Несовершенство

      Когда он говорил Эваллё, что свалился со ступенек, не думал, что на самом деле это подразумевает нечто подобное.       Паули свернулся на полу в клубок, прижав подбородок к коленям и обхватив голову руками. Будто он вывалился из тёплой утробы в неблагоприятный для младенцов мир и пытался сделать свой первый вдох. По всему телу пульсировали всполохи тупой боли, разбитая губа горела, а по подбородку размазалась кровь. Только благодаря ковролину он ничего себе не сломал, впрочем, был в этом не уверен.       — Господи, как же меня достало терпеть твои сопли! — медленно опускаясь по ступенькам, Аато взмахнул руками. Паули следил за ним из-под занавеса волос и трясся, вонзив ногти в кожу головы.       — Что произошло? — Тату подошёл ближе, смотря на него как любопытный ребёнок, у которого нет палочки, чтобы протыкать в мёртвое животное.       Ли ощущал себя птичкой, которую переехала машина. Кровавое пятно на асфальте, с торчащими костями и грязными пёрышками по сторонам.       — Наш маленький поросёнок слышал, как ты подлизываешь русским, — приторно сладко сказал Аато. — Ты тоже хорош, ещё бы у него над ухом встал! — он замахнулся для пощёчины, но младший схватил его за запястье.       — Успокойся, — хмыкнул Тату и прикоснулся губами к его раскрытой ладони. — Что теперь делать?       Аато вырвал свою руку и опустил потемневший от злобы и гнева взгляд на Паули. Его кожа стала белой как пустынное солнце.       — Что делать? — повторил он, склонившись и запустив пальцы в светлые волосы парня. Сжав их в кулак, он поднял Паули, всхлипнувшего от боли, над полом. — Раз по-хорошему не вышло, нужно добивать. Скажи, где бумаги, и мы тебя не тронем. В противном случае... тебе лучше не знать, что произойдёт.       — Я не знаю, — шепеляво из-за раненой губы ответил Ли, схватившись за запястье мужчины над своей головой и скривившись. — Реко мне не говорил. Я не имею никакой информации, и, тем более, бумаг...       — Значит, выбираешь второй вариант, — кивнул Аато, дёрнув его вверх и потянув по полу. — Любопытный мой. У тебя есть время ещё подумать.       Чужие руки бросили его на диван, прижав грудью к спинке. Грубая ладонь надавила между лопаток, не давая встать, ещё две руки схватили его брюки, стараясь стянуть их вниз не расстёгивая ширинку.       Осознав своё положение, он забился в попытках вывернуться, заколотил руками по коже дивана. Побитое измученное тело шевелилось неохотно, суставы болели.       — Говори, и будешь свободен, — зарычал Аато, отвесив ему оплеуху.       — Я не знаю! — закричал Паули, давясь непроизвольными слезами и кровью. По белой груди и горловине расползлись абстрактные красные пятна.       — Продолжай, — приказал он Тату, и тот, вырвав пуговицу, всё-таки сдёрнул штаны вниз. — Мы долго терпели, мой хороший, и можем делать с тобой это бесконечно, — Аато склонился, шепча в его ухо. Скользкий язык прошёлся по раковине и попытался пролезть внутрь, к мозгу, как мурена.       — Не нужно, — сморгнув крупные слёзы, Паули ощутил, как чужое колено раздвинуло его ноги.       — Не думал, что он такой костлявый, — поделился Тату, спустив с его бёдер бельё.       — Тебе его не жрать, — грубо отмахнулся Аато, выпустив Паули, и сел на диван, расстёгивая ширинку.       Ли дёрнулся в сторону, но удар под рёбра пресёк его побег. Пальцы раздвинули его ягодицы и по ложбинке вниз стекла горячая слюна. Паули покрылся мерзкими колючими мурашками и закричал, но его лицо уткнули в спинку, заглушая, а бёдра потянули назад, надевая тело на член.       Резкая боль внутри перекрыла всю остальную. Ли прикусил кожу обивки, вырывая клок зубами, и зажмурился, думая, что потеряет сознание. Так больно ему было много лет назад. Только вот тогда он отключился, а сейчас такой же шок не наступал. Он оставался при памяти и ненавидел себя за это.       — Не зажимайся, — через стон сказал Тату и отвесил по его заднице звонкий удар, меньше всего похожий на шлепок.       — Ты его порвал, — сообщил старший. По бедру Паули прошлись пальцы, собирая каплю крови и размазывая её по шрамам. — Ещё не передумал?       