Несовершенство

      Ехать нужно было три часа, с учётом заснеженной дороги — это время растягивалось до четырёх. Но Эваллё ещё заехал в аптеку, а потом в маркет, чтобы купить нужных мелочей вроде некоторых продуктов, газовой горелки, пачки белья для Паули — тот нашёл это смущающим, но ничего не сказал — и нового пледа потеплее. Все его покупки и собранные вещи в итоге заняли весь багажник.       Закупившись, Эваллё ехал молча. Паули, натянув капюшон на голову, прижался головой к стеклу, смотря на постепенно ускользающий урбанистический пейзаж. Ему хотелось поговорить, о чём-нибудь, рассказать всё Ярвинен, как святому отцу на исповеди, скатываясь в рыдания и сардонический смех, а потом попросить прощения. И чтобы тот ему всё обязательно простил. Но он ничего у него не спрашивал, а Ли считал не рациональным отвлекать его от дороги.       Когда Эваллё включил музыку, Паули задремал, обхватив себя рукой в жесте, который доктор Бритц назвал бы защитным. Проснулся только когда Ярвинен попытался взять его на руки. Из раскрытой дверцы в лицо пахнуло морозным воздухом, который пошевелил его волосы.       — Сам пойдёшь? — с непонятной интонацией спросил Эваллё. Он всё ещё нависал сверху, сняв с него ремень безопасности. — Мы уже приехали, взгляни.       Паули, сцепив зубы от дискомфорта и ушибов, вылез из машины и задрал голову, вдыхая прозрачный воздух. От мороза и белого зимнего света день казался хрустальным и звенящим, как стекло.       Ботинки погрузились в снег по сами косточки; высокие сосны застонали под ветром, закряхтели, как старухи-жалобщицы, сочувствуя ему; облепиха затряслась от взлетевших птиц, стряхивая с жёлтых тяжёлых гроздьев снег.       Дом стоял действительно прямо на берегу озера, как сказал Эваллё, безымянного. Он выглядел величественно, как баржа, выкрашенный в белый, даже деревянные ступеньки, ведущие на крыльцо, к белой же двери. Одноэтажный, но широкий, просторный, с рисунком чёрного кружева под крышей. Паули легко представил, как Эваллё вручную аккуратно выводил узоры маленькой кисточкой.       — Этот дом я спроектировал когда побывал на Фарерах, увидел там похожий. На крыше площадка, — похвалился Эваллё, достав из машины свой чемодан и пакет. Паули решил помочь, но на его судьбу выпал только небольшой бумажный пакет с фруктами, почти невесомый, — летом Ханни раскладывает шезлонг и загорает, а я выращиваю там в горшках фенхель, перечную мяту, болгарские перцы и всякие травы от головной боли. Но зимой тоже хорошо, видны все звёзды. Душ только летний, но за домом есть маленькая сауна, я разогрею её, вечером можем сходить.       Паули дождался, когда Эваллё откроет дверь и войдёт, а сам он застыл на пороге, стиснув пакет в руках. В доме пахло Эваллё. Можжевельником, сосной, кедром, грецкими орехами и чаем. Запахи деревьев, лесных трав и ягод вылились на него, как вода. Ярвинен с маленького коридора ушёл вправо, бросив чемодан, вышел уже без пакета.       Кухня, — понял Паули.       — Не снимай обувь, полы тут ещё без подогрева, но я планирую это исправить в ближайшем будущем. Чувствуй себя как дома. Или это слишком банально?       Паули опустил глаза на ковры, укрывающие пол и заканчивающиеся у кухни с просторным входом без двери. К полированным гладким доскам сосны хотелось прижаться щекой, такими тёплыми они казались. Ли оглушённо рассматривал кухонные полочки, покрашенные вручную и слегка выгоревшие от солнца, тёмно-зелёные, как эвкалипт. Разные кружки, повешенные на крючки, дубовый стол и деревянные стулья. На широком подоконнике стоял чайник на каменной подставке.       — Нравится? Многие вещи здесь сделал я, — с гордостью сказал Эваллё, когда он, опустив на стол пакет, трогал пальцами керамический заварник, покрытый глазурью и разрисованный ягодами, чтобы ощутить его текстуру. — Мы слепили его с Ханну, когда я вернулся с армии. Я совсем не понимал, как сближаться с собственным ребёнком и делал это посредством созидательного искусства. Я же и сам не слишком взрослый был.       Паули повернулся к Ярвинен.       — Почему мама Ханну ушла?       — Когда я служил, кое-что произошло, — Эваллё поджал губы и принялся раскладывать продукты в крошечный холодильник и расталкивать по полкам упаковки вроде спагетти и кукурузных хлопьев. — Я влюбился в другого солдата; вместо постепенной самоидентификации просто втрескался в парня. Я не мог врать ни себе, ни Ритве — своей девушке. Мне было стыдно, но я сказал ей всё как было и принял разрыв спокойно. Естественно, мои чувства к тому парню даже не были взаимными.       Он замолчал, взглянув на Паули, и поставил на плиту кастрюльку, в которую вылил всё красное вино из картонной упаковки.       — Когда я вернулся, стал думать об этом больше. Принял себя как пансексуального, но искать отношений не стал, так и вышло, что у меня есть опыт только с двумя женщинами. У меня был ребёнок и я хотел подарить ей всё своё внимание, стать папой и заменить маму. Ритва отдала мне Ханну чтобы создать новую семью. Старый ребёнок ей мешал, наверное, — он небрежно пожал плечами, открывая баночки со специями. — Ты глинтвейн будешь?       Оперевшись о перила на крыльце локтями, Ли смотрел на Ярвинен. Закатанные до локтей рукава полосатого свитера, напряжённые вены, румяные от мороза щёки и густой горячий пар, что он выдыхал, раскалывая дрова.       Если это было не сексуально, то Паули ничего не понимал в мужской привлекательности.       Пока он прикрывал лицо чашкой с дымящимся глинтвейном, Эваллё с лёгкостью размахивал топором, будто это было не труднее, чем держать в руках карандаш. В самом деле, было ли хоть что-нибудь, что он не умел или делал хотя бы вполовину хуже, чем идеально?       Решив хоть чем-нибудь помочь, Паули вымел налетевший на крыльцо и ступеньки снег, но его было не настолько много, чтобы возиться с этим долго. Потом он отправился посмотреть на дом, чтобы просто не пялиться на Эваллё.       Две спальни, почти одинаковые, только с кроватями, тумбочками, маленькими шкафчиками и льняными занавесками на окнах. Огромная гостиная с камином, мягкими коврами, гобеленами и декоративными подушками с вышивкой, разбросанные по всем уголкам. Вместо половины стены оказался полностью стеклянный эркер с возвышением, на котором с комфортом уместилось бы двое. Было заметно, что в этой комнате они с дочерью проводили больше всего времени. Над дверью, выходящей на задний двор, висели китайские колокольчики и бумажные журавлики, к которым Паули прикоснулся, раскачивая бумажных птиц.       Выйдя на улицу, он поёжился и убрал с лица волосы, которые в глаза задул ветер. От самой двери сразу к озеру вёл деревянный помост, стоило только опуститься на пару ступенек. На маленькой пристани обнаружилась лавочка и привязанная к её ножкам маленькая лодочка, блёкло-голубая, присыпанная снегом, как облако.       Паули бросил взгляд на маленькую сауну, решив, что её он увидит позже, и зашагал к озеру. Пальцами он сбивал с ветвей волчьих ягод снег на растущий ниже папоротник, а сорвав ягодку, пусть и зная, что она ядовитая, ему захотелось положить её в рот.       Вода покрылась тоненьким льдом только вокруг высоких камышей, она казалась чёрной, волнующейся и безгранично глубокой. Присев у края, он склонился и посмотрел на свое искажённое отражение.       Вернувшись, он столкнулся с Эваллё.       — Нравится тут? — пытаясь спросить как можно равнодушнее, он всё же посмотрел на него с надеждой, которую не получилось скрыть.       — Очень, — сказал правду Паули и впился взглядом в его ямочки на щеках. — Тут так спокойно.       — Через несколько дней можем поплавать на лодке или прогуляться в лесу, сегодня уже поздно вообще что-либо делать, темнеет же быстро, — складывая дрова, Эваллё продолжал улыбаться. — Интернета тут нет, мобильная связь с попеременным успехом пробивается, но здесь есть книги, старые фильмы, даже какие-то сериалы...       — Мне не будет скучно, — заверил мужчину Ли, шмыгнув замёрзшим носом.       Через несколько часов дом прогрелся. Эваллё выделил ему пижамные синие штаны Ханну и свою серую домашнюю кофту, потому что рубашка из комплекта не нашлась, и отправил его в сауну. Он не стал греть её до предела, переживая, что Паули угорит, и что его ранам это не пойдет на пользу. Заканчиваются ли где-нибудь границы его заботы и внимания?       