Подруга

Забвенья милое искусство Душой усвоено уже. Какое-то большое чувство Сегодня таяло в душе.

      В волнении прикусывая губу, Алла набирает номер с бумажки. Долго слушает гудки и уже почти готова повесить трубку, когда наконец слышит знакомый, чуть с акцентом, голос.       — Алло.       — Ты уезжаешь во Францию? — Алла вообще не собирается начинать разговор с обычных церемоний.       Повисает пауза, кажется, Тамаре нужно несколько секунд, чтобы понять, кто с ней разговаривает. Алла не торопит, выжидает терпеливо, глубоко затягиваясь.       — Алла Борисовна, — наконец говорит Тамара излишне уж уважительно. — Откуда вы знаете, что меня пригласили?       Вот это плохо, это очень, очень плохо, просто из рук вон. Если «пригласили», а не «уезжаю», значит, она готовится упустить эту возможность, и Алла по себе знает, что, отказавшись, она будет жалеть всю жизнь.       — Я в Тбилиси, давай встретимся.       — Я... — Тамара запинается, — мне Сандро не с кем оставить.       — Я не ем детей, — хмыкает Алла. — Говори адрес, приеду.       Приезжает она с сумкой какой-то еды, которую только смогла найти в магазине, и замирает на пороге, когда дверь перед ней распахивается.       — Тамрико, — выдыхает Алла и смотрит на нее так же очарованно, как восемь лет назад на нее смотрела сама Тамара.       У той дергаются губы, она отступает на шаг, пропуская гостью внутрь, но едва за Аллой закрывается дверь — обнимает порывисто и крепко, и Алла тонет в пряном запахе ее волос. Тамара не отстраняется, обнимает дольше, чем нужно, дольше, чем можно было бы представить, и, опустив сумки на тумбочку, Алла тоже прижимает ее к себе, гладит ладонью по волосам.       — Расскажи мне, Тамрико. Расскажи мне, девочка.       Мотает головой, не хочет рассказывать. Алла отстраняется первой, берет ее лицо в ладони и большим пальцем вытирает слезу. Тамара такая же красивая, как в прошлую их встречу, как во все их встречи. Такая же роскошная копна черных волос, такая же тонкая талия.       Отстранилась она очень вовремя, потому что Сандро, черноволосый, пятилетний, смешливый, выбегает ей навстречу, и Алла наклоняется, дарит ему резную деревянную игрушку, которая когда-то принадлежала ее дочери. Так странно думать, что она своим эгоизмом и безумной — бездумной — влюбленностью едва не помешала этому мальчику появиться на свет. Убегает он таким же вихрем, как появился, Тамара дает ему какие-то указания на грузинском. Нельзя не отметить, как они похожи, и даже чертенята в глазах пляшут одинаковые.       Потом Алла проходит на кухню, садится и ждет, пока Тамара нальет ей чаю, выставит еду на стол — кажется, про грузинское гостеприимство это все правда. Только когда они обе сидят за столом, Алла накрывает ее руку своей и спрашивает прямо:       — Я знаю, что Мишель Легран позвал тебя в Париж. Что ты ответила?       — Я не ответила, — слова вылетают быстро, словно она хочет сказать что-то еще, но в последнюю минуту решает не говорить.       — Зайдем с другой стороны, — Алла начинает уже терять терпение, но на Тамару бесполезно орать, она только сильнее расстроится, и разговор затянется еще сильнее. — Зачем тебе оставаться? Насколько я понимаю, в Грузии сейчас еще хуже, чем в России. У тебя ребенок маленький, там он будет сыто есть и ходить по улицам, где точно никто не вздумает пострелять.       — Кристину же ты не увозишь, — бормочет Тамара тихо.       — Кристине двадцать лет, а Сандро пять! — не выдерживает Алла. — Прекрати увиливать. Муж не хочет, чтобы ты ехала. И ты, что, жизнь свою на это положишь? И сына?       — Мы можем уехать в Москву, — резонно замечает Тамара.       Могут и в Москву, конечно, только в Москве не намного лучше, чем в Тбилиси. Всюду разруха, Алла бы и сама уехала, если бы было для чего.       — В Москве Легран с тобой петь не будет. — Алла снова берет ее лицо в ладони, подается ближе, едва не задевая губами ее губы. — Пожалуйста, послушай меня. Этот человек тянет тебя на дно, чтобы ты увязла навсегда, а ведь у тебя есть крылья. Тамрико, распахни крылья, ты же знаешь, что так правильно.       Она сглатывает, но не отстраняется, почему-то не отстраняется, и следующее, что чувствует Алла — ее губы на своих губах. Тамара целует ее сама, жадно, и не отпускает до тех пор, пока ее напор не вырывает у Аллы стон. Когда она научилась быть такой смелой?       — Я привезла тебе книжку, — спохватывается Алла, кладет на стол маленький томик Цветаевой. Не самиздат больше, настоящая книга.       Тамара касается его ладонью и опускает ресницы.       — «Но тоска во мне — слишком вечная», — говорит она шепотом.       — «Чтоб была ты мне — первой встречною», — продолжает Алла, накрывая ее руку своей, и в груди что-то болезненно давит. — Это стихотворение там тоже есть.       Это стихотворение они читали друг другу столько раз, что прекрасно помнят наизусть до сих пор. До сих пор, хотя Алла ни разу не прочла его с тех пор, как они расстались — просто не могла себя заставить.       — У тебя тоже есть крылья, — замечает Тамара вдруг.       Несколько мгновений Алла вообще не понимает, о чем она говорит, а потом отстраняет руку и без сил откидывается на спинку стула. У нее и вправду есть крылья, хотя Женя их уже десять лет старается подрезать так, чтобы ему было удобно. Она вряд ли когда-нибудь снова полетит, но у Тамары есть шанс выпорхнуть из клетки прямо сейчас. Нельзя, чтобы она упустила свой шанс.       — Я больше не летаю.       Тамара берет ее за руку сама. Какая же она стала порывистая, решительная — не была такой раньше. Алла восхищена ей до глубины души.       — Жалеешь, что уехала тогда?       — У тебя замечательный сын, — отвечает Алла просто, не задумываясь. С момента, как она увидела Сандро, стало окончательно ясно, что поступили они тогда абсолютно правильно. — Какой прок жалеть? Как там твоя любимая Пиаф пела?       — Non, je ne regrette rien.       — Вот именно.       Они сидят молча, чай уже почти остыл, но Алла все равно отхлебывает, чтобы чем-то занять рот и руки, чтобы не думать о том, что стало с ее крыльями и что будет с крыльями Тамары, если она останется в Грузии.       — Тебе нужно ехать куда-то? — спрашивает Тамара вдруг.       — Я бы осталась, но разве Георгий твой не придет?       — Он в командировке.       Алла протягивает руку и касается ее лица, гладит щеку. Правильнее было бы уехать в гостиницу, она сделала здесь все, что могла, — дала дружеский совет, ведь именно для этого она разыскивала телефон Тамары, именно для этого поехала через полгорода сюда. Но она знает, что не сможет уйти сегодня, не после того, как почувствовала ее губы на своих.       Конечно же, она остается. Помогает Тамаре убрать со стола, но посуду не моет, только обнимает Тамару со спины, когда та сама это делает. Целует в волосы, сильнее стискивая ее талию.       За шумом воды и звоном посуды трудно что-то расслышать, и шепот почти неуловимый, но слух у Аллы идеальный, и разобрать получается.       — Я скучала по тебе каждый день.       Это больше, чем она готова была вынести в этот приезд. Само собой, Алла тоже скучала, скучала, когда с Женей у них все особенно натягивалось, скучала, когда видела ее выступления по телевизору, скучала, когда они вскользь пересекались на каких-то мероприятиях, но абсолютно точно Алла может сказать, что не скучала каждый день. А Тамара слишком искренняя, чтобы преувеличивать такое для красного словца — значит, это правда. И врать в ответ на эту откровенность было бы невозможно, поэтому Алла только глубже зарывается носом в ее волосы.       — Я тоже тебя люблю.       Тарелка падает в раковину со звоном, но проверять, разбилась ли она, некому. Тамара разворачивается в объятиях, и Алла в этот раз целует ее сама, стискивает бедро одной рукой, другой же нетерпеливо задирает ее юбку, скользит под белье.       — Алл... Алла...       — Я люблю тебя, — повторяет она, поцелуи все жарче, и Тамара наконец поддается, расслабляется, откидываясь на раковину, и Алла гладит ее между ног, ласкает нетерпеливо, и едва та увлажняется, толкает внутрь два пальца.       Тамара вскрикивает, выгибая спину. Такая же отзывчивая, такая же горячая, как тогда, и такая же невозможно узкая.       — Как тогда, — словно в эхо к ее мыслям выдыхает Тамара, ее рука ныряет под кофту Аллы через широкий ворот, нетерпеливо сжимает грудь, и тихие стоны их обеих смешиваются, переплетаются со сбивчивым дыханием, с шумом воды в раковине, со звоном вилки, которую струя то и дело подбрасывает на тарелке.       