В одиночестве тоже есть счастье, но в другом смысле

Всё произошло слишком неожиданно. Юнги не предполагал ничего подобного заранее и точно не хотел, чтобы во второй раз всё закончилось… так же. Он просто хотел поговорить, расставить, так сказать, все точки над «i». Просто хотел объяснить своё поведение, поблагодарить и искренне попросить прощение за тот раз, хотел честно признаться, что был не прав; и дать обещание, что больше такого не повторится без согласия обеих сторон... Нет. Такого вообще больше никогда не повторится. Но всё перевернулось вверх дном. Что-то щёлкнуло, что-то дало слабину, сломало выдержку и терпение. Тэхён однажды признался Юнги, что в каких-то моментах он бывает настолько эгоистичен, что Тэхён даже готов перестать общаться с ним на несколько часов, чтобы тот смог снова прийти в себя, обдумать свои действия, и подумать о том, что его действия вообще-то отражаются последствиями и на других людях тоже, иногда даже в плачевном смысле. И пускай Тэ ранее так ни разу и не поступил, Юнги знал, что совершенно напрасно. Потому что из-за такой свободы он продолжил быть эгоистом, настаивать на своём, делать так, как хочется именно ему, и частенько игнорировать чужие чувства под волнением собственных. И именно из-за этого, Юнги уверен, из-за его эгоистичности всё повторилось. — Тэхён, давай поговорим? — какой уже день Юнги пытается начать разговор с тем, кто в упор не замечает его, не смотрит в глаза, отводит взгляд при встречах, избегает на переменах, прячась чёрт знает где. И Юнги, откровенно говоря, сейчас просто таращится на опущенную длинную тёмную чёлку, скрывающую зеркало души. Кажется, он только острым взглядом сможет добраться до правды. Одно "но" только в том, что, ну, это же Тэхён. Не будет всё так просто. — Думаю, нам в принципе не о чём разговаривать... То есть, а, ты про тот случай на крыше? — неожиданно живчиком спохватился, даже голову поднял, но в ответ так и не посмотрел. — Ты можешь расслабиться, я вовсе не злюсь. Что было, то было. Забудь, — и снова пытается обойти и пройти мимо. — Постой, пожалуйста, — не пускает. Успевает схватить за рукав, за который Тэхён спрятал поглубже собранную в кулак ладонь. — Может, тебе и плевать на это. Но мне... для меня это правда, правда очень важно. Д-давай поговорим? — мысленно дав себе щелбан за осечку в такой важный момент, Юнги только сильнее сжимает пальцы на чужой кисти. Тэхён стоит, отвернувшись в другую сторону. Ни слова не проронит, не посмотрит в ответ, не шелохнётся, не вздохнёт по-привычному медленно и расслабленно, словно познав очередную тайну огромного мира и его бытия. Ничего. Даже руку не отдёрнет. Он просто замер цветной статуей в конце коридора. В такой позе, думает Юнги, с них можно было бы даже картину писать или вырезать скульптуру из белого камня. А мимо в это же время проходит столько людей, которые замолкают рядом с ними и оставляют напоследок, словно неприятный гостинец, прищуренный взгляд. — Давай потом, ладно? — Тэхён плавным движением поворачивается, после так же аккуратно расслабляет чужую хватку и массирует пульсирующее место от захвата. — Прости. Больно? — молвит. Голос вдруг стал таким неуверенным. У Юнги не выходит контролировать его. — Дай мне время, — тихим бархатом звучит любимый баритон, но сейчас такой потерянный, в небольшом углу того же длинного коридора. Без нежности, понимания, доброты, теплоты. Всё, что осталось в этом голосе для Юнги, — это краткость, твёрдость и не изменяющая своему хозяину мягкость, чтобы дать понять, что между ним и его спутником что-то уже треснуло. Это была четвёртая попытка Юнги хотя бы немножко поговорить с Тэхёном за вторую неделю. Он не станет скрывать, что в этот раз дал себе волю понадеяться на успокаивающие ладони в своих волосах, медовый тягучий смех у своего уха, длинные разговоры и взаимопонимание, которые в этой школе зародились первыми именно между ими двумя. Надежда, увенчанная своим же прахом. Это