Несовершенство

      Ночью, помимо поскрипывания пожилых сосен, в доме слышались шорохи. Эваллё предупреждал, что мыши могут ощутить тепло прогретого дома и вылезть под половицы. Паули лежал на боку, прислушиваясь к крошечным коготкам, скребущим где-то под тумбочкой, словно прямо у него в голове, и ощущал и себя мышью. Ощутив тепло Эваллё, его скрытые чувства, что он давно похоронил в промёрзшей земле, прогрызали себе путь наружу быстрее, чем он успевал накидывать что-то наверх. Предубеждения, страхи, сомнения — во всем появилась сквозная дыра, похожая на кротовину, а изнутри уже показывался маленький младенчески розовый нос.       Уснуть у него так и не получилось. Он встал весь помятый, как рубашка, и, надев протез, прошлёпал в уборную, чтобы умыться холодной — другой и не было — водой. В маленьком наспех протёртом зеркале он присмотрелся к своим глазам. Капилляры вокруг чисто-зелёного сплошь полопались, делая его красным и простуженным. Содрав с шеи пластырь, он попытался взглянуть на следы на своей шее, но не смог. Потрогав их ледяными пальцами, он выдохнул и вышел, тихо выключив свет.       Дом опять погрузился в темноту и он замер на ковре в коридоре, прислушиваясь. Послышалось сопение Эваллё, и он прокрался к его двери, застыл, прижавшись лбом к тёплому дереву. Его успокаивал звук его дыхания. Пульсирующая головная боль медленно проходила. Он простоял так, кажется, не менее часа, после чего ушёл на кухню. В готовке он был меньше, чем профаном, но решил, что сможет сделать хотя бы чай.       Поставив чайник на плиту, он бросил в заварник ложку кислого облепихового джема, который Эваллё делал сам, и которого в шкафчиках было в избытке. Потом добавил туда мёд и много сушёных ягод из одной из множества керамических баночек. Залив всё кипятком, он попробовал, что вышло и остался доволен своей маленькой победой.       Когда рассвело, дом выстыл, а он, налив чай в самую большую чашку, гордый собой пошёл будить Эваллё.       Опустившись на краешек разворошенной постели, он аккуратно опустил полную кружку на тумбочку и ощутил, как вокруг талии обернулась рука, в которой силы было гораздо больше, чем во всём его теле. Паули затрепетал, выпрямившись в спине и на секунду зажмурившись, а потом повернул лицо. Эваллё приоткрыл глаза-щёлочки, смотря куда-то мимо него.       — Ты холодный, давно встал? — снова ткнувшись в подушку, хриплым до мурашек голосом спросил мужчина. — Приляг ещё.       — Тут? — как можно ровнее спросил Паули, будто его ничего не удивило.       Эваллё что-то неразборчиво мурлыкнул в подушку, закрыв глаза. Взглянув на золотистые волоски, выпирающие вены и светлые пятнышки, Паули повернулся и опустился на подушку выше, натянув на себя только уголок одеяла. Под ним было так тепло, почти жарко, что он не удержался и по-хозяйски сунул туда ноги. Они прижались к тугому горячему бедру, что напряглось.       Ярвинен снова что-то мыкнул, накрыв их обоих и снова оказавшись лицом под грудью Паули, но теперь между ними не было одеяла. Через ткань он ощущал кожей его дыхание.       Рука с его талии опустилась вниз, накрыла босую холодную ступню, растирая большим пальцем кожу. Это оказалось так приятно, что парень чуть не застонал. Когда Эваллё показалось, что одна его нога согрелась достаточно, он перекинул её через свой торс и принялся за другую. Лицо его выглядело так, будто он безмятежно спит, так что Ли готов был признать галлюцинации.       — Чем от тебя так пахнет? — вернув руку на талию, мужчина прижал ладонь к его пояснице, притягивая ближе к себе.       — Я сделал чай, хочешь попробовать? — растерявшись, Ли попытался вывернуться, чтобы подать ему чашку.       — Позже, — осадил его Эваллё, недовольно замычав. — Лежи.       