Алла чувствует, что они обе окутаны единым жаром, что они чувствуют как одна, что ничего, кроме их сплетенных тел, и не существует в мире. Грудь всегда была для Аллы самой чувствительной зоной, и Тамара ласкает ее долго, дразнит, и только когда сама оказывается на краю оргазма, запускает пальцы в ее брюки. Алла охает, с трудом сдерживая оглушительный стон. Так мучительно горячо, сладко, так хочется, чтобы это все никогда не заканчивалось. Она сама продолжает свои движения, ласкает ее изнутри, точно зная, как любит Тамара, как ей нравится, что именно толкнет ее за край.       Их накрывает одновременно, и Алла жмурится, сжимаясь вокруг ее пальцев, а когда открывает глаза, то видит, что Тамара смотрит на нее неотрывно.       — Изменилась? — спрашивает Алла хрипло. Она и сама знает, что постарела, конечно же. А Тамара как будто бы совершенно нет, выглядит такой же хрустально-юной, как раньше.       — Изменилась, я никак не привыкну, что ты блондинка теперь, — соглашается Тамара, касаясь ее волос задумчиво.       — Помнишь, стихи...       — Не подходят теперь, — усмехается Алла.       — «Как всеми рыжими лошадками //       Я умилялась в Вашу честь», — смеется Тамара, подкручивая ее волосы между пальцами. — Я же знала, что ты покрасилась. Но все равно вижу кого-то рыжего в толпе, и...       Алла прижимает палец к ее губам.       «Нет, нет, нет, не говори это».       Что же она натворила?.. Когда завтра она улетит в Москву, у них обеих снова души разорвутся на части.       Она ждет на кухне, пока Тамара укладывает сына спать, пока перестилает постельное белье, хотя Алла не возражала бы спать и на том, которое было. Квартира Тамары очень уютная, просторная и светлая, и сразу видно, что здесь за большим столом часто собираются гости. Нужно сделать все, чтобы гости тут больше не собирались. Чтобы она уехала в Париж петь с Леграном, а не хоронила себя в агонизирующих обломках Советского Союза.       Они не спят почти до утра, любят друг друга несколько часов напролет, а потом просто лежат, потные и усталые, не утруждаясь тем, чтобы накрыться хотя бы простыней.       — Ты его не любишь, не любила никогда, — говорит Алла, упираясь локтем в матрас. — Зачем тебе с ним оставаться?       — Из-за Сандро, — признает Тамара неохотно. — Хочется... семьи. Какой у меня не было.       — Развод с Миколасом — это лучшее, что я могла сделать для Кристины, — медленно говорит Алла, укладывает ее голову себе на грудь и перебирает волосы нежно. — Я много где ошибалась, но не в этом. Ребенок должен расти в любви, и пусть это будет твоя любовь к сыну и его. А не ваша общая нелюбовь.       Даже в полутьме видно, что хоть Тамара и закрыла глаза, она не спит. Усмехнувшись беззвучно, Алла накрывает их обеих одеялом и касается кончиками пальцев ее лица. Обводит скулы, нос, подбородок.       — Ты что делаешь? — голос Тамары едва слышен.       — Запоминаю тебя, как музыку. Буду играть тебя вслепую, пока ты в Париже.       — Я еще не...       — Тш-ш-ш. Завтра ты ответишь Леграну, что согласна. Если нужно будет помочь с деньгами или документами, я все сделаю, только уезжай. — Алла вообще не помнит, чтобы кого-то о чем-либо умоляла вот так. Но ей до смерти страшно, что Тамара не послушает, останется в Тбилиси, останется с мужем, которого не любит. Она заслужила достигнуть невероятных высот и точно может это сделать, только бы решилась. — Уезжай. Уезжай, уезжай, уезжай.       Она шепчет это, задевая губами ее волосы, в груди давит.       Неясно, в какой момент они обе заснули, Алла не помнит, чтобы хоть в какой-то момент времени перестала бормотать это «уезжай», она и открывает глаза утром с этим словом на губах.       Тамара проснулась первой, успела отвести сына в детский сад и приготовить завтрак, а Алла только подимается с постели, выходит сонная в тамарином халате, который ей безнадежно мал. Утро позднее и сонливое, она зевает, затягивая пояс потуже, как будто это может как-то исправить ситуацию неподходящего размера, и садится за стол.       — Я поеду, — нарушает сонную тишину Тамара, придвигает Алле тарелку с яичницей.       — Правда? Почему?       