сотни острых сталактитов, поблёскивающих в сумерках, ярких, холодных, смертоносных. Я кричу в предупреждении и, опуская, вытягиваю руку с палочкой перед собой, слыша при этом, как сверху нечто тяжёлое следует за моими действиями. Быстрым шагом, не обращая внимание на участившееся сердцебиение и ноющую боль в лодыжке, покидаю круг, практически выплёвывая последнюю часть заклинания… — Vulnera et imbres. (Пронзи их тёмные души). … и резко опускаю палочку вниз. Я чувствую, как истощается моя магия с каждым ударом ледяного копья. Я должна выдержать до удара последней глыбы, до последнего пронзённого сердца. Шум в ушах нарастает, смешивая в себе крики поверженных троллей и вопли отступающих Пожирателей. Ледяной меч ударяется в живот ближайшего ко мне тролля, вспарывая толстую склизкую шкуру, и расплывается лужей под ногами существа. Тролль даже не понимает, что произошло — он недоумённо таращится на то, как из его распоротого брюха вываливаются кишки, исходя паром, с мокрым шлепком падая на землю. Он так и не понял, что случилось, когда свалился мордой вниз, чтобы никогда больше не подняться. Я замечаю нескольких поверженных туземцев и понимаю, что они тоже пали под моими чарами. Последний карающий меч — и я отшатываюсь, но крепкая хватка за локоть удерживает меня от падения. — Грейнджер, — это Драко, конечно же, это он. — Ты истощена, — он злится. — Не смей больше проворачивать подобное — ты убьёшь себя. Он говорит мне о моём выгорании, хотя сам бледен, и над его верхней губой я вижу капли проступающего пота. Мои глаза улавливают мелкую дрожь его тела, и я уже готова огрызнуться и одновременно проверить его состояние, как вспышка света разделяет нас, откидывая в разные стороны. Его рука соскальзывает с моего локтя, и я теряю его. Я бегу по лесу, и мои кроссовки скользят по влажному мху, предоставляя прекрасную возможность упасть и переломать себе обе ноги. Вокруг меня ни одной живой души, и отсутствие хоть каких-либо звуков заставляет некий тугой склизкий комок зашевелиться в груди. Впереди меня — стена из высоких деревьев, тёмных в своей густоте, и я бегу к ним в надежде спрятаться в их широкой тени. Синий клочок ткани, застрявший в трухлой дыре лежащего кедра, заставляет меня остановиться — моё сердце бьётся быстро, как будто в горле, а в правом боку проявляется покалывающая боль. Я упираюсь руками в колени, стремясь перевести дух, чтобы продолжить свой бег, и одновременно с этим разглядываю привлёкшую меня… перчатку? Да, это перчатка — синяя детская перчатка. Недоумённо хмурясь, поднимаю этот совершенно неуместный в данном месте предмет и растерянно верчу в руках. Ветер завывает где-то высоко-высоко — в кронах деревьев, будто сотню младенцев оставили на холоде погибать от голода. Неужели ветер может так выть? И когда он поднялся, ведь было тихо? Или это дикие звери? Что-то злобное впивается в мою спину, что-то мрачное — я чувствую ледяное прикосновение чужого взгляда, что сверлит мой позвоночник, пробирая до мозга костей. Медленно, не делая резких движений — распрямляю своё тело и неспешно поворачиваюсь, оглядываясь через плечо. Он стоит там, на расстоянии метров десяти от меня. Одетый в причудливые штанишки, что достигают колен, и короткое пальто, расстёгнутое настежь. Его лицо жутко, аномально бледное, а вокруг сухих, потрескавшихся губ, настолько обескровленных, что кажется их нет — настолько они бесцветны — расползается чёрная сетка сосудов, что паутиной оплетает его мертвенное неестественное лицо. Но не это пугает меня, заставляя стынуть кровь в моих жилах, подкашивая мои коленки, да так, что я не чувствую твёрдости под собственными ногами. Его глаза. Они ярко-голубые, насыщенного цвета — настолько холодного, что от одного прямого взгляда можно замёрзнуть насмерть. Они как две замёрзшие льдинки, что впиваются в твою кожу, да так, что сразу до четвёртой степени, до омертвения, до поражения костей и суставов. Вот настолько холодны его глаза. И шестое чувство шепчет мне, бросает подсказку боязливо и прячется сразу в глубину души. Этот мальчик лет восьми не