Несовершенство

      Домой он попал промокнув насквозь и даже глубже. Зубы громко стучали, с волос и кончика носа капало, а в ботинках хлюпало.       Сверху на ступеньках уже во всём своём гневном великолепии стоял Тату. Паули сразу понял кто перед ним из-за разгневанного взгляда и некрасиво скошенного набок лица. Он разделся под пристальным взглядом и неспеша поднялся, оставляя на ковролине тёмные лужицы в форме своих ног.       — Где ты был? — без приветствия начал Тату, заслонив собой проход и скрестив руки на груди. Такую крепость Паули взять не смог бы никогда в жизни. — Где. Ты. Был? — отчеканил он, не дождавшись ответа. Ли отступил на одну ступеньку ниже, решив не испытывать судьбу.       — У друга, — дрогнувшим голосом ответил парень.       — У тебя нет друзей, — напомнил мужчина, шагнув ему навстречу. Ли сделал ещё один шаг назад, пытаясь отгородиться от давления. — Ты же гнил в Дании годами, откуда им взяться?       — Я просто...       — Что ты просто? — перебил его Тату, шагая навстречу, пока Паули пытался сбежать, пятясь в том же ритме. — Паразитировал на Реко, а когда он оказался при смерти, решил подставить задницу другому? Он достаточно богат для тебя? Не продешевил?       Ярость в его голосе нарастала так быстро, что за ней едва слышались слова. Паули понял, что что бы он ни сказал, всё будет воспринято как ложь.       Продолжая отодвигаться от наступающего, он ощущал исходящую от Тату опасность почти физически, как радиацию. Анаконда надвигалась на мышь, собираясь её съесть. Не ради утоления голода, а просто так, со скуки, потому что он — опасный хищник, а Паули — мышь. Ведь так просто принято.       Паули не нашел больше за собой ступенек. Сначала он услышал звук удара, и уже потом ощутил горячую боль в лице. Он вскрикнул, запоздало отшатнувшись назад, и упал на пол, больно ударившись правой рукой. На секунду глаза ослепли от боли в локте, а во рту появился вкус железа.       Болящий, порубленный кусок мяса на месте руки, кисть, висящая над головой, капающая в рот кровь. Deja-vu настолько сильное, что дыхание спёрло. Закричать не получалось, из горла рвались только глухие хрипы утопленника. Сил хватило только на попытки сдержать рвотный позыв, и уже за это он мог бы себя похвалить.       Сознание вернулось к нему уже в спальне. В руку, уложенную поверх одеяла, вползла прозрачная трубка капельницы. Кожа в изгибе локтя потемнела синяком, будто его кололи с десяток раз, хотя его вены торчат наружу в свободном доступе. Тело оказалось горячим, а в воздухе висел запах эвкалиптового масла, что пробивался даже в заложенный нос.       Паули медленно принял сидячее положение и хрипло застонал от боли в скуле. Щека опухла и запульсировала, как только он обратил на неё внимание.       — Не вставай, — отчеканил чужой голос, и он вздрогнул. Тату встал с кресла и, опустившись рядом, положил ладонь на его плечо под тонкой тканью пижамной рубашки с лицом до того траурным, что захотелось спросить, не умер ли кто часом. — Паули, прости, — мужчина перешёл на шёпот, подняв пальцы на шею, прямо на быстро дёргающуюся жилку под челюстью Ли. — Я не хотел тебя бить, мне так жаль. Ты просто напугал нас...       Слишком быстро остыл, — решил Ли, опустив глаза. Тату не был склонен быстро успокаиваться или потворствовать, в отличие от старшего брата. Его характер был взрывной, Аато только уравновешивал его своим флегматичным спокойствием.       — Что со мной?       — Воспаление, — тихо ответили со стороны двери. Аато вошёл в спальню и сел рядом с братом, накрыв ладонью руку Паули. Его же лицо казалось напротив безмятежным, покрытым какой-то пудрой благоговейного экстатического спокойствия. — Врач осмотрел тебя, и я оплатил все нужные лекарства и твои таблетки. Несколько дней тебе лучше полежать в постели, — он говорил почти ласково, поглаживая его руку до пластыря, придерживающего в вене иглу.       Внезапно Аато бросил гневный взгляд на Тату, и тот наконец убрал руку с шеи Паули, поджав губы. Показалось, что они серьезно поругались, потому что раньше, хоть и случались между ними драки, они были детским ребячеством с разбитыми носами, губами и синяками. Сейчас же, повзрослев, они состояли в тех отношениях, в которых реально прогнуть друг друга под себя одним только жестом или намёком на недовольство, как супружеская пара, прожившая войну и мир в своих отношениях. И хотя Паули видел, как Тату груб с братом в постели, готов был поклясться, что в остальных аспектах жизни всё решает Аато. При чем вся власть отдана в его руки младшим добровольно, это был вывод, что напрашивался сам на себя.       