то, что ждало Юнги; то, что он породил одной необдуманной выходкой влюблённого мальчишки; то, что стало настоящим помрачением для его любимого человека. — Ушёл. — Присаживается на последнюю ступеньку, облокачиваясь на холодную стену. — Это ведь знак, да? — никнет головой и свешивает руки с коленей. — Ничего уже не будет прежним? Он больше вообще не захочет со мной общаться? — Юнги сильно потёр глаза, так больно жгучие из-за сухости, ненароком задел рану на брови и резко отдёрнул руку от острой боли. Она по-прежнему очень сильно ноет, будто бы кожу режет. — Что мне теперь делать? Что делать? Что чувствовать? Что знать? Что думать? Как всё исправить? Отчаяние? Боль? Угнетённость? Печаль? Непонимание? Безысходность? Что? Что сейчас диким бушующим штормом охлаждает, проедает, разрушает железную стойкость Юнги, его привычные смелость, честность и уверенность? Что так яро разъедает всю энергию в теле? Слишком много неведомого... Что это такое, что с этим делать, что же за чувства сейчас ядом по жилам текут, и почему в груди ощущение, что возникшая после ужасного взрыва чёрная дыра поставила цель поглотить его целиком с садистским настроем: постепенно и по кусочку? Непонятно. Мысли в голову совсем не лезут, они окутаны. Всё сплошной ватой, липкой паутиной и густым дымом поглощено. Очень холодно, тихо и пусто. И страшно. Очень страшно. Ещё так холодно. Неожиданно потяжелело всё тело, словно на ниточке над пропастью повисло, а после стало чересчур легко. Юнги сжался комком, обняв колени, что поджал поближе к телу. Всё серо и размыто, как в тумане. Юнги ничего не видит. И так болит в области брови...

***

Скорее всего Юнги уже на часть урока опоздал. По ощущениям, провалялся он на лестничной площадке не мало времени — тело совсем не слушается, будто несколько часов спал глубоким сном. Но что-то точно не то: под спиной очень мягко, да и по телу теплом разливает, людские голоса повсюду, их слишком много, во время уроков такого не бывает, местами что-то постоянно стучит и трескается, будто колёсами кто-то катает по плитке. Юнги открывает глаза и видит: всё бело, очень светло, над головой занавески висят на белых кольцах, которые прикреплены к железной палке, изогнутой сверху по форме кровати, а рядом на стене словно картина висит, вся в серых оттенках. В школе такого нет. Он в больнице. Крайняя койка у окна. Вроде обед уже давно прошёл: на улице сумерки переплетаются с густыми бесцветными облаками. Пальцы вялыми движениями нащупывают жёсткую ткань: одеяло для новоприбывших не очень-то толстое, но согревает неплохо. По сравнению с тем, что было в школе, Юнги наконец-то жарко. Это всё же лучше, чем пробирающий холод в конечностях на пустующей лестнице. — Очнулся? Ты слышишь меня? — раздаётся голос вдалеке. Юнги ещё не полностью пришёл в себя, чтобы проанализировать, кто говорит и откуда конкретно идёт звук. — Я в больнице? — попытавшись подняться, на Юнги накинулась волна тупой боли левой брови. — С-с-с. — он сел и попытался потереть ноющее место, но вместо этого наткнулся на бинт, который обматывал его ореолом вокруг головы. — Да, в больнице. Двигайся поменьше. У тебя была хирургическая обработка загноённой раны на брови, вполне возможно она достигла некоторых нервов, поэтому могут быть периодические стреляющие боли. Позже это, разумеется, пройдёт. Юнги трогает медленно и осторожно нечто мягкое на лице: его левый глаз так же наполовину перекрыт мягкой ватой, обёрнутой в такой же сетчатый и наверняка белый бинт. Такой же белый, как и всё, что сейчас перед ним: размытый белый халат, кажется, женщины, белое одеяло, такие же светлые потолки. С Юнги даже пиджак сняли, и в общий оркестр вступает его белая рубашка. У Юнги промелькнула мысль, что его волосы так же вписываются в этакое «умиротворение». На этом белоснежном фоне выделяются только окно и его содержимое зелёных деревьев, стучащих по окну, и тёмных облаков. — Тебе вообще повезло, что тебя нашли именно в