Ли заскулил, пытаясь вдохнуть через забитый соплями нос. Член рывком вошёл внутрь полностью, а Тату над его ухом блаженно застонал, схватившись руками за спинку у его лица.       Повернув голову, Паули взглядом умолял Аато пустить его. Но тот на это только ухмыльнулся, лаская себя рукой в его крови, будто в смазке. Его член с тёмной головкой блестел красным.       Тату короткими толчками вдалбливался в него, схватив за горло. Ли безвольно опустил руки, понимая, что вырваться не сможет. Горьким опытом прошлого изнасилования он был научен, что сопротивление приводит лишь к большим потерям. Он проиграл, а победители получают всё и всех, кого хотят.       Ощутив его податливость, Тату сгрёб его волосы в горсть и, повернув на диване, ткнул в пах брата. Ли сжал губы, но содрогаясь от фрикций, он тёрся о ствол носом, ощущая слабый запах крови и смазки.       — Бери в рот, — приказал Аато, проведя ногтями по его шее под волосами, оттянув водолазку. Чувствительное нежное место вспыхнуло жаром, который бывает от химического ожога. — Бери, — повторил мужчина, призывно раздвинув ноги шире.       Ли отвернул лицо, но рука рванула голову обратно, выдергивая волосы с корнем. Он всхлипнул, раскрыв рот, и принял сразу всю длину в горло. Солёная кровь на языке вызывала не меньший рвотный позыв, чем головка, мусолящая за гландами.       Аато двинул тазом вверх, забиваясь глубже.       — Разучился уже сосать, бестолковая шлюха? Оближи его, — старший поднял его голову, оставляя во рту половину, чтобы он мог двигаться по стволу сам.       Паули показалось, это происходило не с ним. Это очередной кошмар. На самом деле стоит только постараться и он проснется в «Бристоле», окажется, что не было никакой аварии, больницы, встреч и прикосновений. Это просто затяжной сон, он слишком далеко, чтобы это могло быть правдой. Но фаза этого сна длилась уже целую вечность.       — Ничего не вспомнил? Спрашиваю в последний раз, — Аато взял его за горло, сжав пальцы под челюстью и подняв лицо. Паули был куклой, от которой ждали слов из собственного рта. Какое-то безумие.       — Я правда не знаю... — через злые слёзы сказал Паули, напрягая раздражённое горло.       Цыкнув, старший тоже встал на колени и снова засунул стояк в его горло, ещё больнее, ещё дальше. Близнецы вразнобой трахали его с двух сторон, пока он беспомощно впивался в диванную подушку до боли в кончиках пальцев. Под одним коленом появилось мокрое пятно из стекающей по бедру крови. Паули даже подумал, что это хоть какая-никакая, но смазка.       Толчки Тату стали быстрее, пальцы сильнее сжали талию, так, будто он хотел разорвать его напополам голыми руками. С хрипящим рыком он надавил на его спину, прогибая больше.       Ли упирался рукой в ногу старшего, пытаясь оттолкнуться, чтобы вдохнуть, когда в глазах начинало темнеть от нехватки кислорода. Мужчина отодвинулся, провёл по стволу рукой и сразу залил его язык липкой спермой, глубоко вздохнув, будто ужасно устал. Семя против его воли потекло в горло, из уголков губ, через нос, закапало серебристо-белым на чёрное, как луна.       Когда его выпустили, он улыбнулся из-за судороги в лице. Самые мерзкие запахи, вкусы и ощущения смешались в одной посудине — в нём самом. Он ощутил себя гангреной собственной жизни, и если стоило когда-то что-то отрубать, то не всего лишь одну руку, а всего его. Вырезать из общей массы ножницами, как картинку из журнала.       — Мы повторим, — пообещал Аато, затягивая ремень в брюках, стоя над ним. — Снова и снова, пока ты не скажешь наконец, где тайник Реко. И если думаешь, что сможешь сдохнуть, чтобы избежать этого — ошибаешься.       — Все твои лекарства мы забрали, а карту заморозили, — обвив руками талию старшего сзади и положив голову на его плечо, продолжил Тату. — Всё, чем ты мог бы убить себя или с помощью чего сбежать мы тебя лишили.       — Но если ты просто скажешь, где бумаги, ты волен делать что хочешь: уедь, сбеги, сдохни, — Аато улыбнулся, повернувшись к брату и коротко его поцеловал. — Пойдем.       — А он?       — Куда он денется в таком состоянии? — старший рассмеялся, обняв брата за пояс.       