Однако, ласковую кобру на груди Паули не собирался называть союзником. Никаким Аато ему был не нужен. Дистиллированно покладистым — тем более.       — Скажи, мой хороший, где ты был? Я звонил тебе, ты же знаешь, тебе небезопасно ходить куда-то одному, — Аато уложил его назад на постель и положил ладонь на горячий лоб. — Мы просто разволновались.       Беловатые, словно от налёта глаза смотрели насквозь, он с лёгкостью мог увидеть не только его кости, но даже мысли о том, что Паули врёт. Каждое микродвижение его лицевых мышц было у них на виду.       — Я встретил старого знакомого, — хрипло ответил Ли, хлюпнув носом.       — Мужчину? Ты провёл ночь с ним?       — У него, — поправил Паули под тяжёлыми взглядами свинцовых глаз. Будто он вообще мог переспать с кем-то.       — Мне придётся приставить к тебе охрану. Он мог навредить тебе, — мужчина нахмурился и достал из коробки бумажный платок. Вытерев его нос, Аато негодующе покачал головой, строя из себя заботливую мамашу.       От его опеки Паули не ощущал себя неловко, как от заботы Эваллё. Если бы тот вытер ему сопли, он бы умер со стыда на месте и провалился сквозь землю до самого ядра. Но это было бы приятно, как ему казалось.       — Не нужно, — Ли повернулся на бок, подогнув колени. — Он не опасен, я больше с ним не увижусь.       За ним не бегали журналисты только потому, что уже перемыли все его кости. Когда Паули уехал в другую страну, они насытились падалью конспирационного вранья, брошенной им в качестве утешения, и забыли о нём. От больницы и дома репортёров гнали взашей штатные охранники, как, наверное, и от компании. Он слышал, что Аато дал лаконичное — скорее, сухое — интервью, в котором поделился с общественностью информацией о состоянии Реко.       Но если Паули за руку в туалет будет водить полк бодигартов, на него обратят внимание. За пределами дома или больницы его могут окружить, он попадёт в человеческую давку, в смесь из людей в чёрном и тыкающих в лицо диктофонами сплетников.       Аато пытался забросить его на плечо, отнести в свою пещеру и бросить на звериные шкуры, как очередную добычу, а потому его не устраивало, что Паули ещё шевелился в сторону выхода. Насколько много в его действиях было искренности судить было трудно, зная, как близнецы невзлюбили его, когда он вошёл в семью, и что они не делят даже друг друга с окружающими людьми. Если в каждой лжи есть доля правды, то какая эта правда между ними?       Тату его ненавидел, взглядами и жестами, собственным дыханием, всем своим видом. Аато притворялся, что любит его, как непутёвого родственника-инвалида, которому позарез нужна его опека. Но близнецы всегда были одним целым, пусть он знал их не настолько хорошо. Они разговаривали молча, чувствовали себя плохо, если находились порознь слишком долго. Тогда Ли думал — это необъяснимая связь, сейчас казалось, — это из-за сексуальных отношений. Они изнывают друг по другу как любовники. Впрочем, ранее их мнения никогда не расходились настолько, чтобы быть прямо противоположными.       Это значило только то, что Аато измывался над ним своей деликатностью. И это было гораздо более жестоко, чем если бы он его избил.       — Ты устал, отдохни, мы поговорим позже, — решил старший и склонился, целуя его в мокрый висок. Губы мазнули по опухшей скуле и остановились у горящих губ Паули. Парень непроизвольно задержал дыхание, но Тату не дал случиться непоправимому, схватив брата за плечо. — Не трогай, — от злости его картавость превратилась в рык, — ты наказан за то, что сделал с Паули.       Парень шокировано раскрыл глаза, смотря на лица близнецов. Тату покраснел, но никак не возразил. Переведя взгляд на Ли, он тоже склонился, целуя его куда-то под ухо и, ещё раз извинившись, вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь.       Такого лица у Аато ещё никогда не было. Кажется, он действительно злился. Только Ли решил, что раскусил его — пусть и не его мотивы, — как оказывалось, что тот действительно переживает. По крайней мере, очень на то походило. Не верилось, что они оба успели так измениться за время, что Паули их не видел.       Стало дурно и жарко.       — Идиот, — цыкнул Аато, проводив брата взглядом, и поправил одеяло. — Поспи, если тебе что-нибудь понадобится, прислуга дежурит под твоей дверью. Или хочешь, чтобы я остался? — мужчина выжидающе посмотрел в его глаза.       