таком состоянии, ещё бы чуть-чуть, пришлось бы не только обработку делать. Тебе дали обезболивающее, промыли рану, вытащили весь гной, зашили рану и через капельницу влили нужные витамины. Твои родители ждут тебя у стойки ресепшена. Можешь ещё полчасика полежать, если тяжело встать, а после идти домой. Я скажу родителям, что ты очнулся. Они проведают тебя. — Что со мной вообще было? — вроде бы доктор всё объяснила, но как-то всё равно не доходит, что именно произошло с ним. — Не догадываешься? — звучит низкий мужской голос. Подходит врач в синем костюме и в таком же белом халате. Это уже как-то начинает поднадоедать. — Здравствуйте. А Вы?.. — Это доктор Пин, он лечил твою рану, — отвечает вместо мужчины женский голос. — Можете нас оставить, скажите его родителям немного подождать. Я поговорю с ним. — В ответ женщина лишь поклонилась и ушла за угол. Тем временем доктор пододвинул табуретку, присел и скрестил пальцы в замок, облокотившись на свои колени. — Наверняка подрался с кем-то, да? Неплоха награда за проделанный труд, не спорю. Однако, послушай, после любой драки нужно как следует обрабатывать раны, а не ходить везде где попало, демонстрируя свои трофеи, полученные в бою. Лучше уж в бинтах походи недельку, чем потом разбирайся со всеми последствиями в больнице, — поучает доктор, у которого очень заметный на смуглой коже белый длинный шрам на губе. — Я обрабатывал рану два раза, столько же раз наносил мазь. — Это ложь. Обрабатывал рану только Тэхён, и он же единожды нанёс на неё мазь. Почему-то Юнги резко стало не всё равно на то, как его будут отчитывать. — Этого должно было быть достаточно. — Минимум нужно продолжать заботиться о ране две недели, хотя бы одну для профилактики. Плюс ко всему это нужно делать правильно. Последний пункт ты, видимо, точно не соблюдал. Разрыв на коже пускай и не большой, но какая-то зараза проникла на хорошую глубину. Она и вызвала боли, повышенную температуру и озноб, добавкой ко всему стало то, что ты ещё и простудился, поэтому легко вырубился, стоило тебе закрыть глаза. Тебя же на лестнице учитель нашёл. Юнги раздражает то, как ему читают нотации, но он понимает, что сам оплошал. Тэхён ведь говорил сходить на дополнительные проверки, а он своей твердолобостью вдруг решил в героя поиграть, которому не страшна ни одна болезнь. Совсем идиот. Даже простудиться умудрился. Ему действительно стоит начать слушаться Тэхёна. — Я понял. Буду осмотрительнее. Я могу идти домой? — Вполне. Но всё-таки не пытайся выглядеть крутым перед кем-то, чтобы о тебе легенды слагали, какой ты сильный и крепкий орешек. Не давай себя в обиду и заботься о себе, своём здоровье, старайся обходиться без драк и принуждений — этого достаточно, чтобы выглядеть достойным человеком в чужих глазах. Юнги нечего ответить. Да и отвечать этому мужчине не очень-то хочется. Но то, как незнакомый человек, возомнивший, что знает всё и вся о чужой жизни, начинает значительно действовать на нервы. Это раздражает. С чего он вообще решил, что знает что-то о жизни Юнги? — Не нужно говорить так, будто Вы всё знаете. — Ну что ты, я лишь поделился своим опытом, а что с ним делать, решать только тебе. Я просто посчитал, что тебе было бы полезно это услышать. Тэхён наверняка поблагодарил бы человека, который даже без лишних нужд, но решил помочь ему... Юнги стоит последовать примеру. — Да... Спасибо Вам... большое, — поджимает губы в конце предложения. — Я пойду. У Юнги получается встать с кровати. По началу его немного шатает: видеть одним глазом вещь непривычная, но после того, как врач поддержал его за локоть, получается достаточно хорошо, да и боль уже почти стихла. — До свидания, — парень обходит доктора и спешит исчезнуть из поля зрения пристальных глаз. От него мурашки по коже. Как же всё-таки бесит то, что кто-то может прочитать Юнги, как открытую книгу. Словно он ничего особого и не представляет, будто заурядный, такой же лист дерева из тысячи похожих.