принадлежит миру живых. Мои глаза скользят по нему, и стылые мурашки разбегаются по моей коже, распространяя свой холод по всему телу. Одна его ладошка обнажена, в то время как вторая одета в синюю перчатку. Перевожу глаза на ткань в моей руке, убеждаясь в том, что я действительно держу вторую из пары, и спустя долю секунды поднимаю взгляд обратно на мальчишку и чувствую онемение, что расползается во мне, сковывая в ледяные тиски, заворачивая в морозные объятия. Там, где только что стоял ребёнок — уже стоит низкорослая, широкотелая собака. Она застыла, не двигаясь, и голова яйцевидной формы направлена в мою сторону, а лапы широко расставлены. Собачью морду скрывает маска, что сделана в виде человеческого лица. Гиперболизированно большие губы ярко-красного цвета занимают практически всю личину — они капризно изогнуты, так, как маленькие дети поджимают губы, когда им говорят, что сладости будут только после полноценного обеда. Заштрихованный чьей-то рукой низ маски призван обратить внимание на выпуклый подбородок, что придаёт облику жуткую реалистичность. Объёмный нос с высокими ноздрями, коричневые мазки, что имитируют пряди волос, и прорези для глаз, контуры которых жирно обведены чёрной краской. Человеческий образ зафиксирован красными тесёмками на голове животного. Сквозь прорези для глаз в меня впиваются неестественные в своей голубизне глаза. Я не в силах пошевелиться, произнести хоть слово и могу только безмолвно наблюдать, как голова животного двигается волнообразно, словно незастывшее желе, но залитые голубым радужки ни на секунду не отрываются от меня. И когда собака всем корпусом заваливается в правую сторону — я устремляюсь за ней. Я пробираюсь сквозь густую чащу, проваливаясь в склизкую, холодную жижу под моими ногами — спотыкаюсь, но продолжаю идти. Неба надо мною не видать — густые деревья застилают всё вокруг. И стонут, тяжело поскрипывая в такт завывающему ветру. Я слышу, как хрустят ветки, потрескивая, будто бы в огне, но это, конечно, не от этого. Белеющая маска лежит среди гнилой листвы и грязно-серого снега, сиротливо брошенная в лесной чащобе. Перчатка, что я до сих пор держала в руке, сию минуту отброшена, а руки тянутся к искусственной личине. И когда я пытаюсь взять её — понимаю, что тесьма за что-то зацепилась, зарытая в землю. Пребывая в странном, необъяснимом смятении, я разгребаю гнилые листья и, наткнувшись на нечто твёрдое и холодное даже в сравнении с температурой воздуха — расчищаю пальцами древесный грунт. Они скользят по стеклянной поверхности небольшой колбы, размером с мой локоть, и я впиваюсь глазами в содержимое сосуда, не в силах поверить в реальность того, на что я смотрю и на происходящее в целом. В непонятном растворе, что наполняет колбу, хаотично передвигаются крошечные белёсые частицы желеподобной субстанции, что делают жидкость мутной и грязной. Я, как в трансе, вглядываюсь в стекло, чтобы разглядеть каждую деталь, каждый сантиметр, и когда мой мозг даёт определение увиденному — я немею от жуткого осознания. Пространство колбы занимает человеческий эмбрион на средней стадии развития. Маленькое тельце покрыто слизью, что не вступает в реакцию с окружающей его жидкостью. Кровеносная система, как дорожная карта — бери и проследи путь каждой вены — не прикрыта кожным покровом. Конечности не сформированы в полной мере, собственно, как и сам этот организм и кости не заполнили эту мягкость, придавая форм и выпуклостей во всех так привычным моему глазу местах. Я будто зачарована или проклята, так как не могу оторвать глаз от этой ужасающей картины, что предстала перед моими глазами. И когда я опускаю лицо, чтобы разглядеть ближе — оно распахивает глаза и впивается в меня ярко-льдистым взглядом. — Гермиона!!!!! Вскидываю голову на прозвучавший вскрик, но не могу понять, откуда доносится этот голос. И когда поворачиваюсь обратно, понимаю, что нахожусь в собственной спальне на Гриммо. Я захлёбываюсь собственной слюной, что горчит из-за разбавленного в ней ужаса, и безмолвно наблюдаю, как вязкая, прозрачная капля покидает