Несовершенство

      — Они недостаточно сладкие, не считаешь?       Паули поднял взгляд от книги на Эваллё, что задумчиво смотрел на тюбики. Откуда-то из кладовой он достал холст и теперь рисовал масляными красками, поставив на уголок подставки мольберта карандашный набросок с изображением Ли в воде.       Мандарины, что заслужили его недоверие и которых он сам же и притащил в огромных количествах в качестве трофея после поездки в магазин в ближайший посёлок, очень вкусно и сладко пахли на всю гостиную. Паули уже сложил небольшую живописную кучку из шкурок на столе. Ярвинен всё время отвлекался от рисования чтобы посмотреть, как он прокалывает кожуру пальцами протеза и раздевает сладкий мякиш. Паули казалось, он улавливает в этом некое откровение, что делает их ещё ближе. Он замечает в его глазах тень возбуждения, которую тот больше не прячет со всем врождённым упорством.       В порядке поддразнивания Паули стал больше работать протезом. Он держал им чашки, очищал фрукты и поправлял волосы. За все года он так много им не пользовался, но когда покручивал в механических пальцах прядь, улавливал на себе чужой голодный взгляд. Всё это походило на брачные игры, где он пытался завлечь самца. Такое сравнение его однозначно смешило.       Ему было приятно, а ещё нравилось, что они удерживают дистанцию такую, какую он установил: ни ближе, ни дальше. Хотя Эваллё мог бы без труда всё изменить, ведь Паули действительно был носителем болезни слабости. И хотя он во всём уступал Ярвинен, он всё и решал.       — Брось, это самые вкусные мандарины, что я когда-либо пробовал, — отмахнулся Паули.       — Да? Ну, может, я не те выбираю, — Эваллё отложил кисть, критично осматривая проделанную работу.       Паули поднялся с ковра и встал на колени на диване за спиной мужчины. Прижавшись грудью к его крепкой спине и обняв шею руками, он прижался щекой к чужой, тоже взглянув на его рисунок. Эваллё использовал исключительно мягкие цвета: бежевые оттенки, молочный, розовый на губах, у носа и ушей. Много-много нежных мазков. Только глаза казались выразительными, колючими, как репейник.       — Вот этот сладкий будет, — Паули указал механическим пальцем на маленький почти красный мандарин практически на верхушке горки в вазочке. — У тебя много написанных картин? Тебе бы выставку сделать.       — Хотелось бы, конечно, — протянул Эваллё.       — Только не с моим лицом, это не будет успешно, — со смехом в голосе прошептал парень, прикасаясь губами к коже под ухом. Мужчина от этого вздрогнул, а его спина затвердела.       Паули прикрыл глаза, чтобы не видеть собственное лицо с рисунка. На нём он в разы красивее настоящего, а поскольку красота в глазах того, кто смотрит, ему льстила мысль, что Эваллё считает его привлекательным, даже если и привирает самому себе.       Втянув воздух носом, Паули снова прикоснулся губами к шее Ярвинен, прямо под линией роста волос. Снова поднялся к уху, напрягая мозг до критической отметки, потому что давно забыл, как это: ласкать другого человека. В свои двадцать шесть он уже был стариком, который только и может что сидеть, взявшись за руки. Довольно таки хорошо, но не то. Эваллё взрослый, молодой мужчина, привлекательный и сексуальный, он хотел соответствовать ему, быть правильным партнёром. Но больше он хотел открыться для себя, чтобы ощутить, что он ещё способен на такую любовь.       — Хочу попробовать поцеловаться, ты... как? — прошептал Паули, растеряв все слова. Но он ощутил как чужое лицо повернулось, а лицо опалило дыхание с запахом сладкого цитруса.       — Я хорошо, — с улыбкой ответил Эваллё.       