***

— Хм, а ты мне не рассказывал о том, что ты даже в больницу с гноем попал. Это после этого у тебя зрение подкосило? Я выпустился из школы раньше, а после долго тебя не видел во время учёбы в университете. Но даже при коротких встречах ты ведь не носил очки. На первом курсе только я тебя уже застал с ними. — Хо прерывает мужчину, который всеми мыслями застрял в прошлом, пока рассказывал произошедшее. Хосок уже отодвинул пустую тарелку из-под лапши и бульона, что сделал и Юнги. Оба сейчас уминают за обе щёки дополнительно подогретую курочку с сладким соусом — прекрасное сочетание. Каждый хруст позволяет Юнги сделать небольшие паузы в своём рассказе, что не может не радовать, ведь только так получается выхватить пару секунд перерыва. Дьявольская натура Хосока уже более-менее успокоилась, остужаемая другим диком чувством — любопытством, но это не значит, что Юнги может позволить себе такую роскошь как закончить диалог. — Точнее сказать, что в начале последнего класса со зрением уже начались такие спадки, но не особо мешающие жить, поэтому до конца школы я ещё ходил без них. А вот в университете без них стало уже тяжко. Из-за большой нагрузки на глаза зрение быстро упало до минус двух с половиной. — Вот оно как. Кстати, ты так описал того врача, даже его фразы дословно передал. Они тебе так запомнились? Он оказался прав, да? — Хосок поставил локоть на стол и приложил кулак к верхней скуле, потянувшись свободной рукой к ещё одному куску курицы. — Этим вечером ты слишком разговорчивый. Жуй дальше, я договорю, а потом спрашивай, — отрезал Юнги, не желая вдаваться в такие подробности. — Эй, — отмахнулся Хо, — про больницу-то ты закончил, вот я и влез с вопросами. — Давай, я продолжу? — Тэхён правда тебя избегал? Почему я этого не видел? Вы же всегда улыбались друг другу. — На ваших глазах он правда менялся. После он говорил мне, что не хотел, чтобы то, что я сделал, как-то распространилось даже между друзьями. Он слишком ценит посторонние чувства и заботится о них, как заботился о моих. Как вообще можно таким быть?.. — Юнги закатывает глаза, мягко закусывает губу, позволяя ей так же легко выскользнуть из-под зубов. — Даже спустя столько лет... — тихо шепчет. — Что? Я не расслышал тебя. — Да ты обречён, паренёк.