мои губы и падает вниз. На мою кровать. На спящую меня. Внизу. Я смотрю прямо на себя, лежащую лицом ко мне — пригвождённой к потолку. Я пытаюсь пошевелиться, отодрать свои руки, что словно приклеены — но не могу пошевелить никакой частью тела, кроме как головой. Мои глаза бегают в поисках помощи, но когда я улавливаю движение внизу — раскрываю рот в немом крике. Одеяло, что накрывает моё тело, там, внизу, смещается в сторону бледной детской рукой, что выныривает из-под него, являя того самого мальчишку, что я повстречала в лесу. Его голова лежит на моём плече, а рука, сдёрнувшая одеяло, опускается на мой живот, сгребая футболку. Задирая её. Оглаживая мой обнажённый живот. И когда он фиксирует ткань под грудью и ведёт ладошкой к моему пупку — я каким-то непостижимым образом отрываю руку от потолка и тянусь ею вниз со всей мочи. Этот ребенок поворачивает голову, чтобы встретить мой взгляд и обнажить свои зубы в жутком оскале, вжимая свою ладонь в мой живот, прорывая кожу. Гипервентиляция лёгких накрывает меня в панической атаке, и я мотаю головой, закатывая глаза до белков, не способная ни двигаться, ни говорить — лишь сдавленные хрипы рваными вдохами покидают мою глотку. И когда я вновь опускаю глаза вниз — он уже стоит надо мной на коленях и вдавливает свою ладонь в мой живот сквозь разорванную пупочную область. Его руки в моей крови, сбагрены алой жидкостью, и металлический запах достигает моего носа. Я мечусь, онемевшая от ужаса, от видения происходящего — я наблюдаю, как меня потрошат. — Гермиона!!! Как маленькая ладонь цепляет край моей надорванной кожи и тянет её на себя, раздирая, создавая огромную кровоточащую дыру. — Гермиона!!! Это всё неправда — услышь меня!!! Я вижу, как влажно, перекатываясь, блестят мои кишки, они зеркально гладкие, розовые, а иногда слегка синеватые. Моё сознание отключается с каждым новым движением руки мальчика, он наклоняется и разглядывает плоды своих трудов — оглаживая пальчиками поверхность моих внутренностей, водит носом, глубоко вдыхая. — Гермиона! Посмотри на меня! Этот голос. Я знаю его. С трудом отрываясь от происходящего, поворачиваю голову в сторону и вижу Драко, стоящего возле входной двери. Головокружение не даёт возможности разглядеть его, и я едва сдерживаюсь от того, чтобы удержать голову от бессильного свисания. — Это всё в твоей голове — это нереально. Поверь, что это неправда. Я не различаю его тела и не могу увидеть его лицо — мир вокруг плывёт — я вижу только высокий, размытый силуэт. — Вернись ко мне, Гермиона. Вернись. И он исчезает. Мои губы кровят из-за моих же укусов, а в глазах пелена. Я слабею, и мой организм сдаётся. Вернись ко мне, Гермиона. Вернись. Драко. Драко. Не отпущу, никогда не отпущу… Я люблю. Люблю тебя до безумия, поняла?.. Вдыхаю через нос, игнорируя булькающий звук в моём чреве, поворачиваюсь к мальчишке и закрываю глаза. Это всё неправда. Это всё неправда. Это всё неправда…. Распахиваю веки — выбрасываю руку в ускорении и хватаю это существо за воротник. Он оборачивает своё лицо, искажённое, с огромной открытой пастью и двумя рядами зубов, острыми и зауженными на кончиках — как у акулы. Подтягиваюсь к нему ещё ближе, и уже вторая рука хватает тонкую шею, сдавливая. Приближаю своё лицо к этому демону и кричу со всей силы. Мои руки, ноги елозят по каше из снега, мокрой земли и тухлых листьев, а руки шарят в поиске палочки. Судороги пробегают по моим ногам, заставляя мышцы больших пальцев ног вытягиваться в неестественном направлении. Мои глаза устремлены в небо, где клубится мгла, и пелена смога от тёмных проклятий поднялась довольно высоко, пытаясь затеряться среди чёрных туч копоти, клочьев серного дыма и вихрей мельчайших частичек от разноцветных сполохов, вырывавшихся из волшебных палочек. Надорванные голоса, выкрикивающие проклятия, треск палочек, извергающих зелёные лучи смерти, и этот запах — жжёной плоти вперемешку с тухлой затхлостью сырого воздуха, спёртым от применения такого количества магии. — Гермиона… Резко оборачиваюсь и вижу Драко, что подпирает ствол уцелевшего