Снова и навсегда

      Огромная комната, обычно использующаяся для пресс-конференций, сегодня выглядела как зал в ночном клубе. Друзья украсили всё так, что даже Кацуки удивился, зайдя внутрь: в одну секунду он всё ещё был на работе, а в другую — слышал бьющую по ушам музыку и видел диско шар, кидающий на танцующих разноцветные блики. Окна занавесили шторами, и в этом приятном полумраке герои веселились, пили — около стен стояли письменные столы, ломящиеся от алкоголя — и стояли небольшими группами, разговаривая. Виновница торжества — Урарака — отплясывала в центре танцпола вместе с Тсую. Кацуки мгновенно удалось найти её: на ней было короткое белое платье, светлым пятном выделяющееся среди остальных. Чуть поодаль веселился Деку, выглядящий непривычно в классической рубашке и брюках — они с Тодороки двигались в унисон.       — Неплохо, да? — сказал Киришима ему на ухо, пытаясь перекричать музыку. — Спасибо Ястребу за то, что разрешил использовать зал. Правда, тем, кто выйдет на смену после восьми, пить нельзя: босс лично проверит их на трезвость.       Плотно прикрыв за собой дверь, они двинулись вперёд, к одному из столов. Глаза Кацуки всё ещё следили за гибкой фигурой, когда он произнес:       — И давно вы празднуете?       — Пару часов. Мы всё ещё ждем Кьёку, а Каминари застрял в отделе снабжения. Беднягу вызвали туда, стоило тому закончить с подготовкой к вечеринке.       — Неудачник.       Киришима ухмыльнулся в ответ, и они остановились. Взяв первую попавшуюся стопку, кажется, с текилой, Кацуки опрокинул её.       — Ну и гадость, — сказал он секунду спустя, поморщившись. — Не хватает лайма.       — Уж извини, — тот засмеялся. — Денег хватило только на выпивку. Так ты идёшь танцевать?       — Не думаю.       — Да ладно тебе, Бакубро. Ты классно танцуешь.       — Не смешно, — мрачно поглядел на него Кацуки. — Я ненавижу танцевать.       — Ну, раньше тебе это нравилось, — улыбнулся Киришима, обнажая ряд острых как бритва зубов. — В прошлом году вы с Мидорией-куном…       Увидев ярость на чужом лице, тот замолк на полуслове.       — Ну и ладно. Тогда я пойду. Если хочешь, присоединяйся.       Киришима взял бокал, наполненный чем-то тёмным, напоследок кивнул и пошёл на танцпол. Глядя на его обтянутую пиджаком спину, Кацуки покачал головой. Он до сих пор сомневался в правильности своего решения прийти сюда, но друзья всё-таки смогли уговорить его. «Ты же всё равно пойдёшь домой, — канючил Каминари, делая круглые глаза. — Не всё ли равно, где находиться: дома или на вечеринке? Так ты хотя бы развлечёшься.»       И правда — не всё ли равно? Но развлекаться ему совсем не хотелось. Он предпочёл бы завести разговор, но все люди, с которыми он мог поговорить, сейчас находились на танцполе. Кацуки откровенно заскучал, разглядывая довольные лица, причудливо раскрашенные бликами света. Киришима теперь находился среди них — улыбчивый и энергичный, он двигался рядом с Ураракой. Та заливисто смеялась, пихая Тсую в бок. Все трое, кажется, наслаждались жизнью. Как и Деку, который до сих пор танцевал с Половинчатым: парочка находилась так близко друг к другу, что время от времени один из них касался другого.       Неожиданно для самого себя Кацуки начал закипать. Его глаза, словно намагниченные, следили за ритмичными движениями, поворотами корпуса и головы, за улыбками и смехом. Впервые за всё время, что он знал нового Деку, тот выглядел по-настоящему счастливым. На повзрослевшем лице не было тревоги или боли, только радость и наслаждение моментом. Тодороки же глядел на него так, словно боготворил: чистое обожание читалось на половинчатом лице. Кацуки заскрипел зубами. Он проглотил ещё один шот текилы, всё ещё наблюдая за ними, чувствуя злость и отчего-то боль.       Деку же сказал, что любит меня, не так ли? Так почему… Почему он делает это?       Тот не реагировал на его пылающий взгляд, продолжая танцевать как ни в чём ни бывало.       Спустя ещё две песни Урарака подошла к Кацуки. Её щеки заливал нежный румянец, волосы растрепались.       — Ух, — выдохнула она, взяв лимонад. — Весело, да?       Кацуки, чьё настроение опустилось ниже плинтуса, промолчал. Урарака внимательно посмотрела на него, потягивая напиток из трубочки, и в её больших карих глазах мелькнуло понимание. Она облокотилась на стол рядом с ним и вздохнула.       — Дурацкий злодей выбил меня из колеи. Если бы не это, мы бы с тобой снова подружились. Тебе, наверное, странно говорить со мной сейчас, ведь в Академии мы почти не общались.       — Немного.       — Веришь или нет, но из нас получилась отличная команда. Мне жаль, что тебя понизили в должности: ты был прекрасным капитаном. Твои боевые навыки не раз вытаскивали нас из безвыходных ситуаций.       Тёплое чувство разлилось в груди Кацуки. Чувство, похожее на благодарность. Никто из команды так и не прокомментировал перестановку позиций, приняв её как должное, только Киришима сочувственно хлопнул его по плечу. Круглолицая же пошла дальше: она действительно понимала, что власть и ранг для Бакуго Кацуки имели большое значение, и произошедшее сильно ударило по его самооценке.       — Я верю, — наконец, сказал он. Урарака просияла.       — Может, ты ещё вспомнишь всё. Кто знает.       Он неопределённо пожал плечами. Исцеляющая Девочка, к которой он ходил пару недель назад, не давала никаких обещаний. По её усталому лицу оказалось понятно, что шанс на восстановление памяти у Кацуки был ничтожно мал. Ему предстояло существовать с дырой в воспоминаниях до конца своей жизни, этот факт до сих пор выводил его из равновесия. Поставив бокал, Урарака протянула ему руку.       — Пойдём?       Только сейчас Кацуки понял, что заиграла медленная мелодия, и все танцующие разбились по парам. Вопреки ожиданиям, Деку среди них не обнаружился: тот стоял около одного из столов в компании Половинчатого, Киришимы и Тсую.       — Твоя девушка не будет ревновать?       В ответ на его ухмылку та сделала круглые глаза. Её взгляд на секунду метнулся туда, где расположились их одноклассники.       — Ох, эти сплетники! Не говори никому, что мы встречаемся: Тсую-чан не хочет, чтобы об этом узнали журналисты.       — Не буду.       — Спасибо. Так… Ты идёшь?       Он вздохнул: снова оказаться одному не хотелось. Все его мысли опять обратились бы к Деку, а это было нежелательно. Вместо ответа Кацуки взял её за руку и повёл на танцпол. Они кружились под нечто спокойное и романтичное, глубокий мужской тембр выводил слова о привязанности и чувствах, Урарака позволяла увлекать себя всё дальше и дальше, лёгкая, словно пушинка. Поравнявшись с одной из пар, он удивлённо опознал в танцующих Каминари и Кьёку: те выглядели такими влюблёнными, что не замечали ничего вокруг.       — Он смотрит, — шепнула Урарака ему на ухо. — Только не оборачивайся.       Кацуки чуть сбился с шага, сразу понимая, о ком речь, и неосознанно сжал её руку. После ремарки желание обернуться стало всепоглощающим.       — Следит за нами с самого начала. Даже Тодороки не может завладеть его вниманием, — довольный смешок. — Как тебе такое?       — Пусть смотрит, — прорычал Кацуки. — А этот проклятый Половинчатый…       Она засмеялась так заразительно, что он улыбнулся против воли: всё-таки этот день оказался не таким уж и плохим. Они кружились ещё какое-то время, пока не закончилась мелодия, а потом Урарака повела его к остальным. Не то чтобы у Кацуки было желание встречаться с Деку, но…       — Здравствуй, Каччан.       — Бакуго.       Тодороки серьёзно кивнул, глядя на него, как на соперника. Деку стоял рядом с ним, и Кацуки сосредоточил все свои силы на то, чтобы проигнорировать его существование. Тсую, поздоровавшись, шагнула к Урараке, обе коснулись друг друга ладонями и одновременно покраснели. Киришима заговорщицки подмигнул:       — А говорил, что не умеешь танцевать.       — Неправда, — уточнил Кацуки раздражённо. — Я говорил, что ненавижу танцевать. Только идиот не смог бы выучить простые движения.       — Такой, как я, — тот откровенно забавлялся. — Все эти вальсы и прочее. Мне бы что-нибудь попроще. Например, это!       Снова заиграла быстрая мелодия, и тот первым пошёл на танцпол, потянув за собой Тодороки. Тот кинул странный взгляд на Деку, словно ожидал, что будет им остановлен, но этого не произошло. Тсую потянула свою девушку следом, и та, обернувшись через плечо, послала Кацуки многозначительный взгляд.       Так они остались вдвоём. Гремела музыка, Кацуки опрокинул ещё пару шотов, ощущая себя не в своей тарелке, и от этого нервничая ещё больше. В голове словно заезженная пластинка крутились вчерашние слова, трогательная нежность, с которой Деку произносил их. Кацуки поймал себя на чудовищном желании присвоить его себе, чтобы не смел ни отходить, ни танцевать ни с кем другим, ведь он принадлежал ему, верно? Ощущать раздирающее сердце противоречие было невыносимо. Откуда в Кацуки взялось столько ревности? Столько собственничества. Он ведь не любил Деку, не любил — не любил — не любил. Так почему…       — Ты такой красивый в этом смокинге, — Деку наклонился ближе, его голос был хриплым. До ноздрей донёсся запах виски, смешанный с травянистым запахом одеколона. — В последний раз я видел его на тебе, когда мы заканчивали Академию.       