Паули опустил механическую ладонь на чужую шею там, где она перетекает в спину. Мощную, как холка породистого скакуна. Ярвинен сначала отвёл плечо назад, а потом расслабился подставляясь под холодную железяку.       Ли быстро согрелся и смог уснуть, слушая тихое дыхание в рёбра и ощущая на теле тяжесть руки. В глубине души ему не хватало подобного. Реко, смирившись с возникнувшей в нём фригидностью боялся прикасаться к нему вообще, переживая, что из-за воздержания его действия сами собой перетекут в прелюдии. Ли не было совсем противно в руках мужа, но сексуализировать их отношения он больше не хотел. Он не был собой прежним, каким его знал Реко, и каким хотел видеть его опять. Эваллё не знал его прежнего, и ничего лепить из него не силился.       Это были просто объятия, сонные и уютные, не имеющие разницы между собой глубокой летней ночью. Действительно родственные, детские и невинные.       В следующий раз, когда шевелиться начал уже Эваллё, пришёл черед недовольно мычать Паули. Ярвинен тихо засмеялся, нависнув над ним сверху, склонившись, и отпил из чашки давно остывший чай.       — Уже за полдень, — сообщил он тихо, взглянув на экран мобильного. Придержав его бедро, мужчина перевернул Паули на спину. Видимо, волновался, что от резких движений внутри ему станет больно. — Холодно совсем, мне нужно вставать, а ты ещё поспи.       — Хорошо, — промямлил парень непослушным языком.       Через время сквозь дрёму он услышал равномерный стук. Эваллё колол дрова.       Паули перевернулся на живот и обнял подушку, вдыхая запах мужчины. В животе стало тепло, будто он проглотил углей.       Окончательно проснувшись, он сел на кровати, взлохмаченный и отёкший, и понял, что стало действительно зябко. Вернулся Эваллё когда Паули бессовестно натягивал на себя его полосатый свитер, что скользнул по его телу мало не до пола. Вместо возмущения Ярвинен улыбнулся и достал из шкафа пару плюшевых носков для него, явно детских.       — Ты такой заботливый, — смотря, как Эваллё сам натягивал на его ногу фиолетовое нечто, что скатывалось к лодыжке с тонкой ноги, сказал Паули.       — Слишком? — не поднимая глаз, поинтересовался Эваллё. — Когда Ханну съехала от меня, я думал... мне было странно. Всё это время рядом со мной никого не было, я заботился только о ней, а потом мне было так одиноко, что я даже заболел. Думал, нет смысла вставать с кровати. Ходил к терапевту, он сказал, это психосоматика и что чувствую я себя плохо, потому, что мне не на кого направить внутреннюю энергию, которую я сублимирую в своего рода гиперопеку. Как-то так он и сказал.       Мягким мозгом Паули едва успевал улавливать суть его слов.       — Почему тогда за всё время ты не завёл отношений?       — Я ни на кого не смотрел. К тому же боялся, что если влюблюсь, Ханну не примет этого. Особенно, если мой выбор падёт на мужчину, ведь я это не контролирую. А одноразовая близость меня никогда не привлекала, — догадавшись наконец подкатить носки сверху, Эваллё оставил их в покое и встал. Взъерошив свои волосы, он улыбнулся. — Хотя вероятность встретить другого мужчину, что принимал бы все мои пунктики сводится к минимуму, а это обязательное условие.       Паули схватил мужчину за штанину пальцами, когда тот собрался выйти из комнаты и, опустив лицо, выдохнул. А потом захлебнулся своим рассказом. Он рассказал обо всём, сбиваясь и перескакивая с пятого на десятое. О том, какими стали их отношения с мужем, как он трусливо сбежал, и что узнал о любовнике Реко, когда вернулся и что при этом чувствовал и переживал, об инцесте и изнасиловании, о ситуации в которой его зажали. Он путался в словах и своих чувствах, пытаясь выразить всё, о чём, как он думал, никогда никому не сказал бы. Рассказом его тошнило, самые острые слова царапали глотку, и он даже издавал какие-то булькающие звуки, словно давился кровью.       