***

— Юнги, что такое? Что случилось? Ты опять подрался? Когда? — подбегает Тэхён к нему у школьных ворот так быстро и не по-обычному резво, словно щенок у двери встречает своего человека после долгой разлуки. Юнги думает, как было бы здорово, если бы он перестал смотреть на Тэхёна через любовную призму, которая каждое действие удваивает в значениях. Да, как было бы здорово... — Тебе же вроде уже вторую неделю не до меня. У тебя что-то случилось, что ты решил подойти? — Юнги язвит, и понимает это, но, даже собрав весь свой самоконтроль, не может не попытаться вывести на эмоции одни блестящие глаза, которые последние дни то и делали, что убегали. У Юнги от подобно сверкающих очей, попав в поле их зрения, всё остальное кругом пропадает. И он не может отвергать то, что ему это действительно льстит и нравится, даже хочется подольше этим насладиться. Может, поэтому старается как-то накалить чужие эмоции на лице. — Не надо так говорить, Юнги. Мне правда очень обидно от таких слов. — Юнги не подумал, что они с Тэхёном по-прежнему люди поля разной ягоды. Юнги может и вспылил бы, а вот Тэхён расстроился бы наверняка и просто рассказал о том, что испытал. Чёрт его — Юнги — дери. — Я вовсе не хотел тебя расстраивать. Я ведь уже говорил, что нам нужен небольшой перерыв. Точнее... именно мне, мне он очень нужен. Прости, я не рассказал тебе об этом. — Пойдём-ка поговорим, — и потащил за руку на виду у любопытных глаз, которые так и тянутся за ними, двумя парнями, держащимися за ручку, что куда-то так торопятся. Тэхён останавливается. Юнги не оборачивается, продолжает твёрдо держать горячую ладонь. — Юнги, ты же знаешь, как я отношусь к чужому мнению? — Тебе плевать на него. — Но не плевать на то, что может стать, если об этом узнают. Мы не в том возрасте, чтобы действительно делать то, что захотим. Взрослые смогут нас разлучить... — Юнги скалится, раздражённо рычит, но, поняв эту гнусную мысль, отпускает Тэхёна, а после продолжает идти по намеченному пути, пока слышит позади такие же быстрые шаги. — Если поймут нас неправильно, — добавляет в конце.

***

— Охренеть, да это ж знак был! Упасть не встать! Откуда у тебя такая память? Почему ты не пользуешься ей при покупках в магазинах? Ты сейчас мне правда пересказываешь слово в слово то, что вы говорили, ведь правда? Правда-правда? — такая эмоциональность явно нечасто бывала в гостях у серьёзной мимики, но сегодня прям засиделась у Хосока. — Так детально я запомнил только его слова. Я знаю, что некоторые моменты мозг может просто стереть из памяти. Я так боялся забыть хоть какие-то детали, поэтому стал записывать каждый наш разговор в своей записной книжке после случая на крыше. И частенько их перечитывал. — На последние замечания Хосок просто уставился на бледное лицо с разлитой на щеках пунцовой краской. Юнги знает, что покраснел, ведь об этом он ещё никому не рассказывал. — Ты сейчас серьёзно? — Только попробуй осудить. Убью. — Я поднимаю руки вверх перед твоей зависимостью и вовсе не против. Просто я действительно удивился... Хотя знаешь что? От тебя стоило такого ожидать. В десятом, или каком там, одиннадцатом классе — не суть, не помню — ты действительно частенько бегал с той книжкой в кожаном коричневом переплёте. Я думал, ты там ноты записываешь, а оно вот как оказывается. — Мне, кстати, этот записной блокнот Тэхён на день рождения подарил. — Хм, — Хосок ухмыляется, — очень мило с его стороны. Подожди! Это когда я тебе ещё ручку дорогую подарил? — Да, именно тогда. Всё так хорошо сошлось. Я изначально даже думал, что вы сговорились. А всё оказалось не так. — Совпадений не бывает, запомни это. — Чуть не забыл. Так что ты там хотел сказать про "Это ж был знак!"