Вчера она так сопротивлялась этому, что не спросить было бы просто невежливо. К тому же, Алла сгорает от любопытства, чем именно она умудрилась так перевернуть ее точку зрения: примером про свой развод или аргументами про возможные перестрелки на улицах бывшего Союза?       Тамара медленно подбирает слова, безумный микс из грузинского и русского, из которого она вычленяет что-то понятное собеседнику, и сейчас ей особенно трудно это дается.       — Ты напомнила мне, что я могу быть счастливой. Но я это могу только с тобой или на сцене, больше нигде. В Париже я буду летать.       — Будешь, — соглашается Алла. «Как вчера».       У нее дергается голос, но это решение — правильное, по-другому и быть не могло. Теперь это Тамара уедет, ее очередь уезжать. Сглотнув, Алла касается ее щеки ладонью, гладит медленно, долго и, наконец, отпускает. Получится ли в самом деле запомнить ее, как музыку? Не забыть шелк ее кожи, нежность рук и теплоту взгляда? Алла очень надеется, что всегда будет помнить каждое касание.       — А ты? — Тамара накрывает ее руку своей.       — Я попробую. Обещаю.       Если это и ложь, то и самой себе тоже. Она попробует снова взлететь — без Тамары, и уж точно без Жени. Может быть, просто они обе должны летать в одиночестве?       ***       — Ты счастлива? — спрашивает Тамара, переводя взгляд на Макса, расположившегося за столиком в другом конце зала.       Они проговорили не меньше часа, и будто бы в самом деле стало легче — обеим.       Алла слабо улыбается, при мысли о Максиме на душе теплеет. Она как будто всю жизнь искала что-то, кого-то, думала, сможет ли полюбить снова, и вот — смогла, заслужила, выстрадала, и теперь это счастье только ее.       — Очень.       По взгляду, по полуулыбке Алла знает, что Тамара искренне рада за нее, и она бы прослезилась, будь они наедине.       Долгим взглядом она смотрит на Тамару и думает, что для них обеих череда неудачных браков обязана закончиться, и для нее самой — уже закончилась. Колет какое-то иррациональное, почти детское чувство вины: «Я счастлива, а ты — нет, несправедливо».       А ведь Тамара все-таки выпустила альбом со своими песнями на стихи Цветаевой — «Посвящение женщине», целый альбом, десять потрясающих песен, Алла тогда потратила неделю, чтобы справиться с собой и послушать его целиком, а на следующий день впервые в жизни увидела Максима. Словно нужно было закрыть один этап жизни окончательно, чтобы начался другой.       Придавленная этим ощущением, она решительно не знает, как уйти, когда между ними возникает Дима Дюжев, и для Аллы словно камень с плеч падает. Пусть знакомятся поближе, им полезно. Коротко обняв обоих, она быстрым шагом возвращается к Максиму.       — Вид у тебя... — начинает было он.       — Давай уедем, — перебивает Алла.       Макс обнимает ее за плечи бережно, не спрашивает ни о чем, просто отправляет смс водителю, чтобы тот забрал их немедленно. Хочется почему-то разрыдаться у него на плече, но с этим придется до дома повременить.       — Мась...       — Да, моя хорошая? — он наклоняется к ней ближе, чтобы никто больше не мог их услышать.       Раньше почему-то всегда было очень страшно разговаривать серьезно на эту тему. Но теперь, за один вечер прокрутив в голове то, что происходило в ее душе до Максима, Алла просто не может промолчать, не может оставить это и дальше висеть в воздухе невысказанным страхом.       — У нас тоже когда-нибудь все закончится.       Вот она и сказала. То, что сводило ее с ума все последние шесть лет, то, о чем она раньше преимущественно говорила в шутку, не желая загадывать наперед, теперь прорвалось наружу.       — Нет, — абсолютно спокойно и почти равнодушно бросает Макс, ведет ее к машине. — У нас — нет.       Вот это новости, конечно. От его уверенности Алла чувствует себя так, словно ей в лицо брызнули ледяной водой, так бодрит это и отрезвляет.       — И с чего ты так уверен?       — Ты сейчас спрашиваешь, потому что поговорила с ней. Потому что она была моложе, без детей, точно так же, как я сейчас. И ты ее отпустила для ее же блага, — Максим смотрит только перед собой, а не на Аллу. — Тогда это ты была сильная, ты все решала, но я никогда не позволю тебе меня отпустить, — при слове «отпустить» он даже кривится. — Все кончится только если ты меня разлюбишь. Садись в машину, ветер сильный. И выброси эту чушь из головы.