Эваллё слушал его молча, не двигаясь, а когда Паули замолчал и нерешительно разжал наконец пальцы, сказал:       — На его месте, я бы отпустил тебя. А на твоём — его.       Наверное, это значило, что будь он в шкуре Реко, то позволил бы Паули принадлежать другому мужчине. И будь в шкуре Паули — позволил бы Реко умереть.       Через пару дней они оказались примерно на середине озера. Лодка слегка покачивалась, убаюкивая нервы, которые Паули разодрал. Это было похоже на отрывание от засохшей ранки бинта, прилипшего к сукровице. Теперь у него была вскрытая рана без гноя, и хотя она была чистой, болела и выглядела как свежая.       На Эваллё он не смотрел. За двое суток они разговаривали не больше, чем если бы вовсе не были знакомыми.       Термос, что Паули держал в руках, порозовевших от холода, грел его бёдра. Сидеть наконец стало выносимо, экзотические цветы синяков перецветали, превращаясь в воспоминания.       — Ули, подними голову, — попросил Эваллё, бросив наконец вёсла и подавшись вперёд.       Лодка накренилась, пошатнулась под его тяжёлым телом, и Паули показалось, что он сейчас выпадет в холодную бесконечную воду. Но озеро молчало под безветренной погодой, гладкое, отражало в себе выгоревшее голубое небо и клочки облаков. Не звало и не хотело никого поглотить. Тихое, как зеркало, с густой, точно кленовый сироп, водой.       Ли поднял голову, сдвинув назад вязаную синюю шапку Ханну. Эваллё улыбнулся ему и, достав свой альбом и набор грифельных карандашей, принялся за рисование.       — О чём ты думаешь? — спросил мужчина, не отрывая взгляда от бумаги.       — О чём?.. — тупо повторил Паули.       — Ты два дня со мной не говоришь, только киваешь и мычишь. Ты думаешь, я осуждаю тебя что ли?       — Ах... — выдохнул Паули, наконец поняв, о чём он хочет поговорить. — Я не знаю. Осуждаешь?       — Нет, — Эваллё поменял карандаш на другой и приподнял бровь. — Слушай, я правда не хотел тебя вынуждать что-то рассказывать мне. Мы разные, мне легко говорить о всяком, плохом и хорошем. Но я прекрасно понимаю, что ты довольно закрытый во всём, что касается личного не без своих причин.       — Ты меня и не заставлял, я рассказал тебе всё, потому что захотел.       — Потому что я тебе рассказал много, ты посчитал, что я оттолкну тебя, если не получу что-то за это взамен. Ты ощутил пассивное принуждение. Я не прав?       Паули промолчал. Склонившись над водой, он посмотрел на своё лицо и поджал губы. Его глаза стали похожими на пуговки на плюшевой морде игрушечного медвежонка, пластмассовые и совсем безжизненные.       Он был не прав. Паули рассказ всё, чтобы показать, какой он. Он нуждается в заботе, той заботе Эваллё, с какой тот уже к нему относится. В некотором роде он давил на жалость, чтобы понять, может ли она быть другой. Может ли он хоть гипотетически понравиться Ярвинен. И результат этого эксперимента был неясным, что его расстроило больше, чем то, что он препарировал сам себя. Он хотел получить чёткие выводы.       — Прозвучит цинично, но я рад, что ты поделился этим. Рад узнать, что тебя никто не любит, — произнёс мужчина, сморщив кожу на лбу.       Когда он говорил, надавливал карандашом на бумагу так сильно, что стал отчётливо слышен скрежет грифеля. Паули сфокусировал взгляд на отражении пролетающих над его головой двух птиц, а потом поднял лицо, пытаясь их найти взглядом. От света на глазах появилась влага, ресницы слиплись.       Где-то в позади послышался всплеск.       — Рад? — шёпотом повторил Паули. Он подумал, ему послышалось.       — Прости, это действительно ужасно прозвучало, — Эваллё виновато улыбнулся. Отложив альбом рисунком вниз, он взял с его рук термос. — Я не знаю, как тебе это объяснить, но... Когда ты ещё в первый день знакомства в баре чуть не упал, и я схватил тебя, ощутил такую правильность момента и всего происходящего.       