Ли приоткрыл половинчатый глаз и посмотрел на призывно приоткрытые губы. Такие правильные, что больно, и такие бесстыдно доступные, что неволей начинаешь чувствовать свою власть.       Взяв лицо человеческой ладонью, Паули невесомо прикоснулся к его губам своими. Обхватил нижнюю, потом верхнюю, подключил кончик языка, а осмелев — зубы. Когда Эваллё урчаще простонал в его рот, он чуть отстранился и пригляделся к его лицу так, словно это мужчине нужно было очертить границы своих возможностей.       — Тебе приятно? — с гордостью за себя спросил Паули, поглаживая его лицо пальцем.       — Очень, — хрипло выдохнул Эваллё, приоткрыв глаза, а потом отвёл взгляд. — Но мне трудно сдерживаться.       — Сдерживаться? — с испугом поинтересовался парень, но попытался его скрыть за корявой неумелой улыбкой.       — Ты необычный парень, Ули, и я это осознаю, к тебе нужен подход, необходимо много времени. Но я — самый обыкновенный. И я нуждаюсь в том, чтобы целовать тебя и касаться чуть более, чем невинно, — Эваллё отвернул лицо к своему рисунку, позволяя Паули зарыться носом в его короткие волосы, пахнущие хвоей. — Не думай, что я озабоченный, и мне нужно только твоё тело. Но мне приходится одёргивать себя, потому что у тебя фантастические ноги и красивая талия, потому что я вижу, как покрывается мурашками твоя шея всего лишь от того, что к ней прикасаются волосы. Ты очень привлекательный, знаешь? Я просто хочу тебя.       Паули выпустил мужчину из рук и сел за его спиной, прижавшись виском к его лопатке. Мандаринами запахло ярче, кожура затрещала под пальцами Эваллё.       Замечать голодные взгляды на себе — одно, но когда о своём желании говорят вслух так откровенно прямо в лицо — другое.       За неделю у озера Паули ухитрился поправиться. Эваллё ни в чём ему не отказывал, таблетки не снижали аппетит, его почти не рвало. Он видел это по своим костям: рёбрам, ключицам, подростковым коленкам. Они больше не выпирали критично, как у больного, действительно больного. Он не верил своим глазам и вместе с тем ему начинало нравится то, что он видел. Когда-то он был сложен куда лучше, пропорциональнее и чувствовал себя красивым с подтянутым телом и визуально тяжёлыми бёдрами, создающими аппетитные формы.       Заметив изменения в себе, Паули действительно обрадовался, подумав, что сможет стать красивым в таких темпах. Но не подумал о том, что и сейчас, несуразный и хлипкий может привлекать Эваллё.       Той же ночью, не найдя верного способа уснуть, он блуждал по дому, заламывая руки и пальцы. Нерешительность утомляла его, душила в горле, а фантазии томились внизу живота и то вспыхивали ненадёжным желанием, то холодели от страха.       Устав от метаний, он замер перед дверью в спальню Эваллё и прижал ладонь к груди. Он старался вспомнить, как хороша может быть близость с мужчиной. Реко возбуждал его начиная детской щекоткой, что перетекала в облизывания самых его чувствительных мест. Его смех превращался в томные вздохи, а потом в несдержанные стоны во всё горло, где бы они ни были. Паули не стеснялся кричать, когда ему хорошо, стыдиться приходилось позже.       В конце концов, чаще всего он сам и был инициатором близости, лёгкий на подъем и сексуально активный. Эваллё ему нравился, а он нравился ему, что ещё нужно для того, чтобы начать что-то делать?       Ночь стояла такая глухая, что шорох открытой двери показался оглушающим и внезапным, как снежная лавина. Прошагав на носочках к кровати, он присмотрелся к мужчине, что спал на животе, повернув лицо к стене. Паули стянул одеяло с его спины до резинки белья, а подумав, опустил его ещё ниже, до колен.       