? — скопировал интонацию Юнги, припоминая интригующую фразу. — М? А-а. Ты идиот, так и знай. — Проводит последним стрипсом по плоской тарелке, собирая оставшийся оранжевый соус. — Почему в последнее время ты так часто стебёшься надо мной? Что опять я не так понял? — сначала размахивает в воздухе мясом, а потом им же закусывает. На этот раз Юнги клянётся, что эта порция последняя, иначе его живот лопнет новогодней хлопушкой. — Наш такой внимательный и осторожный Тэхён оговорился, — почти что припевает в конце Хосок, ухмыляется с полуприкрытым гордым взглядом и довольствуется чужой оплошностью. — Впервые слышу, чтобы он дал слабину своей рациональности перед чувствами. И всё это произошло именно перед тобой. — Что? — Цитирую его слова: "Взрослые смогут нас разлучить". Если он тебя якобы, — в воздухе кавычки пальцами рисует, — не любит, тогда как бы вас смогли разлучить-то, а? Оттого что за ручку подержались? Да так все подростки делали по чистому приколу. Все друг на друга всегда пялились — как без этого? Он знал, что он тоже любит, это взаимная любовь, по крайней мере точно была; а не только с твоей стороны, и он начал бояться, что общество консервативных взрослых, узнав об этом, могут вас разлучить. — Тогда он меня оттолкнул не потому, что не любил? — Нет, конечно. Почему все влюблённые такие слепые? Юнги на момент замолкает, опустив задумчивый взор на свои колени, а после выдаёт: — Потому что, когда ты влюблён, у тебя есть своя розовая призма, и через неё ты не можешь увидеть ещё одну такую же — ты думаешь, что эта розовая оболочка твоя, а не его. — Ты молодец. В последние дни ты хоть и тупишь, но всё-таки мыслить начинаешь по-другому. Даже меня не посылаешь после оскорблений. Вообще удивляешь, — тепло улыбается, как старший брат гордится своим младшим за успехи; только Хосок ещё это и вслух говорит, а не просто по плечу бьёт. Впрочем, чуть позже он обязательно так и сделает. — Значит, я тогда был вовсе не одинок. Он был рядом и так же страдал. Я сделал какие-то свои выводы, подумал и обсмотрел всё тысячи раз со своей колокольни, но ни разу не попробовал забраться на его башню. — Знаешь, можешь дальше не рассказывать, когда вы там второй раз поцеловались, мне первого хватило. Всё, что тебе нужно было услышать, я думаю, я тебе уже сказал. Осталось только ещё раз действовать, но уже в последний раз. Вы теперь, так сказать, не маленькие, сможете поговорить посвободнее, почестнее, всей душой на распашку, без лишних эмоций и чувствительности, без страха. — Но ведь, если он уже?.. — Рот закрой. Никаких "если". Просто признайся ему в любви ещё раз. — Хосок доедает последний кусок и запивает чаем. Это, кстати, на удивление, оказалось достаточно вкусным экспериментом. — Ещё раз?.. — Ну да, когда ты там говоришь, ты ему признал?.. — у Хосока глаза снова полезли на лоб, и он подавился чаем. — Блять... — хрипит. — Ты. Ему. Не признавался? Юнги призадумывается, прокручивая в памяти все возможные моменты, когда он мог признаться Тэхёну, но ничего такого на поверхность не всплывает... — Нет?.. — Иди сюда! — На этот раз стул почти что отлетел и громко хлопнул о пол спинкой, а Хосок агрессивно подошёл к Юнги и схватил его за тянущийся свитер. Юнги и не сопротивляется, но под силой чужих рук всё же немного поднимается со стула. Хосок громко рычит и скалится, взглядом больно обжигает, как озверевший. Юнги зажмурился, приготовившись. Оно того стоит. Почему Юнги ни разу не посетила мысль, что он только приставал, но даже не произнёс простых трёх слов? Тэхён очень ценит в людях способность признавать в слух то, что обычно озвучить