Паули не хотелось.       Следующие несколько дней он находился в безгравитационном состоянии. Приходя в себя, он заходился в приступах сухого кашля, принимал таблетки, пил и изредка посещал уборную. К нему приходил только врач — хмурый мужчина под шестьдесят, который прослушивал хрипы, что-то колол и спешно уходил, даже не разговаривая с ним. Экономки, едва ли не насильно кормили его ресторанными невкусными супами, от которых его нет-нет да рвало в ванной.       Никто из близнецов его больше не тревожил, пусть и казалось, стоит Аато отвернуться, как его младший придёт и задушит Паули подушкой. Хотя бы потому, что он встал между ними, и неважно, что он сам того не желал. Хоть винить себя он мог как пассивного участника. Он ничего не делает, но он во всём этом участвует как объект. Этого и достаточно.       Немного оклемавшись, он изнывал от температурной скуки, а потому взял в руки мобильный, который пролежал на тумбочке с разряженной батареей. Подключив зарядник, он включил его, и экран сразу затопили входящие уведомления. Из новостных веб-сайтов, онлайн-банкинга и неизвестного номера, чьи сорок с хвостиком звонков он пропустил.       Кто-то из Ярвинен, — решил Паули и стёр все входящие сообщения.       Ещё через пару дней тишины и покоя он заметно поздоровел и решил съездить к Реко. Терхо и Эса, сидящие у двери в палату, нервно переглянулись и очевидно напряглись, пытаясь что-то донести друг другу скошенными взглядами на дверь и игрой бровями. Паули взглянул в палату через стекло и хмыкнул.       На стуле, по-старчески ссутулившись, будто тело тянуло к земле, сидел Уско Ямаляйнен. Прикрыв лицо ладонью, второй он стискивал в кулак больничное одеяло, будто это был его якорь в этой палате, и в ином случае его могло унести течением.       Паули посчитал эту картину трогательной.       Когда он вошёл в палату, Уско вскинул голову и сразу покраснел, вставая со стула, как школьник. Чёрная рубашка с чёрным костюмом на стройном — не тощем, как у Паули — теле казалась траурной и делала его лицо ещё бледнее. Только его щёки и глаза горели и выглядели нездоровыми.       — Не уходи, — сказал Паули, осторожно сев в ногах мужа.       Повязку со лба Реко сняли, обнажив кривой шов в ореоле синяка. Кислородную маску тоже уже убрали. Всё остальное не изменилось. В расстёгнутой больничной рубашке было видно приклеенные к груди датчики и катетер, воткнутый в подключичную вену, потому что на руки его мешал поставить гипс.       — Простите, — сказал Ямаляйнен, опустив лицо в пол. Так виновато, будто это он сделал такое с Реко своими руками.       — Обращайся ко мне на «ты», пожалуйста, — как можно мягче попросил Паули и положил руку на гипс на лодыжке Реко, поглаживая его пальцем.       Паули Ямаляйнен казался слишком чувствительным, даже жалким для будущего главы компании Макиярви, но он осёкся. Потому что должен быть на его месте: ночевать в больнице, плакать, разговаривать с самим собой чтобы поддерживать хоть иллюзию контакта. Он не имеет права никак его судить или оценивать.       — Думаю, мне лучше уйти.       — Думаю, ты достоин находиться здесь больше моего. Ты ведь любишь его? — спросил Паули. Уско вздрогнул и вжал голову в плечи. — Значит, любишь. Не волнуйся, никаких сцен разборок между супругом и любовником не будет.       — Мне жаль. — Впервые, за все услышанные сочувственные слова и фразы ощутилось, что кто-то действительно сожалеет.       — Я чувствую себя не таким беззащитным, благодаря тебе, — сказал Ли. Ямаляйнен приподнял голову, смотря на него над дужками очков красными глазами. — Я ощущал себя голым, когда оказался здесь впервые, — Паули обвел взглядом в палату, — потому что казалось, я должен что-то дать Реко, а у меня этого нет и достать неоткуда. А у тебя есть.       Уско, кажется, понял, о чём он говорит. Он опустил свою руку на гипс и посмотрел на мужчину. Его лицо сразу преобразилось, стало мягким и таким ласковым, что Паули мог легко представить, как это топит сердце Реко и все остальные ледники в мире. Как его супруг целует этого человека, шепчет ему на ухо нежные словечки, не выпуская из рук. Для этого нужно было всего лишь вырезать из воспоминаний своё лицо и заменить его этим.       — Я правда люблю господина Макиярви. Как только я появился в компании, с первых же дней восемь лет назад. Ты меня не помнишь, но мы встречались несколько раз. Я был слишком незначительным звеном тогда, чтобы обращать на меня внимание. Но я был восхищён... Реко, — он сделал запинку, будто впервые называл мужчину по имени и боялся, что его накажут за нарушение дисциплины, — и тобой. Вы так замечательно смотрелись вместе, и когда он смотрел на тебя, колени дрожали у меня, таким был тот взгляд.       Реко никогда не умел скрывать то, как он любит. Даже если он был разозлён до белого каления, когда рядом появлялся Паули, он быстро остывал и нежничал. Когда-то даже Ли это казалось малоприятным, потому что он парень, которому не нужно столько подобного розового сиропа. Но Реко это делал не для него даже, а для себя. Такой у него эмоциональный откат.       — Плохо так говорить, но когда ты улетел, а Реко попал в больницу, я был рад. Он заметил меня, выделил, доверился. Я был счастлив, что тебя нет с ним рядом, счастлив быть хотя бы заменой тебе. Пусть моя самонадеянность была слишком претенциозной; он продолжал мучаться, и плацебо вроде меня ему не помогало. Если ты думаешь, что Реко пустил меня в свою кровать вот так сразу, то это не так. Несколько раз у него был другой, белокурый Мика с зелёными глазами, ангельской мордашкой и невысоким ростом, — Уско горько усмехнулся, видимо, вспоминая парня. — Сплошная ходячая вариация на тему твоей внешности. Реко был груб с ним, постоянно оставлял на нём страшные синяки, пока однажды в приступе гнева не сломал руку. Правую.       Паули вздрогнул, удивлённо выдохнув. Взглянув на безмятежное лицо мужа, он захотел выйти из палаты. Затошнило. Но сильнее тревожило чувство, что он должен дослушать и узнать всё. Кто такой Реко Макиярви на самом деле.       — Заткнув Мике рот крупной суммой, он больше никого не искал. Говорил мне, что другие, как бы они не были похожи на тебя, не смогут удовлетворить его хоть немного. Но я... — Ямаляйнен опустил сухую костистую ладонь на ёжик волос Реко, поглаживая его. — Я предположил, что не внешность нужна, а чувства, и предложил ему себя. Со мной он был добрее, когда смотрел в глаза. Не такие, как у тебя, не на таком лице, зато любящие.       Он замолчал, поджав узкие бесцветные губы так, будто у его нет рта. Сняв очки, он промокнул глаза рукавом рубашки и сжал пальцы в кулаки.       — Я надеялся, что он сможет тоже в меня влюбиться. Но он смотрел на меня только виновато, а после секса — ненавидяще. В какой-то момент я понял, что это бессмысленно. Но отказать себе ни разу так и не смог, — он принялся надевать пиджак, лежащий на его коленях. — Гордость у меня ни к чёрту...       Паули встал с койки. Приблизившись к Ямаляйнен, он протянул к нему руки и внезапно крепко обнял его за шею, придерживая светловолосый затылок. От него пахло аспирином и духами Реко.       — Ты сделал так много, дал ему всё, что должен был дать я. Спасибо, — прошептал Паули.       — Но он не стал от этого счастлив, — пробубнил в его плечо Уско.       — Он больше не будет таким счастливым, как раньше. Тем взглядом он не смотрел больше даже на меня. Реко жалел меня, ощущал себя виноватым, смотря на меня, потому я лишился руки, а вместе с ней и полноценной жизни. Всего, что у меня было, — Паули услышал всхлип и прижал любовника мужа к себе крепче, хмурясь. Его свитер на спине сжали чужие пальцы. — Мы трое были обречены страдать, ты в этом не виноват.       — Ты отключишь его? — спустя молчание, успокоившись, спросил Уско.       Паули выпустил его и посмотрел в глаза, придерживая за плечи.       — Что бы ты сделал, будь на моём месте?       — Мне повезло, потому что я не на твоём месте.       Когда Ямаляйнен ушёл, Паули сел на стул и долго смотрел на мужа, прижав к груди одно колено и уложив на него сверху голову.       Реко никогда не был с ним жесток. Пусть светловолосым и светлокожим характерно получать синяки даже от незначительных ударов, муж всё равно извинялся. За каждую молочно-синюю точку от пальца на его теле, что оставалась после жарких ночей, он словно готов был тысячу раз умереть.       Ли чувствовал себя одураченным, потому что окончательно запутался. С трудом удалось смириться с прошлыми мыслями, как появлялись новые моральные диллемы. Реко мог решать кому жить, а кому умереть, заключать сделки и сажать людей на иглу, а потом сбрасывать с себя жестокого преступного главу и превращаться в идеального супруга. И так по кругу много лет, и даже отдаваясь телом другому, он пытался создать реплику Паули, для полноты жизни, которую не вернуть.       Заслужил ли за это Реко смерть? А смерть от рук человека, которого продолжал любить и искать в других?