Усевшись на чужие бедра, Паули неожиданно для себя смутился и в вместе с тем возбудился. Он тоже какой-никакой мужчина, но ощущал себя по-новому, так робко. Как монашка и проститутка одновременно.       Ладонями он проводил по обнажённым расслабленным мышцам спины до узкой талии, изучая рельеф. Губы нашли своё место на горячей коже между лопаток.       Эваллё мыкнул во сне, стиснув в кулаке подушку до треска нитей. Паули ощутил свою хлипкую тираничную власть над телом в разы сильнее своего. Проведя языком к шее, Ли прихватил толстую кожу зубами под волосами. Мужчина издал урчащий утробный стон, от которого Паули пробрала натуральная дрожь вожделения.       — Ули, что ты делаешь? — поинтересовался Эваллё хриплым голосом.       — Пробую тебя, — ответил Паули, подняв ладони к рёбрам, чувствуя учащённое сердцебиение во всей его коже.       — Я сплю? — приоткрыв глаза, мужчина попытался взглянуть в его лицо.       Паули не ответил. Сжав чужие бёдра между своими, он лёг на него всем своим тщедушным телом. Пах прижался к выдающейся заднице Эваллё, а губы — к дёргающейся жилке под челюстью.       — Ули, чёрт... — прошептал мужчина, ощутив его эрекцию.       Ли вдруг подумал, что не так это и страшно. Прикусив губу, он собственнически просунул ладонь под трусы и сжал ягодицу Эваллё, что от его прикосновения затвердела. Бёдра под ним напряглись и приподняли его, а он ощутил, как перекатываются мышцы под его грудью и животом. Не тело, а экзотическое совершенство.       Паули всхлипнул и толкнул бёдрами, потираясь о него через бельё, чтобы острое возбуждение схлынуло хоть немного. Вместо этого оно стало только сильнее и болезненнее.       — Повернись, — потребовал он, встав на колени.       Эваллё послушно перевернулся, и Паули увидел крепкий бугорок под его бельём. Возбуждение немного утихло, кровь с лица схлынула. Он понадеялся, что в темноте не видно его растерянного выражения.       Руки мужчины осторожно легли на его бёдра, успокаивающе поглаживая голую кожу большими пальцами.       — Не бойся, — тихо попросил Эваллё.       — Я не боюсь.       Ли понимал, что звучит это, наверное, смешно, и стоит снова опустить взгляд, как эта бравада развалится. Но он упрямился перед своими ужимками.       — Просто... для меня это всё по-новому, понимашь? Дай мне прочувствовать, даже если я ничего не смогу выдать в итоге, — Паули облизал губы и чуть улыбнулся, смотря на собранное, внимательное лицо перед собой.       Накрыв объёмную грудь, Ли с удивлением ощутил, как под живой ладонью затвердел сосок. Опустив руки чуть ниже, он на пробу потёр их большими пальцами и надавил. Эваллё от этого вздрогнул под ним и, откинув голову на подушку, гортанно застонал.       — Твоя эрогенная зона? — спросил Паули довольно и ущипнул верхушку, проделать это же протезом он не решился. Вместо этого он наклонился и взял сосок в рот.       — Ули! — заскулил Эваллё, накрыв ладонью его затылок.       Ли даже не думал, что его голос может быть таким. Низким, умоляющим, зовущим. Поняв, что это из-за него, из-за его прикосновений, Паули воодушевился, прижался своим членом к чужому. Эваллё был в его власти, подчинялся ему, и это возбуждало. Маленький тощий парень держал в кулаке удовольствие огромного сильного мужчины, что скулил под ним от экстаза.       — Вот так... хорошо... — с утешающими нотками сказал Паули в его ключицы, чувствуя себя настолько лидирующим, чтобы прекратить волноваться и отпустить себя совсем.       