не так уж просто. И Юнги не справился. Я тебя люблю. Что же это за глупость такая? — Давать тебе по роже слишком поздно, но лучше бы тебе понять на деле, как у меня чешутся кулаки вбить тебе на место то, что, похоже, сошло с рельс. — Хосок всё же отбрасывает нетяжёлую тушку обратно на стул и возвращается на своё место. — Признайся. Расскажи. Спроси. Поговори. Узнай. И только после этого попробуй что-то сказать про свои чувства к Тэхёну и поныть мне тут. Так и быть, я дам своё плечо. — Хосок откинулся на спинку стула и спокойно запил горячим чаем, словно и не было тех секунд его зверской напасти. — А до тех пор даже не смей забивать голову прочим бредом про то, что ты одинок, и чувства невзаимные; а тем более даже не смей упоминать про то, как тебе плохо без Тэ, понял? Тэхёну тяжелее с таким придурком рядом, ясно? Убери свои страхи прошлого из своего настоящего и просто сделай всё правильно хотя бы один раз. Я надеюсь, на это ты хотя бы способен? — Спасибо тебе, Хосок, — Юнги потирает влажные глаза, скребёт ноющий шрам на брови, который полностью прикрыт чёлкой, и всё же осмеливается поднять глаза на Хо, так уверенно сидящего за столом. Его яростью переполненные глаза всё же выдают его: будто готовится взглядом дырку в Юнги протереть. Поделом ему, так и надо. Как же Юнги благодарен этому мудрому грубияну. Хосок всё понимает, ненавидит и местами презирает, но всё равно понимает и готов помочь. Словно противоположность Тэхёна в способах помочь человеку. — Как тебе ужин? — Он был прекрасен. Потрясающее мясо, идеально подобранный соус и в самый раз для начала трапезы вкусный рамен, который отлично сочетается с приправами. Было очень вкусно, — сгорбившийся Юнги говорит чистую правду, но отчасти всё же старается хоть как-то разгладить помятость на чужом настроении. — Не за что. С тебя уборка кухни. — Понял.

***

Здесь совсем никого нет. В этой части школы почти никогда не проходит человеческая нога: заросшая трава и такие же просочившиеся через треснутый бетон цветы стали бы хорошим доказательством для такого утверждения. Идеальное место, чтобы поговорить наедине. Благо, на этой стороне нет ни единого окна. Вообще. Но радует то, что один узкий тротуар здесь всё-таки есть; ребята прошли по нему и оказались у самого угла школы, за которым следует чуть дальше обширное футбольное поле. Там сейчас разминаются футболисты. — На этот раз не убегай. Просто ответь, ладно? — спрашивает без эмоций Юнги. Точнее сказать, он бы рад показать какие чувства, но не отпускает страх, что тогда уже он сорвётся. — А ты расскажешь, что с тобой произошло? — с такой же серьёзностью отвечает. — Да. — Мой ответ тоже да. Юнги больше ничего не объясняет, без лишних прелюдий делает то, что делать точно не собирался. Весь разговор и все вопросы растворились в потоке неизведанного желания и адреналина. Не хочется духовного и лёгкого, хочется физического и прочного. — Я для тебя был только другом, да? Но что сейчас? Я тебе противен? Взявшись за чужие плечи, он надавил на них и прижал к школьной стене Тэхёна, который, кажется, снова начал переживать, прямо как тогда. Юнги не привык так близко стоять к нему: по большей части они разговаривали друг с другом сидя или смотря по разным сторонам, а когда куда-то шли, то по привычке один шёл за другим. Каким же сейчас это кажется странным. Почему они не шли плечо о плечо? Юнги бы раньше обратил внимание на их явную разницу в росте: он выше Тэ на полголовы. Юнги сначала долго смотрит на своего любимого, обводит мысленно контуры лица, которыми не мог насладиться на протяжении двух недель, может, даже больше. Между ними не должно быть такого временного