Аффект.

Аглае десять — из Города её забирают ещё совсем малышкой, тащат в Столицу потому, что она смогла решить задачу и выйти из лабиринта, нарисованного одним из императорских архитекторов, а затем придумать свой собственный, лучше и сложнее. Власти довольны: новая кровь, ещё и девочка, значит сможет разнообразить поток буйных и таких своевольных парней. Да и претенденток женского пола, как правило, легче сломать. Лилич таскают из инстанции в инстанцию на проверки как куклу — за руку, не спрашивая, абсолютно игнорируя испуг в землистых глазах. Домой она пока не рвётся, но и своей себя не чувствует, потому что все с ней грубы и жестоки. Все, но не он. Когда Аглая впервые встречает Германа, тот ведёт её в свой кабинет, протягивает руку и сажает к себе на колени: видит в ней растерянного ребёнка, а не инструмент, коим её планируют сделать. Молча расчёсывает длинные тёмные волосы и заплетает их в косу — он будет делать так, пока она не взбунтуется подростком, а потом начнёт снова, после её вкрадчивой взрослой просьбы много лет спустя. — Теперь я твой наставник, Аглая. Безоговорочно слушай меня, но и своей головой думать не забывай. То была его первая неоднозначная фраза из тысячи последующих — противоречивый Герман Орф, инквизитор-гуманист, нашедший отраду в ребёнке, подающим надежды. В последнем он уже не сомневается: видел результаты тестов. Аглая в ответ молчит, только смотрит и пытается понять зачем же он плетёт такую тугую косу. Орф снимает перчатки. Его руки с ней нежны. *** Возраст для Аглаи давно потерял значение, потому что счёт идёт на дни — по возвращению в Город женщина знает, что только их и осталось считать до собственной казни. Битва проиграна, Лилич обречена — как тривиально. Отнесут ли её к сестре? Или посчитают труп инквизитора рядом с их святой осквернением? Женщина практически слышит похоронный набат у своего порога — на Город опустился промозглый вечер, вместе с поднявшимся ветром в Собор, будто отправляющий газ, проскальзывает твириновый морок. Дышать тяжело, пытаться найти решения и подавно — утром можно будет самостоятельно пускать себе пулю в висок, чтобы не томиться бессмысленным ожиданием. Величественная дверь Собора отворяется с тихим скрипом и внутрь делает шаг тот, чьё лицо Лилич думала увидеть только в последние секунды своей угасающей жизни — Инквизитор Орф собственной персоной. Молча Аглая подходит к нему, потому что мужчина сам к ней бежать не рвётся, и обнимает — притягивает его голову к себе за шею и прижимается всем телом. Оба они холодны, оба теперь пусты, но коснувшись друг друга ощущают жар. — Блок здесь. Ты не должен был приезжать, Герман. Мои дни сочтены, и тебе нельзя видеть к какому финалу они придут. Отчаянье заставляет её отбросить формальности, скинуть маску сдержанности и напускного безразличия — больше нет смысла скрывать истинную суть их отношений. — Я приехал попрощаться. Не мог поступить иначе со своей лучшей ученицей. Орф снимает перчатки. Его руки касаются её бледного лица, а затем умелыми движениями вытаскивают шпильки из высокого пучка — тот рассыпается, а тяжёлые пряди падают вниз, пропущенные мужчиной сквозь пальцы. *** Утро наступает, Аглая находит себя в одиночестве — Герман так и не вернулся. Отчего-то ей хотелось надеяться, что когда за ней придут, он будет рядом. Собор тот час же становится невыносимо маленьким, душным и тесным, и Лилич бросается наружу, сталкиваюсь с группой дружинников. Один из них нелепо кланяется, подаваясь вперёд. — Госпожа, поздравляем… генерал Блок передаёт, что Ваш долг уплачен. Все дороги в Столицу заказаны. Не зря она была Инквизитором — всё поняла мгновенно. То, что Аглая когда-то задолжала, искупается только одним — смертью. Только вышло почему-то… не её. — Где он? — Инквизитор… — Где он? Отведите меня к нему. Это приказ. Сталь в её голосе хлёсткая, как и воля — никто не посмеет ослушаться. Когда-то по этим же дорогам стучали каблуки её детских сапожек. Когда-то… очень давно. Сейчас же по ним шагала женщина, ещё не ощупавшая берега собственной скорби, но уже утонувшая. Орф… тело Орфа лежит на границе разбитого Блоком лагеря и степи. Лицо, поддёрнутое серостью и огранённое впалыми щеками, не искажено ни болью, ни печалью — но Аглая, так много раз видевшая эти черты во сне, слишком отчётливо видит отсутствие жизни. Его расстреляли. Форменный мундир превратился в потроха, кровь задубела и залила собой всё вокруг. Перед смертью Орф снял перчатки, их чёртов кожаный несменный атрибут, и убрал в карман; там же Лилич нашла и письмо, адресованное ей. *** «Дорогая Аглая..» К тому моменту, когда Инквизитор поднимается на последнюю ступеньку, она помнит каждую дрожащую букву письма наизусть. «… вот мы и попрощались…» Город, окутанный полуденным палящим солнцем, твирью и новой жизнью, окончательно проснулся — снуют прохожие, снизу доносится приглушённый детский смех. Город будет жить. «…ты всегда была лучшей…» Аглая снимает перчатки. Её руки не дрожат, как никогда не дрожали его. Она делает шаг вниз. «…навеки твой, Герман Орф». Навеки его, Аглая Лилич.