Эваллё помолчал, давая Паули короткое время, чтобы переварить услышанное. Быстрый анализ ему ничего не дал.       Мужчина налил в кружку чай, из которого сразу повалил густой пар, такой белый, что за ним было едва ли видно плавающие в жёлтом кипятке цветы. Закрыв термос, он протянул чашку Паули, но не дал отпить, накрыв его руки своими. Ли ощутил тепло даже протезом.       — Но я примерно представлял кто ты, и твою отстранённость было так трудно пробить, что я подумал, что тебе это не нужно. Всё-таки, у тебя есть всё, — вот как я думал.       — Но у меня нет ничего, — возразил Паули, сбитый с толку. Не выходило никак повязать все его слова. Эваллё выпустил его руки и встал на колени на дно лодки, прямо перед ним. Убрав волосы под его шапку, он взял в руки уже лицо. — Эваллё?       — Я знаю, у тебя нет ничего, — повторил мужчина. — Я видел, как тебя моё внимание не просто смущает, а пугает, и мне всё больше хотелось тебя приучить, показать, что не все люди в мире против тебя. А может, я это делал для себя. Я стал одиноким мужчиной, у которого полно нерастраченных чувств, когда моя дочь повзрослела и я наконец вспомнил о себе. Ты же стал одиноким парнем, у которого этих чувств совсем не осталось, и ты был настолько...       Паули ощутил, как неприятно щиплет в носу, а губы дрожат. Единственное подходящее и целиком правильное слово было «пустой». Он насупился, выглядя недовольным, но Ярвинен только улыбнулся.       — Меня для других слишком много, тебя — мало, — сбившись с дыхания, продолжил мужчина. Его глаза стали светлее, почти прозрачными, а в зрачках отражалось всё лицо Паули. Опустив свои руки, он положил их уже на его предплечья, сжав в пальцах пальто. Будто убеждался, что парень всё ещё есть. — Поэтому я, как настоящий эгоист, был рад знать, как ты одинок. Я по-прежнему хочу быть всем для кого-то. Особенно для тебя. Тогда ты ведь хотел показать, что нуждаешься в ком-нибудь вроде меня, принимаешь меня таким. Ты мне тоже нравишься, Паули Кирстиня, — официально, даже торжественно закончил он.       Ли чуть не уронил из ослабевшей руки чашку. Эваллё отставил её в сторону, и чего-то ждал, молча, не поднимая больше головы.       Паули опустил глаза на свои ботинки между бёдер мужчины. Миниатюрные, крошечные в сравнении с Эваллё, как у ребёнка. Медленно расставив их по сторонам, раздвинув ноги, Паули обхватил рукой шею мужчины и скользнул с лавочки вниз, прямо в его объятия, в расстёгнутую «Аляску», в запах земляничного варенья и покачивание лодки.       Прижавшись к горлу Эваллё, он истерично хохотнул, пытаясь не расплакаться. Ярвинен выдернул чеку и встряхнул его.       — К тому же, — с облегчением в голосе сказал мужчина, поглаживая его спину, — знаешь, ты прямо таки в моём вкусе.       — Это потому что у меня протез? — спросил Паули в его пятнистую кожу, сжимая в пальцах куртку мужчины.       — Ох, а ведь у тебя ещё и протез...       Паули засмеялся, чувствуя, впрочем, что стоит по-прежнему где-то между панической атакой и нервным срывом. Он боялся своих желаний.       Успокаивался Ли долго. Ярвинен, встав вместе с ним, сел на своё место, продолжая обнимать. Он давал ему время, ровно дышал над его виском. Ли пролез руками под его куртку, сжал в руке его тёплый свитер, смотря опухшими глазами за спину мужчины, на берег, где у него остались проблемы. Но они будут позже.       Потом они беззаботно пили чай из одной кружки, пока Эваллё рисовал его. Не смотря на то, что на рисунке его забирала чёрная вода, его лицо было умиротворённым, как у покойника, только глаза и улыбка, спрятанная в уголках рта, придавали бумаге жизни.       