чудом дерева. Я всё ещё дезориентирована и, перевернувшись на бок, ползу к нему, со свистом вталкивая воздух в свою глотку. Мои ноги не подчиняются мне, и я просто тяну их за собой, как два тяжёлых бревна. Моё тело ниже пояса онемело, и я ничего не чувствую — сплошная нечувствительная тяжесть. Передвигаюсь, грузно переставляя локти, и подтягиваю своё туловище, сопротивляясь грязи, что набирается под торсом вследствие моих движений. Драко протягивает руку, и я хватаюсь за неё ослабевшими пальцами, скользящими от смеси крови и грязи. В другой руке он держит мою палочку, и я только сейчас замечаю мёртвое тело туземца неподалёку от него. — Я думал, что не смогу достучаться, и ты не вернёшься. Думал, что потерял тебя. Он говорит, с трудом разлепляя губы и делая передышки после каждого слова. Его кожа необычайно холодна, а глаза стеклянные. Подтягиваюсь к нему ещё ближе и обхватываю лицо мокрыми пальцами. — Я шла на твой голос, Драко. Он закрывает глаза и слегка прижимается к моим пальцам, и это крошечное движение стоит ему немалых усилий, так как он не успевает подавить стон боли, что срывается с его губ. — Слушай меня, Грейнджер, — он разлепляет глаза, и его зрачки не сразу фокусируются на моём лице, хоть я и нахожусь напротив. — Туземцы проникают в разум, извлекают твои страхи и извращают их. Они перемешивают твой мозг, превращая в пудинг, пока ты сам себя не убьёшь. И даже если ты убьёшь колдуна — жертва не сможет выбраться, пока сама не поверит, что происходящее в голове нереально, — он говорит всё тише, или это крики вокруг меня звенят громче? — Найди ближайшего колдомедика и расскажи, что спасти пострадавших можно только через Легилименс. — Я приведу его к тебе, — мне не нравится его состояние. — Ты плохо выглядишь, Малфой. Он закатывает глаза, перехватывает мою ладонь и сжимает её в ставшем родным мне жесте. — Я в любой ситуации выгляжу сногсшибательно, — его хватка усиливается. — Не смей затягивать, Грейнджер — пусть сразу аппарирует в Мунго с этой информацией. Моё тело постепенно восстанавливает чувствительность, и Драко, предугадывая мои действия, протягивает мою палочку. Я хочу осмотреть его на наличие видимых ран, возможно, провести диагностику, но предупреждающий рык из его груди заставляет меня обернуться и подняться кое-как на дрожащие ноги. — Я сейчас вернусь, Драко, дождись меня — я быстро. Я не вижу Джинни, Невилла или Ханну — не уверена здесь ли они вообще. И я не могу себе позволить утонуть в переживаниях — у меня за спиной раненый Драко, и это ограничивает возможность моих передвижений. Будь я проклята, если оставлю его. Выискиваю колдомедика — молодого парнишку с недельной щетиной, и бросаюсь к нему. Мне кажется, что я лечу как почитаемый Роном Нимбус. Но на деле же едва передвигаюсь. Моя палочка нагревается от неустанно выпускаемых проклятий в сторону туземцев, что, как пиявки, присасываются к волшебникам, отравляя их разум. Столько людей, столько юных волшебников… Волшебник с лимонного цвета повязкой как раз пытается обездвижить бьющегося в конвульсиях парнишку лет семнадцати, и я, перекрикивая общий шум, как можно короче и информативней передаю сведения. Я настоятельно требую, чтобы он вернулся и помог Драко, при этом машу рукой в направлении Малфоя — как бы он ни пытался скрыть своё состояние — я понимаю, что ему плохо. Волшебник кивает, подняв большой палец вверх в маггловском жесте, объясняя, что понял меня, и, наконец, аппарирует с исходящим пеной изо рта мальчишкой. Моё тело, словно привязано ниточкой — тянется, требуя вернуться к Драко, и я, превозмогая боль, отбиваясь и убивая, иду к нему. Моё зрение тускнеет, и я жмурюсь сильнее, чтобы восстановить его. Ноги спотыкаются о нечто, и я, не сумев удержать равновесие — падаю ничком на землю. Это Луна. Луна Лавгуд. Она лежит на спине, широко открыв голубые глаза, всматриваясь в высь, будто пытаясь разглядеть кусочек синевы сквозь тёмный смог и сравнить — насколько схож оттенок в её глазах с цветом неба. Её светлые, практически белые волосы — словно нимб рассыпались вокруг головы — вот