Несовершенство

      Паули стоял перед стеклом, ограждающим его от палаты супруга и пытался определить, как он чувствует себя самого.       В отражении он смотрел на собственные глаза и казался себе незнакомцем из тех бродяг, которые есть везде. Словно он пришёл в морг на опознание тела, но оно оказалось чужим. Не те черты, волосы, цвет кожи, никаких опознавательных знаков, ворованные глаза. Он просто проходимец, которого ошибочно попросили взглянуть на труп человека, к которому он не имел никакого отношения.       Уско стоял рядом с ним и трясся. Паули был ему за это странным образом благодарен. Будто он некая подушка безопасности, что поглотила весь урон в себя, и если бы не он, Ли ощущал бы всё, что навалилось вместо этого на него в одиночку. Такая перспектива пугала. Ему нравилось оставаться более мужественным на фоне совершенно размякшего любовника мужа, оставаться выше него в этой ситуации, пускай нечестно было самоутверждаться в таком роде. Уско взял на себя обязанность оплакивать Реко, и от этого становилось куда легче. Его мысли при этом приобретали прозрачность настолько высокого сорта, как камень чистой воды.       Ненормально худая, узкая рука Ямаляйнен прижалась к стеклу, но он одёрнул и спрятал её в карман пальто. Но было поздно, все вокруг успели увидеть его сентиментальность.       — Оставить вас наедине? — упавшим голосом спросил он.       — Нет, — резко, должно быть даже резче, чем нужно было, отказался Паули. — Если действительно не хочешь быть здесь — уходи, но не прикрывайся мной.       Чувства Уско были гораздо более объёмными и ощущались как пассажирский лайнер в маленьком бассейне. Свою резиновую уточку Паули было пристроить некуда, и он спрятал её за спиной, как нашкодивший, чувствуя себя при этом нелепо.       Когда он поставил все необходимые подписи, стараясь не смотреть в лица врачей, Ямаляйнен наконец расплакался. Все вокруг ждали этой эмоциональной разгерметизации, врачи — от него, он с Аароном — от Уско. Успокаивать его было всё равно, что забивать пробоину в корабле кухонной дощечкой, но никто не пытался. Он только сейчас в полной мере начал понимать, что Реко умрёт. Паули привёл смертную казнь в действие и стоял с отстранённым лицом. От слишком большой порции осознания он мог получить передоз.       Весь гипс с Реко сняли, волосы отрасли, синяки сошли, а он заметно похудел. Но у Паули не было чувства, что между его прилётом из Копенгагена и этим днём прошло несколько недель. Он силился выдавить из себя чувства, но слишком близко принял к сердцу слова Эваллё и винить себя не получалось.       Он прикасался к векам мужа пальцами, к его скулам, шее, выпирающей ключице, и воспринимал всхлипы со стороны как свои. Только при этом его лицо было сухим, а внутри клокотало волнение за чужие жизни.       Сразу после того, как полоска на экране успокоилась и стала ровной, он склонился к Реко, пока тот был ещё похож на себя. От него исходил странный запах, пробивался сквозь медикаментозные простыни ароматов лекарств слабым напоминанием человеческого. Запах ни живого, ни мёртвого, похожий на прелые палые кленовые листья. Местами ещё зелёные, местами уже коричневые.       Он прижался к остывающему лбу, словно супруг мог оценить его старание, а пальцами он прикоснулся к пятнышкам лентиго.       Руки же Уско находились везде. Шарили по наволочкам, больничной одежде, остывающей коже. Все траурно молчали. Аарон стоял за стеклом в коридоре, отводя взгляд. Он хотел запомнить живого друга и забыть, во что превратил его жизнь его любимый, Паули желал запомнить только последний момент, что будет ему всегда напоминать, что он сделал. Чтобы жить дальше. Даже если это неправильно.       — Останься здесь, с ним, дальше реши всё сам. Ты справишься? — сказал он Ямаляйнен, когда собирался уходить. Он сжал его кисть в своих руках. Уско кивнул, смотря на его протез и избегая взгляда в лицо. Словно он нёс на себе и чужую вину, которую не испытал Паули.       Выйдя из палаты, он ощутил себя по-новому. Как-то разочарованно. Тот приступ совестного сожаления о произошедшем, что, как он думал, должен был нагрянуть с минуты на минуту, не наступал. Никакая божья кара не настигала его.       