Кацуки застыл, ощущая тёплое дыхание на своей щеке. Боялся повернуть голову, потому что тот был так близко, что пухлые губы наверняка бы коснулись кожи. Похвала заставила его покрыться мурашками.       — Знаю, ты не помнишь, но в тот день мы решили встречаться. Помню, как счастлив я был, как хотел…       Против воли Кацуки поймал чужой откровенный взгляд. Зрачки Деку расширились, почти поглотив радужку, тот смотрел на него так, словно видел сквозь одежду, раздевая глазами. Желание горело в них, чистое и сильное, и вместе с тем было что-то отчаянное, надломленное. Деку перевёл взгляд на расстёгнутый ворот его рубашки, и слова полились из него единым исступлённым потоком.       — Так сложно быть вдалеке от тебя, возвращаться в нашу квартиру. В квартиру, где всё пропитано тобой. Твоя кухня, кастрюли, к которым ты никогда не подпускал меня, фотографии на стене. Твой старомодный будильник, выживший после сотни ударов в стену. Футболка, которую ты носил в последний день, я так и не смог постирать её. Мне кажется, что я всё ещё слышу голос, могу почувствовать твои руки, я…       Он издал такой звук, словно задыхался, и Кацуки открыл рот, чтобы сказать что-то, но так и застыл, оглушённый его словами. В них была такая боль, такая тоска. Горечь жёстким комком застряла у него в горле, а Деку всё продолжал, словно никак не мог наговориться.       — Я больше не могу так. Не могу цепляться за прошлое, когда ты больше ничего не чувствуешь.       Резким движением он закрыл лицо ладонями, а потом так же быстро отнял их. Поглядел острым, больным взглядом, от которого внутри всё заледенело.       — Я должен отпустить тебя, Каччан.       Кацуки продолжал глядеть на Деку, поражённый и немой, ощущая, что весь его мир сузился до бледного веснушчатого лица. До мокрых ресниц, дрожащих губ и мягких кудряшек, которые он видел так чётко, словно кто-то включил свет. Деку ещё мгновение смотрел на него, давая шанс отреагировать, а потом печально покачал головой. Усмехнулся криво, словно заранее знал, что ответа не получит.       — Ну… Я пойду танцевать.       Когда тот повернулся, чтобы уйти, сердце Кацуки замерло. Ему вдруг стало страшно, как в кошмаре, когда он раз за разом терял Деку, а теперь это происходило в реальности. Он смотрел на удаляющуюся спину, и узел в его груди затягивался всё туже, становилось сложнее дышать. Он поднял было руку, чтобы схватить Деку за запястье, но так не завершил задуманное до конца. Ему было нечего ему сказать. Что он вообще мог сказать ему? Что сожалеет? Что хочет попробовать? Кацуки боялся отношений, боялся начинать их с Деку, потому что это был человек, который бесил его с самого детства. Он был парнем, в конце концов. Кацуки не мог просто так взять и начать целоваться с ним, не мог лечь в постель, убеждая себя, что всё в порядке. Он не любил Деку, не нуждался в нём, ему было абсолютно всё равно, что с ним происходило, и всё же, всё же…       — Подожди.       Сказанные им слова прозвучали тихо и неуверенно. Они потерялись в шуме музыки, растворившись в темноте.       — Подожди, чёрт возьми! — заорал он. Деку удивлённо обернулся, и то же мгновение был схвачен в жёсткие, не терпящие возражений объятия. Кацуки колотило, он весь дрожал и сжимал Деку сильнее, не понимая, что вообще делает. — Я… Я не… Чёрт! Чёрт!       Он шумно дышал, не в силах успокоиться. Деку, сначала замерший от его порыва, расслабился и обнял его в ответ. Кацуки ощутил лёгкое поглаживание между лопатками.       — Тише, тише, мой хороший. Я здесь, я никуда не ушёл.       Ужас, сковавший лёгкие, начал понемногу отступать. Мягкое тепло, которое дарило чужое тело, растворило в себе боль и тоску, заполняя ненавистную дыру в груди. Они стояли, не шевелясь, в течение долгого времени. Чуткая ладонь гладила напряжённую спину, подбородок лежал на плече Деку, непослушные кудряшки лезли в лицо. Теперь Кацуки дрожал вовсе не от страха: жар, сладкий и волнующий, распространился по всему его существу, реагируя на чужую близость.       Когда Деку немного отстранился, он тут же сделал шаг назад, разрывая объятия. Лицо горело от смущения, он упорно отводил глаза, не зная, что говорить или как себя вести. Кацуки рассказал бы о причине своего импульсивного поступка, но не смог объяснить произошедшего даже себе. Почему всё вдруг стало так сложно? Ничего не говоря, Деку взял его за руку и повёл прочь из конференц-зала.