только запачканы кровью и грязью. Мне остаётся только упереться лбом в её ладонь, что впечатана чьим-то ботинком в землю, и безмолвно рыдать. Но я не могу позволить себе этого — предаться скорби. Мне нужно к Драко. Поднимаю голову и сжимаю губы, чтобы не дать разъярённому вскрику повиснуть в воздухе — из чёрного дыма, что стелется по земле невесомой ползущей змеёй, поднимается тьма. Она растёт над землёй, набирает очертания, обретает силу и трансформируется в нечто похожее на тень, но более плотное. Оно не имеет чёткой формы, и его края дребезжат, как от лёгкого касания ветра. Вот только ветра сейчас нет. Чёрное, как смола, оно как-то умудряется обтекать редкие лучи света, оставаясь в сумрачных потёмках. И по всей длине оно пульсирует, словно чёрное безобразно огромное сердце, бьющееся под водой. Тёмная магия. Я втягиваю воздух в себя со свистом и беспомощно наблюдаю, как оно протягивает свои тонкие маслянистые щупальца к пробегающему мимо волшебнику, и пытаюсь выдохнуть — но мне не удаётся вытолкнуть из себя воздух, что превратился в плёнку и склеил стенки моей глотки, закрывая просвет. В один миг на землю рухнула бесформенная труха жёлтого цвета, пористая, словно пергаментная бумага, прикрытая одеждой и волшебной палочкой. Я не знаю, откуда у меня берутся силы — буквально только что я с трудом переставляла ноги, но теперь я вскакиваю и несусь, словно подстреленный охотником зверь в поисках безопасности. Я бегу к Драко. Я не могу осмотреться, не могу оценить ситуацию на поле боя — я думаю, думаю, думаю. И когда очередная Тень прорастает из стелющегося дыма — я кричу световое заклинание. — Вердимиллиус! Шар яркого изумрудного цвета вырывается из моей палочки, словно мыльный пузырь — большой, идеально круглый, с переливчатой всеми оттенками зелёного, плёнкой — и врезается в тело Тени, чтобы разорваться в ней снопом света. Да! Я ликую. Тень взорвалась, разлетаясь на бессчётные тёмные кусочки. Трепыхаясь и агонизируя, эти лоскутки устремились обратно в туман, и я могу поклясться, что это нечто испытывало реальную боль. Вижу Драко, и моё сердце, несмотря на ужас происходящего, заходится в радостном ритме. Он находится в том же положении, как я его и оставила — подпирая толстый ствол дерева. — Драко, они сотворили нечто, что пожирает людей, но эти чары чувствительны к свету, — я начинаю тараторить, даже не добежав до него. И когда, приблизившись, глазами сканирую быстро местность — замираю. Потому что он не отвечает мне. Я стою спиной к нему, смотря прямо перед собой. — Драко? Молчит. Я боюсь повернуться. Я… не могу. Давай же, Гермиона — повернись, посмотри на него. Нет. Нет. Нет. Ну же! Мои кости скрипят, мышцы рвутся от сопротивления — я медленно, мучительно медленно разворачиваю своё непослушное тело к нему. Чтобы сделать шаг ближе и рухнуть на колени. Его глаза прикрыты и серые радужки лишены того самого, только им присущего блеска. Он дышит поверхностно, учащённо, и когда я хватаю его подрагивающую руку — чувствую бешеный пульс. Его кожа холодна, как лёд, и я начинаю паниковать. — Драко, потерпи, колдомедик сейчас придёт, — слёзы покидают глаза, а взгляд мечется по полю в поисках медработника — но я ни черта не вижу в этом плотно-тёмном тумане, что окружает нас. — Пожалуйста, умоляю, потерпи. Он пытается сказать что-то, но едва разлепляет губы, как заходится в кашле, обрызгивая меня и себя алыми каплями крови. Она попадает на его грязную рубашку и пачкает его бледное, практически белое лицо. Алое на белом. Кровавые краски, создающие картину на полотне белого лица. Картину Смерти. Она пришла — она здесь. Стоит и ждёт, впиваясь в меня пустыми глазницами, пожирая мою боль. Мы с ней уже знакомы, практически подруги — но сегодня я не хочу её видеть. Я не звала её, не приглашала. Перехватываю плечи Драко и аккуратно перемещаю, чтобы положить голову к себе на колени, и глажу его лицо, пытаясь перелить в это похолодевшее тело хоть капельку своего тепла. — Тише, милый, тише — потерпи, — проговариваю тихонько, а потом кричу в пустоту, призывая хоть кого-то, кто может