Обмотавшись льняной простынёй, Ли ссутулился на деревянной лавочке. Эваллё пришел позже, с жестяными банками с пивом.       Паули никогда не был фанатом этого чисто финского развлечения, находя комфортную ванную куда более удобной, но ему даже нравилось. Он пытался не смотреть на мужчину, маленькими глотками цедя «Карлсберг» и вдыхая запах хвои. Его ступни, что он вытянул на лавке, почти прикасались к Ярвинен.       — Голова не кружится? — спросил Эваллё.       — Нет.       — Тебе снова нужно будет обработать раны. Я хотел спросить насчёт этого. Откуда у тебя шрамы? Можешь не отвечать, если не хочешь.       — Внутри? — уточнил Паули. Откинув голову, он прижался к стене макушкой и сглотнул, облегчённо прикрыв глаза. — Впрочем, все они в одно время появились. Однажды я сел в такси, за рулём которого был мужчина, что говорил с русским акцентом. Он оглушил меня и увёз куда-то, очнулся я в месте, что оказалось бывшим разделочным цехом. Я не понимал, что они мне говорят, улавливал только приказывающие интонации, а когда не выполнял их — меня били или насиловали. Чаще одновременно. Так продолжалось несколько дней подряд. Я засыпал на короткое время, как меня будили звуки шагов. Приходил кто-то ещё и брал меня, уложив на металлический стол. Сейчас из-за этого я не могу нормально спать, кажется, я вот-вот услышу, как за мной придут и всё повторится, — Паули прервался, чтобы запить сказанное несколькими большими глотками. Привкус гнили во рту остался. — Один из них был особенно жестоким. Он порезал мою ногу и заливал её водкой, а потом засунул бутылку в меня и разбил её. Просто так, ему это нравилось, я видел его лицо, когда он делал это со мной.       Он давно не говорил репликами длиннее, но готов был продолжать, если бы не ком в горле. Сморгнув марево перед глазами, он прижал холодную банку к горящей щеке, а потом к обрубку руки.       Эваллё молча подвинулся к нему ближе. За руку его было не взять, поэтому мужчина прикоснулся к его плечу. В свете из маленького окошка его глаза стали темнее, зрачки расширились.       — Когда наступил болевой шок, они начали меня расчленять. Последнее, что я помню, как тесаком мне отрубили кисть, это потом отрезали у локтя, когда я уже ничего не понимал от боли. Они насадили мою ладонь на крюк над моим лицом, будто я свинья, — Паули скривился и покачал головой. — Вот какое у меня было кругосветное путешествие.       Эваллё погладил его по предплечью. Отставив свою банку, он обнял его и уткнул в своё плечо. Ли хотелось ухватиться за него рукой, вжаться всем телом, но он побоялся показаться слишком двусмысленным. Если Эваллё может понравиться мужчина, это не значит, что ему может понравиться Паули — что-то среднее между парнем и воздухом.       Он рассказывал меньше даже Бритцу, потому что любые детали вызывали в нём такой сильный страх и омерзение, что хотелось тут же перестать дышать. Но если бы Бритц был бы хоть в половину такой, как Эваллё, его лечение, может и продвинулось бы. Немного меньше сухих фактов, и чуточку больше... Этого.       Больше Эваллё не сказал ни слова. Наверное, решил, что узнавать что-то такое нужно дозированно. Он был благодарен мужчине за это, за то, что тот его не утешает, не пытается вскрыть все гнойники разом.       Паули после сауны размяк, как глина, стал податливым и тёплым. Одевшись, он стоял под козырьком и с удивлением смотрел, как Ярвинен, не глядя на минусовую температуру, бегал босиком по снегу и с натуральным восторгом окунался в чёрное озеро. Он выныривал из воды, белый, как ледник на фоне потемневшего от снежных облаков неба.       Позже Паули свернулся в гостиной на диване, обнимая подушку с вышитым оленем и смотря на дотлевающие угли в камине. Эваллё возился с ужином на кухне, равномерно постукивая ножом по доске. Было так тихо, что Паули слышал каждый его шаг, громкий вздох и шорох его одежды.       — Давай ужинать, ты не ел целый день, — Эваллё привалился плечом к дверному косяку и улыбнулся.       — Можно я буду спать здесь?       — Ханни разрешила занять её спальню.       — Ты спрашивал у неё?       — Конечно, это ведь её комната. Разве ты был бы рад, если бы твою комнату заняли без спросу?       Комнаты у Паули не было. В родительском доме у него было ощущение, что ему просто разрешают занимать угол, где он не мог сделать ничего так, как ему хотелось. В особняке Макиярви он сделал всё на своё усмотрение, но так, чтобы взрослому любовнику было комфортно; поставил его предпочтения выше своих, думая, что ему безразлично всё остальное, если он рядом. Сейчас ему было там некомфортно. А последние годы жизни он и вовсе провёл в отеле, где если он передвигал что-либо на миллиметр, это тут же возвращали на место.       Эваллё хороший папа.       — Я знаю, — сказал Ярвинен, улыбнувшись ещё шире.       — Я сказал это в голос? — Паули повернулся на спину и застонал, прикрыв глаза ладонью.       — Ты не очень щедрый на похвалу, знаешь? Так что услышать что-то такое от тебя мне очень приятно, — в голосе Эваллё звучало веселье, и Ли улыбнулся, не открывая глаз.       Когда он лёг спать, завернувшись в одеяло по саму макушку, всё, что происходило с ним вчера показалось далёким прошлым. Будто он никогда не встречался с близнецами Макиярви, на него не положили ответственность, которой он не хотел. Он проснулся. В тепле, сытый, почти здоровый, каким он не был, кажется, ещё никогда, он думал только об Эваллё.       Он не выглядел жалостливым, так что Паули показалось, тот разговор произошёл только в его голове. Но реальное облегчение говорило обратное. Будто он наконец удалил болящий зуб, и теперь всё время трогал десну языком, чтобы убедиться, что там теперь ничего нет. Опустошение, но приятное и правильное.       Он вспомнил, как Эваллё рисовал его, как держал его руку и смотрел на обрубок, будто это в порядке вещей и он давно привык, как убирал с его лица волосы, улыбался ему, держал его за талию, снимая с постели... Мог бы быть Эваллё с ним? Был бы он от этого счастливым? Паули хотелось верить, что да, но это была бы ложь самому себе. Он болен, будет болен до конца своей жизни. Он боится того, чего хочет: поцелуев и прикосновений больше, чем просто объятия. Кроме того, у него плохой сон, сильные приступы боли, возникающие на пустом месте. Над его тщедушной шеей висит тяжёлый нож гильотины с фамилией Макиярви, и меньше всего хочется увидеть рядом голову Эваллё.       Бросив попытки уснуть, он сел на постели и раздвинул занавески на окне. Сыпался крупный снег, прогибая под собой чёрные ветки деревьев и кустов. В густой темноте он казался синим и мягким, как гусиные перья. Ветра не было, и он ложился вертикально, как в романтической кинокартине.       Ли захотелось выйти на улицу, он надел только ботинки и тихо выскользнул из двери, ведущей к озеру, чтобы не проходить мимо комнаты Эваллё и не будить его. Подняв лицо вверх, он закрыл глаза, чувствуя, как капельки воды оседают на коже.       Прихрамывая, Паули дошёл до самого краешка мостика и обнял себя рукой, смотря на звёзды, которые так хвалил Ярвинен. Без светового мусора большого города они светились гораздо ярче и их казалось больше, чем он когда-нибудь видел, хотя часть неба была укрыта облаками.       — Замёрзнешь, — буркнули сзади, но он не испугался. Снег захрустел совсем-совсем близко, а потом на его плечи опустилась тёплая «Аляска». — Не спится?       — Да. А тебе? — не поворачиваясь, спросил парень, стягивая края куртки на груди.       — Услышал, как ты выходил. Решил проконтролировать, чтобы ты не украл у меня лодку и не доплыл до Ботнического залива.       — Разве это возможно?       — Нет, конечно, иначе я бы уже был на полпути.       Паули хрипло засмеялся и наконец обернулся, смотря на светлое лицо в темноте.       — Не ходи ночью сам, — попросил Эваллё и заправил волосы за его ухо. Паули задержал дыхание, впитывая тепло кончиков чужих пальцев. — Знаешь, что лес умеет разговаривать, а озёра — шептать? И они всегда зовут тебя к себе, вглубь.       — Зачем? — тихо спросил Паули, когда мужчина забрал свою руку.       — Не знаю. Может, им одиноко?       Ли взглянул на его губы, но Эваллё не улыбался.       «Просто ты одинокий,» — сказал тогда Блоха. И был прав, как какой-нибудь пророк от племени накуреных.