расстояния. Только не для них. У Тэхёна длинные ресницы, они быстро хлопают в унисон с дыханием Юнги, как тогда на крыше. Взгляд начинает метаться по сторонам, когда Юнги прикладывает ладони на горячую шею и большими пальцами оглаживает линию челюсти. Тэхён приоткрыл губы, по-прежнему блестящие и увлажнённые (помнится, Тэхён рассказывал, насколько важно ухаживать за своей кожей и здоровьем), словно хочет что-то вымолвить, да не решается — всё ждёт первого шага от того, кто затеял этакий "разговор", окончившийся безмолвными взглядами. И конца не видать нынешнему оказию. Ещё раньше то не было так заметно, но под нижними веками у Тэхёна, оказывается, скопились едва заметные веснушки, прятавшиеся каждый раз под ресницами и их тенями. Очень необычно для смуглой кожи. Лично не обладая подобным, для Юнги это выглядит слишком притягательно. Его вдруг окинуло игривое трепетание от подобных красок. Кругом раскинула свои пласты тишина, но всё же её иногда прерывают: вдалеке людские голоса, позади трещание ветвей от утреннего прохладного ветра, и местами хруст от некоторой сухой листвы, так рано опавшей. Почему Тэхён молчит? Его снова захлестнул поток мыслей? За две недели он отвык сосредотачивать внимание на чём-то одном, потому что Юнги не было рядом? Чего стоит сейчас ожидать? Неожиданно на пухлых розовых губах пробегает юркий влажный язык, и до Юнги доходит, что на этом моменте он совсем пропал. Тёплая кожа, обжигающее дыхание, его податливые движения и такие мягкие губы, которыми Юнги желает пропитаться помощью своих. Мягкие давящие касания, аккуратные и медленные — Юнги не хочет спугнуть Тэхёна, но ошибся уже тогда, когда решил завести его в укромный угол. Кажется, чьи-то сильные ладони начали сдавливать его грудь. Юнги не приходит в голову мысль, что пора остановиться, вместо этого сильнее вгрызается в губы, глубоко и влажно. Поцелуй превращается в жадное посягательство на чужую свободу и на неизведанные для Юнги принципы. Юнги начинает более-менее приходить в себя уже в сидячем положении на холодном бетоне, потирая правую сторону нижней челюсти, понимая то, какую ерунду опять заварил. Как заботливо со стороны Тэхёна не прикасаться к его больной левой части лица. — Я же говорил не делать так. Ты никогда не был мне противен и никогда не будешь. Но да — ты мне просто друг. Не больше, Юнги, прости. И если ты не прекратишь так вести себя, когда мы наедине, то, не думаю, что у нас получится продолжить наше общение в том же духе, что и раньше. — Тэхён очень добрый, уступчивый и понимающий, но если что-то будет ему угрожать или не понравится, то он несомненно сможет разорвать связи даже с другом, по его словам, ещё и первым в жизни. Юнги всё понял. Запомнил. Запечатал клеймом на сердце. Больше такого никогда не повторится. Теперь предельно ясно, какие чувства у Тэхёна, и как ошибался Юнги. — Тэхён, прости меня, пожалуйста. Прости меня за всё. Я клянусь тебе, такого больше никогда не повторится. — Я тебе верю. — Но сам отвернулся, и Юнги успел заметить, как тот хмурит брови и прищуривается. — Всё хорошо, Юнги... Пойдём в класс? Расскажешь, что у тебя за бинт. — Спасибо. Да. Пойдём. Теперь всё разъяснилось, стало понятно, что ему нужно делать. Ему нужно делать именно то, что он делал раньше, когда вроде бы осознавал, как в груди ноет и тянет, но молчаливо силой стальной воли игнорировал. Ему нужно перестать как-то проявлять подобные знаки внимания. Друзья так друзья. И через долгое время раздумий уже ничего не изменится. Уже никогда. Пора перестать действовать по велению сердца, перестать делать, что вздумается, пора включить мозг: он-то точно разберётся, что делать дальше.