мне помочь, рискуя привлечь к себе внимание не только медиков, но и тварей, что прячутся во мраке — но мне всё равно, мне всё равно. Холодные пальцы касаются моей ладони, и я сосредотачиваю всё своё внимание на нём — на смысле своей жизни. — Я здесь, Драко — я с тобой, — подтягиваю его слабую руку и целую тыльную сторону ладони. Он смотрит на меня, пытаясь держать глаза открытыми, и в его взгляде я вижу то, чего не желаю признавать, знать, понимать. Он говорит своими глазами, потому что не может говорить словами. Он говорит, что любит. Он говорит, что сожалеет. Он просит прощения. Он прощается со мной. И он, чёрт побери, умоляет не плакать. Неизбежность заливает меня и топит в слезах, вырывает рваные всхлипы, раздирает грудь в спазме. — Нет, Драко — ты не можешь меня бросить, слышишь? — в моём голосе злость и это последнее, что у меня осталось. — Я не позволяю тебе уйти — не смей оставлять меня. Не смей! Господи, да помогите же кто-нибудь!!! Никого нет. Лишь крики вдали. Лишь стоны. Лишь гул звенящих заклинаний. Капли слёз падают на его лицо, разбиваясь и разбавляя застывшие брызги крови. Его чистая кровь разбавлена моими грязными слезами — как и наша несчастная, обречённая любовь. — Я люблю тебя, — целую его лоб. — Я люблю тебя, — скольжу губами по его скуле. — Я люблю тебя, — останавливаю свои губы на его хладных губах. Не уходи от меня. Не оставляй. Останься со мной. Но когда я поднимаю своё лицо — его глаза закрыты. Я… …не я. Меня нет. Глотаю очередной всхлип и наклоняюсь к его губам, подарив последний поцелуй со вкусом соли. Бережно перекладываю его голову на землю и поднимаюсь на ноги. — Ничего, это ничего, — бормочу себе под нос бессвязно, не обращая внимания на растрёпанные волосы и сбагренные кровью руки. — Ничего, это ничего. Моя палочка остаётся лежать рядом с древком его матери. Мне больше не понадобится проводник моей магии. Закрываю глаза и выпускаю всю свою боль, все свои переживания, что так тщательно прятала в своих ментальных ящиках — вскрываю замки, открываю крышки — выпускаю всё на волю. … Только я — только ты… … Даже если я не могу увидеть — я знаю, что ты рядом, понимаешь?.. … Слушай мой голос, иди на мой голос — не смей потерять его… … Гермиона, прошу, вернись ко мне… … Я пойду с тобой… Моё лицо — мокрое от слёз, мысли воют в моей голове, а сердце заходится в безмолвном крике, наращивая темп. Я чувствую, как магия во мне бурлит горячим потоком, берёт верх надо мною, занимает главенствующее положение — и я позволяю ей, не пытаюсь контролировать силу, не останавливаю, не ставлю преград. Я не хочу жить в мире, где нет его — я просто не способна выжить. Я последую за ним и, возможно, на той стороне мне удастся найти его, а если нет — я продолжу поиски. А если после Смерти ничего нет — то и боли не будет — как ни крути, я ничего не проиграю, не так ли? Мне не жаль своей жизни — она ничто, лишь одна из многих, что забрала эта война. Мне жаль Гарри, но я верю — он выживет и справится с любыми последствиями этого дня. Я сожалею о том, что оставляю своих друзей, своих родителей, что так и не узнают — у них была дочь. Но я не могу остаться с ними — я принадлежу Драко Малфою. Всегда принадлежала ему. Огонь в моих венах растекается жидкой лавой, поглощая разум, магия выжигает меня. Когда столп яркого света вырывается из моего тела, освещая темноту вокруг, разрывая на мелкие куски длинные Тени, развеивая клубящийся туман — я не кричу, не корчусь в агонии — я смиренно принимаю свою долю. Уши закладывает звенящей плотной ватой. В голове поёт и пульсирует океан свинцовой крови. Пропитанные ею веки закрывают глаза, и не остаётся ничего, кроме этого огромного, красного, тяжёлого океана в голове. Сквозь его грохот тело не слышит никаких приказов мозга — оно лишь, раздавленное перегрузкой, безвольно падает возле лежащего на земле парня, и последнее движение, как дар небес, как прощальный подарок, направлено на то, чтобы ухватить стылую мужскую руку да так и замереть. Я люблю тебя, Драко Малфой — продолжу любить даже после смерти, потому что ты — навечно.