Аарон сгрёб его в объятия, прижавшись лицом к шее, потому что это нужно было ему самому. Связь с реальностью, в которой Реко действительно был. Паули погладил его рыжеватые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, утешая. Теперь он не ощущал Аарона по-отцовски всесильным, скорее он был больше похож на ранимого подростка в огромном теле, которому обязательно нужен кто-нибудь взрослый.       — Прости, — попросил Рон, поставив его на пол.       Паули не понял, за что, но уточнять не собирался.       — Как можно дольше скрывай всё от репортёров, сейчас не до них, — равнодушно в сложившейся ситуации сказал Паули. Таким тоном говорят с родственниками усопших представители похоронных бюро: учтиво, но не сочувственно, потому что видят подобное каждый день. — Сообщи Аато, скажи, что я жду их в особняке.       Лицо мужчины закрылось. Выражение печали спряталось за непроницаемой серьёзностью так же просто, как закрываются ставни.       — Блефовать опасно, — нахмурился Аарон, держа его за плечи.       — Не беспокойся. Я поеду домой с Терхо и буду ждать их там. Доверься мне, — Паули прикоснулся левой ладонью к тревожному лицу мужчины и улыбнулся, чтобы придать ему уверенности.       Делать хорошую мину при плохой игре когда нужно он умел с детства. Этим талантом обладали все в роду Кирстиня, потому что с успехом скрывали, как друг другу осточертели. К тому же, никто не замечал, что всё их племя несчастливо. Паули был улучшенной версией своих родителей, что жили пускай не «душа в душу», но «око за око».       В спальне особняка, которую он словно видел впервые после маленькой комнатки в лесном доме, всё теперь казалось диким. В вазе стояла дюжина пряно пахнущих парниковых бархатцев на инопланетно длинных ножках, к которым он прикоснулся пальцами с ироничной усмешкой. Вся комната казалась какой-то излишне стерильной, большой и неоправданно дорогой, ничего не напоминало о том, что когда-то здесь случалось жить ему и его супругу. Какой-то нелепый в своей аскетичности шик.       Устав от ожидания, он успел принять душ, одеться в свой единственный костюм. Из-за «бута» тот казался недостаточно траурным, но лучшего у него не было. Мелкие серые завитки на ткани издалека казались размазанными пятнами пепла. Раньше он не любил чёрный — поэтому у него даже протез белый — и ненавидел костюмы.       Откинув пиджак, он отошёл чуть дальше от зеркала, смотря на себя. Так же безупречно, как раньше он на нём уже не сидел. Однако, выглядел он уже приличнее, более подобающе моменту. Почему-то он придавал излишней торжественности последним событиям. Хотя, возможно, это не так уж бессмысленно, если учесть то, что сегодняшний день может стать последним днём. Обозначающим конец или начало чего-то.       Паули подумал о том, что теперь ничего не мешает Макиярви наконец избавиться от всех своих проблем до единой. Включая даже Ямаляйнен. Это он и собирался швырнуть им в лицо в качестве аргумента. У него нет бумаг, но есть жизнь, которая стоит ровно столько же. Если он убьёт себя, то всё решится как бы само собой, ведь он способен на суицид, даже прецеденты были. Журналисты съедят эту наживку с удовольствием, лишних вопросов не возникнет. Заголовки уже пестрели перед глазами громкими фразами о том, что он не выдержал смерти своего любовника, который, оказывается, был его законным супругом. Суоми ждал информационный бум, который можно выгодно осветить.       Миллионы или даже миллиарды евро, которые вращаются в том мире, к которому он едва ли причастен, определяют его стоимость как человека. Так даже проще.       — Паули, — дверь раскрылась без стука, впуская внутрь Аато, как порыв ветра в раскрытую форточку. Он выглядел как ураган, растрёпанный и абсолютно, кошмарно дикий.       Ли кивнул, подтверждая то, что это по-прежнему его имя, и поправил рукава рубашки с видом полной отстранённости. Поставив руки на пояс, то ли пытаясь придать себе серьёзности, то ли стать визуально больше, он повернул лицо к Аато и скучающе уставился на него.       Он казался таким красивым в своём плохо скрываемом бешенстве. Как аристократичный, капризный, но хорошо воспитанный ребёнок, что разъярён и нисколько не солидарен с чужими словами; уверенный в своем мнении, но напуган наказанием взрослого, если раскроет рот не к месту. Его серые глаза горели, как при лихорадке, а лицо было бледным, он всегда бледнел от избытка чувств, становился цвета немного желтоватого теста, а Тату — краснел, как наливающаяся кровью свежая ссадина.       — Наигрался? — с угрожающими нотками спросил Аато. — Как ощущения после того, как убил Реко?       Его голос оказался странным. Ранее мурчащая картавость стала какой-то судорожно дребезжащей, будто говорил вовсе другой человек, ещё и на бегу — пытаясь одновременно и вдохнуть глубже, и сказать понятнее, но уже запыхался.       — Убил? — почти удивлённо спросил Паули, двинув запятыми губ. — Закончил за тебя то, что ты не смог, — он произнёс это так убеждённо, что лицо Аато вытянулось от удивления, а потом он хмыкнул. — Уж от тебя я ожидал благодарности.       — Осмелел, поросёнок, — в половину голоса сказал мужчина, скорее подводя выводы для себя самого, чем для собеседника. — Мы же так хотели, чтобы ты оставался в своём сладком неведении, лишь бы ты свой носик не совал, куда не надо было.       — Не сильно вы скрывались, — напомнил Паули и заправил волосы за ухо, глядя на себя в зеркало. Создавалось впечатление, что он смотрит на своего двойника, каким бы тот мог быть: самоуверенный, неприкрыто злой и хищный.       — Тату — идиот, — цокнул мужчина. — Тут уж ничего не попишешь.       — Наверное, — протянул Паули. — Хватит прелюдий.       — Ты нашёл бумаги? — сразу включился Аато, подойдя ближе. — Господи, каким ты стал. Твой новый мужик хорошенько выдрал из тебя всё твоё нытьё? Впечатляет, ты быстро скурвился.       — Нравится? Я бы посоветовал поучиться у него, но дело в том, что у него просто член оказался побольше, — Паули метнул взгляд на сжатые кулаки мужчины и усмехнулся, чувствуя на кончике языка концентрат всей выработанной в ареале этого дома жёлчи. — И он оказался достаточно умным, чтобы приручить меня настолько, чтобы я сам этого хотел и был шёлковым. В общем, у него было всё, на что мозгов не хватило ни у тебя, ни у твоего недалёкого младшего братца...       — Паули, куколка, не зарывайся, — сквозь зубы посоветовал Аато.       Ли прикусил щеку изнутри и скрестил руки на груди, физически таким образом пытаясь защититься от чужих слов. Локоть укороченной руки покалывал, и, должно быть, приступ невралгии не заставит себя ждать долго, но он не собирался это показывать. Если раскрыть слабость, Аато не разожмёт челюсти. Паули должен подчеркнуть, что на нём где сядешь, там и слезешь.       Мужчина состроил совершенно не читаемое зловещее лицо.       По затылку Паули прошлись мурашки. Ослепительная вспышка боли чуть не выбила его из колеи, но он держался за последние крошки реальности. Его лицо не дрогнуло, а поза продолжала казаться решительной и смелой, хотя этого значительно поубавилось.       Неужели в этом человеке он какое-то время назад искал утешение? Позволял ему касаться себя, обнимать, лежать с ним, дышать на свою кожу? Где были его глаза!       — Скажи... — Паули сделал шаг в сторону, как бы обходя мужчину, но тот закрыл ему пути отступления собой, создавая угол своим телом и шкафом. — Почему тогда, пять лет назад, вы решили избавиться от меня, и лишь спустя столько лет взялись за Реко?       Ли взглянул в свои глаза в отражении, а потом взметнул их вверх, встречаясь с жидким серебром глаз Аато. Чужие губы тронула ухмылка, но он скрыл её в пальцах.       — Мы были глупыми, — сказал он, растягивая уголки рта всё шире до безумной улыбки. — Нужно было разрубить тебя сразу же, а не тянуть и играться. Мы хотели ранить Реко, настолько, чтобы он потерял весь смысл стараться. Ни я, ни Тату никогда не желали ему зла, мы любили его, он — вся наша семья. Но, чёрт побери, ему досталось всё! — он раздражённо рыкнул, убрав руку от лица и смотря в отражение Паули. — Внимание папочки, компания, преданные подчинённые, вроде немецкой овчарки Аарона, а потом и ты. Сначала нам хотелось разделить всё пополам, между нами двумя и Реко, потому что Тату — моё дополнение, не больше, он слишком глуп. Позже стало понятно, что Реко не настроен делиться. Говорил, что нам пока рано заниматься управлением, что у нас ещё не выработались навыки... Он много чего говорил, в самом деле. И всё оставил тебе, мальчику, потерявшему нюх, который даже не понимает толком, чем Реко занимался.       Паули поджал дрожащие губы, превратив их в кривую линию на лице. Он мог гордиться тем, что в своём роде отвернул его от братьев, которые показали себя совершенно жестокими и беспринципным ублюдками. Пародии на людей.       — Мы влезли в долг перед питерскими делками, — продолжил Аато. Паули повернулся к нему лицом, и мужчина втиснул его спину в зеркало, прижав ладони над его плечами. От него исходил запах гнили, крови и ржавчины. Запах брошенного мясного цеха. — Знаешь, какие русские злопамятные? Они так схватили нас за яйца из-за тех, кого Реко убил тогда... О, так ты не знал? — мужчина засмеялся, смотря в его вытянутое удивлением лицо. — Реко убил всех, кто хоть раз засунул в тебя свой член в том заброшенном цеху. А их было человек тридцать, не меньше, представляешь? На том побоище за тебя, точнее, за твои остатки, никто не остался в живых. Мы ведь заказали тебя, мы и в ответе за вспышку этого геноцида. А ты возьми и выживи!       — Какое досадное недоразумение, — прикрывая растущий страх язвительностью, сказал Паули. — Вы выртуозно скрывали от Реко то, в какое дерьмо влезли по собственной дурости...       — Он всё узнал, — со свистом выдохнул Аато в его лицо. — Нашу причастность к тому, что с тобой случилось он вычислил быстро. Только поэтому он отправил тебя в Копенгаген, а нас, в наказание, он лишил всего уж наверняка. Тебе, мой хороший, он не говорил, потому что так тебя любил...       — Не имеет значения, знал он или нет. Ты говоришь мне это только чтобы мне претила даже мысль о том, чтобы получить компанию, что, между всем, законно принадлежит мне. Кстати, я твой прямой начальник, если так взглянуть, — Паули прижал живую ладонь к чужой груди, чуть отталкивая его от себя. Под рубашкой громко и быстро стучало. Судя по ритму и зрачкам, что расширились почти до ободка, он был под чем-то. — Почему же понадобилось целых пять лет, чтобы добраться до Реко?       — Мне мешали чувства. Не мои, Тату, он всё время ныл, что я слишком рискую, что Реко наш брат и бла-бла-бла, слишком чувствительный. Поэтому он ходил на нервах всё это время, и кидался на тебя, потому что сожалел о том, что к тебе нам было не добраться, и пришлось убить брата. Я же люблю его, каким бы кретином он ни был, его боль — моя боль. Но ты, видимо, не собирался возвращаться из Копенгагена, а Реко не пускал никого из наших или даже нас самих в Данию, — Аато опустил руки чуть ниже, положил их на его плечи и сжал их до боли. Паули скривился. — Отдай мне бумаги, мой хороший, и я тебя не трону, обещаю.       — Или снова изнасилуешь? Пожалуйста, мой хороший, — Паули сжал рубашку на его груди в кулак, заставляя смотреть четко на себя, но полный расфокус в серых глазах остался на почётном месте. — Говоришь, их было тридцать? Чем же ты думал, когда вы трахали меня всего вдвоём? Меня таким не впечатлить, я ведь даже сбежать смог. Ха... Вы не были глупыми, вы остались глупыми.       Аато оскалился, но через секунду уже взял себя в руки. Лицо стало гладким и пустым, как миска. Он выпустил Паули из рук и рассмеялся, пластмассовым смехом. Нечеловеческим, идущим не откуда-то из груди, а прямо изо рта.       — Ты прав! — воскликнул он, махнув рукой в жесте престарелого театрала на сцене, что ещё пытается выглядеть возвышенно. — Теперь же нам нечего терять, мы не можем прикончить тебя, иначе нам загрузки свои же, но мы убьём твоего любовника, да...       — Нет, — Паули нахмурился, сжав руки в кулаки. — Клянусь, если тронешь его или его дочь, я...       — Что? — Аато оказался так близко к нему, что он ощутил его всем своим телом. Его колени вжались в бёдра, дрожащие холодные руки мягко прикоснулись к воротнику рубашки и внезапно крепко обернулись вокруг его шеи. — Ты сам ничего не можешь, игрушка. Сломанная игрушка. Знаешь, что обидно? Ты в самом деле мне нравился. Некрасивый, но такой хорошенький в этом своём нелепом уродстве...       Договаривать он не стал, зубы его заскрежетали, как ржавые корабельные тросы, тянущие сверхтяжёлое судно.       Ли раскрыл рот для ответа, но большие пальцы с силой надавили под его челюстью, пытаясь вспороть кожу и пролезть в глотку. Аато что-то зашептал, но Паули даже не попробовал слушать. Адреналин хлынул в тело, заводя организм заново, как музыкальную шкатулку.       Ухватившись за чужие запястья руками, он захрипел, чувствуя, что подъязычная кость вот-вот треснет. На глаза выступили слёзы, по подбородку потекла слюна, а возможность шевелиться понемногу таяла. Только сердце перегоняло кровь с ненормальной скоростью, в голове ощущалась пульсация, а искажённое лицо перед глазами размазалось...