Паули проводил их взглядом, чувствуя, как изо рта течёт солёная слюна, как голая кожа, замаранная спермой и кровью стягивается и мёрзнет, а сфинктер пульсирует, выталкивая из тела бело-красное семя.       Через полчаса состояние разбитости немного прошло, он смог натянуть на ягодицы бельё и брюки, вытер рукавом под носом и рот.       Ни одной части тела, что не саднила бы не осталось.       Если они думают, что за пять лет он не привык жить в боли — это огромная ошибка. Когда ему отрубили руку, он был выносливее физически, сейчас — морально. Если бы это произошло до русских, он бы, возможно, ещё как-нибудь отреагировал. Но такой закон природы — нельзя сломить то, чего нет. Его психическое здоровье некогда разбили, как некрасивый снежный шар. Он лежал осколками, которым всё равно, если ещё чья-то подошва потопчется по нему, просто делая мельче.       Нечего терять, если ничего нет.       Какая ирония была в том, что то, что они с ним сделали, — не самое худшее. Когда Аато говорил о любви к нему и притворялся Реко, а Тату пытался залить ему уши карамелью было гораздо хуже. Сейчас они сделали то, что было у них на уме. Паули получил корявую правду вместо гладкой лжи, и это почти его удовлетворяло. Настолько, чтобы физическая боль показалась не такой уж и сильной.       Наверное, он просто хотел в это верить.       Паули медленно встал с дивана, сморщившись от боли. Идти не хромая не получалось, он ощутил, как из ануса потекла свежая кровь, пачкая брюки. В прихожей он натянул пальто и сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурки.       Мороз приятно охладил лицо. Паули засунул пальцы в снег, пытаясь зачерпнуть чистый колючий лёд, и прижал его к своему лицу, смывая засохшую коричневую жижу. Ранка на губе запульсировала болью, которую он предпочел не замечать, как пьяная многодетная мамаша-алкоголичка крикливого младенца. Бросив грязный комок, когда лицо замёрзло, он вытер руку о брюки и похромал к воротам, доставая из кармана косяк.       — Куришь? — бросил он охраннику, сунув самокрутку в рот дрожащими пальцами.       Мужчина с сомнением осмотрел его, пятна на водолазке, всклоченные волосы, набухающие как весенние почки ушибы на лице. Отказать или что-нибудь сказать он не решился, достав из кармана одноразовую зажигалку.       На несколько секунд лицо Паули осветило оранжевым светом, ярче предзимних сумерек, что уже опустились на городские виды. Затянувшись дымом, он хлопнул мужчину по предплечью в благодарность, и взялся за ворота.       — Подогнать Вам машину, господин Макиярви? — видимо, хромота его смутила. Паули за всё время не слышал от него ни слова, как и от остального персонала, а машина ему и вовсе не положена.       — Нет, — севшим голосом выдохнул Паули вместе с паром. Повернув лицо к мужчине, он нервно улыбнулся. — Я просто прогуляюсь перед сном.       Идя по улице, он бесстыдно курил, безразлично бросая взгляды на прохожих. В мраке, даже когда включили фонари, на него мало обращали внимания. Люди, подходящие ближе, раскрывали глаза в немом ужасе, но шли дальше, через пять секунд тут же его забывая.       Когда он докурил, стало куда легче. Сломав кредитку напополам, он бросил её в мусорное ведро у бакалеи, мобильную сим-карту разгрыз зубами и сплюнул туда же. Просто чтобы у него не было больше ничего, что можно было бы забрать.       Утром, выбрасывая телефон, он даже не представлял, что теперь это было для него роскошью и вечером он лишится всего, кроме того, что на нём. Дешёвой одежды из масс-маркета и крови.       Взглянув на свой дорогой британский протез, он цокнул языком и продолжил шагать, склонив голову ниже, чтобы ни на кого не смотреть и придерживая борта пальто, чтобы прикрыться от ледяного ветра.       Он мог пойти в больницу к Реко, но делать ему там было нечего. Не в таком состоянии, не под травкой, да и внешний вид оставлял желать лучшего. Мог отправиться к компании Макиярви, попросить помощи у Ямаляйнен и Аарона, но там его могли перехватить церберы близнецов. Блохе ему было дать теперь нечего.       Спустившись по улице, он прошел мимо бара и зашагал сразу к Эваллё. К веснушкам-таблеткам — единственному лекарству, что у него осталось.       