Большим пальцем протеза он пролез в приоткрытый рот, и Эваллё сразу стал его сосать, а член под его пахом ощутимо дёрнулся. Паули остановил движения бёдрами, следя за чужим языком. Это возбудило его настолько, что он с трудом успел сдержаться, чтобы не кончить. Яички уже поджались, но он прикусил язык, чтобы отрезвить себя.       Эваллё остался недоволен бездействием: крепче взяв его за бёдра, он начал сам двигать тазом.       — Может, — Эваллё выпустил его палец изо рта, сел, подхватив его под задницу, — поцелуемся?       — Да, да... — сбивчиво зачастил Ли, выходя из ступора, пока его рот не накрыл чужой.       Тела замерли, пока мужчина мягко, но решительно раскрывал его рот языком. Обведя кончиком передние зубы, Эваллё нежным толчком скользнул вглубь.       Вместо приступа отвращения к себе, какой обычно случался при поцелуях, Ли просто оцепенел, прислушиваясь к себе. Отвечать он забыл. Запустив пальцы в короткие волосы, он застонал в чужой рот и удивлённо рванул его от себя.       — Господи, что это было?       — Ты о пирсинге? Сделал его ещё подростком, тебе не понравилось? — Кадык дёрнулся вниз, а руки снова пришли в движение, поглаживая его спину. — Закончим на этом?       — Лучше оближи мою шею, — дрожащим голосом попросил Паули и взвыл от удовольствия, когда железная горячая жемчужина в широком мякише языка немедленно с натиском прошлась по нежной коже на горле. — Господи-боже-мой-твою-мать! — на выдохе простонал Ли, доверчиво выставив шею.       Эваллё лизал его широкими голодными движениями, прикасался губами и зубами, засунув руки под его рубашку. Под его касаниями Паули ощущал себя как когда-то: желанным, горячим, обожаемым. Он буквально истекал соками от каждого прикосновения и вздоха, когда Ярвинен вырвал его из неги:       — Хочу вылизать твой член, — прямо в ухо сказал ему мужчина. — И ниже. Погладить тебя пальцами, пока ты не кончишь мне в рот. Хочешь?       — Эваллё, — покраснев до кончиков пальцев на ногах, Паули спрятал своё лицо на его плече, нервно засмеявшись. Вряд ли ему когда-либо приходилось слышать что-то настолько пошлое и вместе с тем сокровенное.       — Я же говорил, мне легко говорить обо всём, — Ярвинен опустил его на кровать спиной, раздвинув руками ноги. — О своих желаниях в том числе. Даже таких. Тебе тоже стоит, иначе я не узнаю, чего ты хочешь, а чего — нет.       — Я лучше так, — сжав пальцы в волосах Эваллё, он потянул его лицо вниз, практически ткнул носом в свою эрекцию. — Достаточно прямо?       — Так мне нравится даже больше, — признался мужчина.       Подцепив пальцем резинку белья, Ярвинен стянул его и оставил болтаться где-то на лодыжке. Паули выгнулся в пояснице от ощущения языка на чувствительной головке и застонал во весь голос, зажав голову между своих ног. Слегка отросшая щетина заколола тонкую кожу бёдер, принося даже больше щекотливого удовольствия.       От неизведанных прикосновений всего лишь какого-то маленького шарика всё становилось совершенно иначе, переворачивалось вверх ногами. Паули испытывал минет не один раз, но сейчас это ощущалось как впервые, настолько прозрачного удовольствия его тело не помнило. Для Эваллё это было скорее интересным экспериментом. Он пробовал член как конфету: толкал за щёку, проводил головкой по нёбу, пытался пропустить в горло но возвращался назад. Когда слюны стало достаточно, потёр скользкую промежность, выдавливая из Паули ещё больше стонов.       — Немного выше и сильнее... — направил Паули и почувствовал, как большой палец прижался ко шву под поджавшимися яичками ровно там, где ему нравится. — Да...       