Они вернулись в дом, когда Паули окончательно замёрз, а от чая остались только цветы, которые он выловил из чашки пальцами и бросил в озеро. Паули застыл на пристани, смотря на Эваллё, закрепляющего верёвки, и шмыгал носом. Ему хотелось что-то сказать, но язык онемел и не шевелился.       — Что такое? — стряхнув снег с колена, спросил Ярвинен, взглянув на него. Улыбнувшись, он протянул ему руку. — Пойдём.       Паули взял его за ладонь и понял, что говорить вовсе не обязательно.       Позже они оба притворялись, будто ничего не было, сидя у камина на ковре и слушая музыку. Думалось, после разговора на озере что-то должно было измениться, прямо таки перевернуться, но ничего не происходило. Все было по-прежнему спокойно и равномерно, без резких скачков страсти или неловкости. Эваллё оставался собой, деликатным и осторожным, не прикасался сверх меры, ни о чём спрашивал, не бросал на него взгляды полные новых чувств.       Паули привалился спиной к дивану и крутил в руках баночку с голубой ароматической солью, Эваллё сидел напротив, оперевшись о ковёр позади себя обеими руками и разглядывал его. Было уже темно, только оранжевый свет от догорающих дров ложился на его лицо так, что веснушки стали невидны.       — Ты говорил, у тебя было две женщины, — вдруг вспомнил Паули. Отвернув лицо в темноту, он пригладил влажные волосы ладонью, пытаясь выглядеть равнодушным.       — Было, — согласился мужчина. — Со второй мы встречались несколько раз в месяц на протяжении года. Это были отношения без обязательств, но я давно их разорвал.       — Почему?       — Было много причин, — Эваллё пожал плечами. — Она была маленькой, но сильной женщиной, хотя в детстве потеряла ногу. Мне нравилось, это эстетично и... во всех других отношениях, и я встречался с ней, но боялся влюбиться окончательно, поэтому пришлось уйти. Я хотел найти человека вроде тебя...       — Слабого, — подсказал нужное слово Паули, но вопреки его мрачному окрасу Эваллё согласно улыбнулся.       Кого-то потеря конечностей делала в итоге сильной личностью. Ли видел таких на кружках психотерапии, которые посещал, едва ли его рука зажила. Он так и не смог стать одним из тех людей, что улыбаются или даже шутят над этим. Всё, что делал Паули на этих встречах — портил статистику и ненавидел всех вокруг.       Теперь оказывается, кому-то может нравиться то, что ему в себе было невыносимо терпеть.       — Маленького, красивого, умного...       — А другие? — перебил Паули и ощутил, как его лодыжки обхватили большие ладони. Он опустил взгляд и поджал пальцы на ногах. — Хотя бы та хорошенькая девушка в баре?       — Тогда мне нравился уже ты, — Эваллё пробрался пальцами под штанины, поглаживая волоски на его ногах. — Ули, мне было одиноко, но я не хочу и не могу быть с тем, кто заведомо не выдержит моего нрава, а это видно по человеку сразу.       — Твоего нрава? Имеешь ввиду то, что ты идеальный мужчина? Ты ведь издеваешься надо мной, — Паули закатил глаза под смех Эваллё.       От неожиданности он вскрикнул, когда, взяв его под колени, мужчина потянул его к себе по ковру и навис сверху. Хитро улыбаясь, он упёрся руками в пол над его плечами, огромный и несокрушимый, как Альпы.       Паули замер, облизав губы. Опустив ладони на бока Эваллё, он сглотнул и провёл ими вниз, на раздвинутые над ним бёдра, стиснул их в пальцах. Через тонкую ткань его штанов было ощутимо, как он напрягся, мясистый и тяжёлый, как медведь. Когда Ярвинен склонился ниже к его лицу, Паули оцепенел, ожидая поцелуя, но облегчённо вздохнул, когда тот прижался к его лбу своим.       Он хотел повременить с подобными интимными вещами, и его поразило, что Эваллё это каким-то образом чувствует. Ему действительно нравится Ярвинен, пускай он такой до неприличия безупречный, что за себя неловко.