Дверь никто не открыл, и он сел на пол под квартирой, обняв свои колени. Закрыв глаза, он стал думать, как должен поступить теперь. Например, позвонить Аарону, узнать, в курсе ли он, что близнецы водят дружбу с русскими, теми самыми, что причастны к аварии и его инвалидности. Но он не мог знать, кому тот более предан: ему или близнецам Макиярви. Куда ему самому податься?       Потенциальный глава крупной компании и преступности в Финляндии без евро в кармане.       Эта мысль показалась Паули смешной и он содрогнулся, понимая, какой он жалкий и обкуренный.       Эваллё пришел поздно. По крайней мере, Ли показалось, он просидел не меньше суток. Он не поднял лица, чтобы увидеть его, но понял это сразу. Молча став напротив него, мужчина чего-то ждал.       — Паули, так не делается, — в его голосе появились обиженные нотки. Ли сжался, пытаясь стать меньше, и понял, что если тот его сейчас оттолкнёт (что, между тем, весьма справедливо), он сойдёт с ума. — А если бы я уехал куда-нибудь?       С чего он взял, что Ярвинен будет рад его видеть?       — Мне жаль, — искренне сказал парень, приподняв голову так, чтобы его красное от холода лицо было прикрыто и только глаза под волосами блестели. — Я посижу тут ещё немного и уйду.       Паули подумал, что мешает ему, его семье. Из одной дочери, но это в стократ больше, чем у него.       Когда-то у него тоже были родители, как это положено. Не любящие, не такие люди, что читают сказку перед сном, целуют в лоб, когда ребёнок болеет, или радуются его крохотным победам. То были люди, что сошлись не потому что любили друг друга — они вообще не умеют любить, — а чтобы их гены дали хорошие плоды. Паули был этим плодом — гениальным юным скрипачом. Они были селекционерами, а он — их тепличным мальчиком.       Он вдруг подумал, что мог бы пойти туда, в дом, где родился, где его давно не ждут. Потому что десять лет назад он сбежал с человеком, которого никто не одобрил. Потому что хотел, чтобы его, глупого мальчишку, любили, чтобы его игру слушали с восторгом, а не с поджатыми губами нянечки из института благородных девиц викторианской Англии, говоря, что он мог бы лучше. Он смог лучше и упал, когда был на пике.       Что скажет ему мама, что вложила в него, как в проект, много сил и денег, смотря на обрубок на месте ведущей руки? Ведь он держать скрипку научился раньше, чем ходить! Что скажет папа, который относился к забаве матери со снисхождением с его младенчества, когда вспомнит, что он ушел тогда к мужчине вдвое старше него? Что сам Паули сказал бы себе? Ничего хорошего.       — Я не о том, я рад тебя видеть, но если бы я не пришёл? Или ты мог позвонить, я бы вернулся домой раньше, — Эваллё сделал шаг к нему, но Паули рефлекторно вжался в стену.       — Извини, — парень поднял лицо чуть выше и улыбнулся разбитыми губами.       — Что с тобой? — открыв дверь, мужчина протянул ему руку. Ли ощутил запах можжевельника, свежих яблок и масляных красок. Под языком скопилась слюна, которую он звучно сглотнул. — Пойдём.       Паули поднял глаза на рыжее лицо, лохматые волосы и правильный красивый изгиб губ. Создавалось впечатление, что он видит его впервые, но при этом, что это самое родное лицо. Взяв широкую ладонь своими обеими, он медленно поднялся, кряхтя от того, как затекли мышцы, пока он неподвижно ждал.       — Господи, — выдохнул Эваллё впечатлённо, смотря на картину на его груди. Когда он увидел вырванную ширинку, поднял глаза на его лицо и двинул бровями. — Ты пришёл сюда вот так?       — Да, — Ли забрал свою руку и попытался смахнуть пятна рукой. Показалось, они плавают друг за другом, как красные японские карпы кои в пруду. — Не самый мой праздничный образ, да?       — Ты пьяный?       — Накуреный.       — Ещё лучше.       В квартире он помог Паули снять пальто и обувь. Из-за боли в порванной заднице Ли слезливо прикусил губу, пытаясь не споткнуться идя за Эваллё, что за руку повёл его в ванную.       — Раздевайся, — приказал мужчина, закатав рукава толстовки. Паули вздрогнул, обняв себя руками. — Не стесняйся, я ведь тоже мужчина и моё тело мало отличается от твоего. Снимай одежду и полезай в душ, в таком состоянии ты можешь поскользнуться, я тебе помогу.       