Эваллё казался таким ласковым, неумелым, но послушным, что в голове темнело. Он рисовал на его коже картины пальцами, читал, как азбуку Брайля, выискивая слабые места, а находя — тут же атаковал их. Второй рукой он поглаживал его лобок, волосы на котором всегда были светлее, белые, почти как у альбиноса. Эваллё не стеснялся того, что ему это откровенно по вкусу.       Паули впадал в транс, смотря на бенгальские огоньки под белым потолком, что плавно превращались в Хиросиму.       Когда стало невыносимо он, вскинув бёдра, прижал механической рукой голову Эваллё к себе, не соображая, что перекрыл ему воздух, потому что сам прекратил дышать. Кончая, он содрогался, не слыша себя от нахлынувшего оргазма.       — Прости, — обмякнув на хрустящих простынях, белых, как верхушки гор, попросил Паули. — Я должен был... предупредить.       — Нет, — тяжёло дыша, сказал Эваллё, вытирая подбородок и, не долго думая, облизывая пальцы с его спермой. — Мне нравится, когда ты такой капризный.       — Ты...       — Кончил, — опередил его Эваллё, ложась рядом, чтобы отдышаться. — Раньше тебя.       — Перевозбудился? — насмешливо спросил Паули, закидывая ногу на его талию. — Мне нравится твой пирсинг, очень приятно.       — Если захочешь, я вылижу тебя здесь тоже, — Эваллё накрыл его зад ладонью, чуть сжимая. — Ты только не бойся и скажи мне сам, что хочешь и как тебе хорошо.       — У меня сейчас снова встанет... — прошептал Паули с блаженной улыбкой.       Какое-то время они лежали молча, наслаждаясь друг другом и пережитым. Ли слышал, как пульсирует в висках, и это его не раздражало, как раньше. Ленивые ласковые поглаживания разбудили в нём совесть.       — Прости, я пока не могу прикоснуться к тебе так же, — проводя пальцем по ключице, вздохнул парень.       — Не переживай об этом, мне хочется для начала изучить тебя, реакции твоего тела, ты у меня всё-таки первый, — с горделивым нотками проурчал Ярвинен. — С собой я и сам как-нибудь справлюсь, мне больше интересен ты, — он повернулся на бок, притянув Паули к себе ближе, поглаживая пальцами по шее. — Правда, такого резкого перехода к наступлению я не ожидал, но совру, если скажу, что не пытался тебя подтолкнуть. Прости, было нечестно, какое-то скрытое давление, наверное, но ты ведь смог.       — Я плохой человек, как ты думаешь? — задумчиво поинтересовался Паули. От послеоргазменной неги не осталось уже ничего. — Я доверился тебе так быстро, и в то же время дубел в руках своего мужа, который никогда не причинял мне физическую боль.       — Может и плохой, — ответил Эваллё, моментально становясь серьёзным. — Но не зря же существуют любовники. Даже обычные люди устают друг от друга, Ули, и ищут тепла у других. Уходят от своих мужей и жён, либо потому что не чувствуют любви от них, либо перестают любить сами. Ты не можешь заставить себя чувствовать что-то к человеку, поэтому ты должен простить себя. И его тоже.       — Его? — Паули поднял лицо. В темноте карие глаза стали чёрными. — За что? Он любит меня даже такого.       — Любит, но бестолковой любовью. Он не давал тебе быть с другими людьми, держал при себе. Даже если он думал, что так делает тебе лучше, — Эваллё убрал со лба его волосы, провёл большим пальцем по переносице. — Принимать чужую любовь и не иметь возможности отвечать так же тоже больно. Иногда даже больнее.       Паули поджал губы и притёрся к телу Эваллё, закрыв глаза. Хотелось чем-нибудь возразить, но он решил отложить реальность на следующий раз. Он обязательно возьмёт нож в правую руку, вилку — в левую, и уделит время каждому кусочку, макая её в соус из сожалений о своих поступках и даже мыслях. Сейчас он был всё ещё слишком ошеломлён новым Эваллё и самим собой.