Парень взглянул на себя в зеркало, на потолок, снова на лицо мужчины, что влез в аптечку. Из белой коробочки с красным крестом посыпались разные упаковки, но он их будто не замечал, ища что-то конкретное. Паули выдохнул и потянул водолазку вверх. Его живот оказался синим, как васильковое поле.       Он вспомнил сколько крови там, снизу, и совсем неуместно смутился. Не быть голым, а того, что он грязный. Штаны он всё же снял и, переступив их, отбросил.       Эваллё сразу всё понял. От него пахло двумя мужчинами, а его собственный запах был похож на несогласие.       — Я не буду спрашивать, — прошептал Эваллё, смотря на его голубоватую ногу в засохшей крови. — Не сейчас.       — Спасибо, — возясь с протезом, кивнул Паули, пристыженно опустив голову.       Когда он обнажился и, придерживаясь рукой за руку Эваллё, ступил в кабинку, тот направил на него струю тёплой воды. Ли зашипел, ощутив, как сзади жжёт шея.       — Чувствительное место? — спросил Ярвинен, приподняв волосы на его затылке и потрогал пальцем следы от ногтей.       Паули кивнул, дрожа от контраста температур, перепада отношения к себе и чужих взглядов на его откровенно некрасивое тело, словно из бамбука — полое внутри, вытянутое и тонкое снаружи. Так чувствуют себя аквалангисты, резко поднимающиеся с глубины на поверхность. Декомпрессионный кессон, от которого пенится кровь.       — Сильно больно? — заботливо растирая его кожу в горошек синяков, спросил Эваллё.       — Ничего, — Паули улыбнулся в воду, текущую по лицу и ощутил, как по спине вниз прошлась мыльная рука. — Больнее чем я сам уже не сделаешь.       — Ты считаешь себя виноватым?       — В каком-то роде, — кивнул парень, смотря на белый керамический глаз под ногами с узким зрачком слива. — Прости, что пришёл сюда. Я просто... не соображал.       — А сейчас соображаешь?       — Нет.       Эваллё прикасался к внутренней части бедра и шрамам. Размазывая розовую от крови пену, он молчал, но его напряжение ощущалось в воздухе. Раздвинув ягодицы своими ладонями, он остановился, когда Паули попытался уйти от этой процедуры.       — Тише, — утешительно прошептал Эваллё. От стенок с плиткой его голос отпрыгнул и впитался в кожу Паули. — Я осторожно, хорошо? Если бы это не было необходимым, я бы не трогал. Доверься мне.       Ли молча прогнулся, зажмурившись и ткнувшись лицом в правое предплечье. Расслабиться, чтобы впустить в себя пальцы не выходило. После нескольких попыток Эваллё смыл остатки геля и помог ему выбраться, чтобы он не упал.       Когда мужчина нагнул его над стиральной машинкой и, смазав палец остро пахнущей мазью плавно толкнул его внутрь с виноватым «прости», он сжался, вцепившись в стиралку пальцами, и чуть не закричал. Эваллё решил застать его врасплох, иначе ничего не вышло бы. Точнее, не вошло.       — Много крови и... Что это? — Паули повернул голову и встретился своим мутным от боли с удивлённым взглядом.       — Рубец.       — Прямо там? — он медленно вынул палец, смазал его снова и ввёл, теперь медленнее, оглаживая внутренние стенки. — Что с тобой произошло?..       Паули захотелось рассмеяться от этого вопроса, за сочувствием ощущалось искреннее любопытство юного натуралиста, исследующего его тело.       Отвернув лицо, Паули истерично захихикал, роняя слёзы, которые он не мог остановить, хотя плакать не хотелось. Хотелось вернуть смиренное безразличие, что накатило на него в особняке Макиярви, но теперь это оказалось труднее, с учётом того, что Эваллё просовывал палец всё глубже, а он был не в себе.       Паули привстал на носочки, пытаясь отвести бёдра вперёд, но Эваллё, что склонился над ним сверху, что-то зашептал в его затылок. Слова Паули не разбирал, но от сожалеющего, виноватого и ласкового тона ему становилось то дурно, то хорошо.       Паули искусал кулак до синяков, когда Ярвинен закончил и завернул его в большое полотенце. Он думал, что ему было бы стыдно, утирай Эваллё ему сопли, но ему было от этого только до неприличия спокойно. По крайней мере, в таком свете.