Первая встречная, люби меня вечно

Баджи Кейске

Дни в августе становились все короче и холоднее. Ощущение грусти скорой безвозвратности лета преследовало, наступая на пятки. Осень, казалось, уже дышала первыми заморазками в затылок, пусть была всего середина месяца. Часы летели в несколько раз быстрее, а от одного взгляда на календарь становилось не по себе - ещё немного, и такое долгожданное лето вот-вот закончится, растворившись в воспоминаниях, которые ближе к зиме окончательно побледнеют, оставляя лишь самое яркое послевкусие. А те особенные оттенки, то сокровище, открытие которого принесло так много радости, забудется, утонув в потоке школьной суеты. Ночь съедает день все быстрее, не давая греться на солнышке так же долго, как раньше. Купаться тоже уже было нельзя, оставалось временами валятся пару часов на горячем песке, создававшем иллюзию, словно неизбежное никогда не настанет. Сумерки накрывали город к восьми вечера, и Т/И с Баджи в этот период любили, стараясь пропитатся им, запомнить на всю жизнь, дабы зимними ночами вспоминать, скучая. Солнце уже зашло, розовые разводы тоже растворились в подступающей тьме. Фонари медленно, почти лениво, загораются с тихим жужжанием, освещая дорогу спешащим с работы остаткам самых преданных работяг. Поздно для клерков, рано для молодых, идеальное время для пустеющих на время улиц их района. Т/И любит в Баджи, наверное, абсолютно все, что только можно. С ним комфортно, с ним хоть на край света, скучно не будет. Хоть молчать, хоть болтать без умолку. Они коротают эту дорогу до ее дома вдвоем, ведь он, как искренний джентльмен, провожает её, чтобы с подругой ничего не случилось. И эти полчаса, которые они шли по знакомым улицам, были их особенным, знакомым только им, ритуалом. Монеты тихо звякают, опускаясь в автомат с напитками - единственное остановке на их пути. Баджи передаёт ей банку апельсинового сока, сам довольствуясь холодным чаем. Они усаживаются на низкую ограду детской площадки рядом с автоматом, привычно молча созерцая, как в окнах домов медленно зажигается свет. Пусть август - это все ещё последний летний месяц, но тепла, как, например, в июне, уже нет. Она натягивает на ладони рукава вололазки, в сотый раз читая знакомые надписи на банке. Скоро вновь в школу. Скоро вновь рутина, и такое ощущение, что осенью их дружба забудется. Но, одергивает она себя, как можно забыть человека, с которым ты дружишь много лет? Никак, но чувство скорого забвения накрывает с головой, проходясь холодными импульсами под кожей, да так, что, кажется, у нее начинают замерзать даже кости. Поэтому Т/И пододвигается поближе к парню, плечом к плечу, и это тепло от чужого тела греет лучше всех обогревателей мира. Она не знает, что будет, когда они вырастут. Да и думать об этом не очень то хочется, просто коротать время в созданной Тосве, смеяться со смешных происшествий и прятаться дома накануне новых разборок. Банда постепенно разрастается, и Баджи все ещё, даже спустя эти пару лет, продолжает гордиться своим статусом капитана первого отряда. Казутора, естественно, своим отрядом гордится не меньше. Т/И, подобно Шину, к которому они обязательно заглядывают пару раз в неделю, сравнивает парней с гордящимися своими перьями павлинами. Правда, средняя школа постепенно подходит к концу, а конфликты становятся все серьёзнее, и это пугает ее. Т/И не знает, испытывает ли к ней немного не дружественную симпатию Баджи, и поэтому первый шаг сама делать не решается. Потому что, зная характер брюнета, она понимает, забыть такого он не сможет. От этого, конечно, больно, но она не хочет отягощать его своими чувствами, если ему они не нужны. Вернее, если он их не разделяет. – Смотри, звезда. Тихо окликает он ее, указывая на небо. Среди клочка неба, разрываемого крышами многоэтажек, действительно сияла одинокая первая звезда. Т/И с восхищением смотрит на нее, словно впервые вообще звезды видит. – Вау, они как всегда завораживают. Выдержав паузу в несколько секунд, она опускает голову, чтобы посмотреть, смотрит ли Баджи на звезды. Т/И вздагивает всем телом, когда неожиданно встречается с ним взглядом, направленным на нее. — Мм? – Знаешь, ну, ты лучше всех этих звёзд, в курсе? Это самое тупое, что я когда-либо говорил, но, я хотел сказать, ты мне нравишься больше всех этих звёзд и всегда нравилась. От его слов сердце на мгновение остановилось, чтобы потом забиться с новой силой. Кто бы мог подумать, что он вообще может такие слова говорить? Чифую хорошо его обработал, и от этой мысли она улыбается, непроизвольно заливаясь румянцем. – Ты тоже лучше всех этих звёзд. – Так... я тебе нравлюсь? Переспрашивает он, стискивая в руке крепче банку с болтающими остатками чая на дне. Т/И не может не любоваться им, таким смущённым, как и она, говорящим громкие слова, которые она никогда не думала услышать из его уст. Впрочем, путь будет так, она мягко пихает его в бок, усмехаясь: – Конечно же, да, дурачок! Нужно будет сказать Чифую комплимент за такой оригинальный подкат. – Неужели я в твоих глазах настолько не романтичный? – Ага. Она поднимается с заборчика, начиная уходить, Баджи идёт следом, стараясь игриво пихнуть ее в ответ, но Т/И ловко уварачивается, продолжая смеяться. Естественно, это все просто шутки, но в каждой шутке есть доля правды. Она ничуть не расстроена, что её возлюбленный совсем не романтик и не умеет мыслить подобным образом. Просто Кейске не умеет говорить громкие пустые речи, а доказывает все поступками. На небе одна за другой зажигаются звезды. Лето стало короче на ещё один световой день, осень неизбежно придет и заберет часть беспечности, которая просыпается только на эти три месяца, но, возможно, эти перемены даже неплохие. С новым витком жизни приходят новые приключения и знакомства. Поэтому Т/И ничуть не жаль, что уже август. Их первый поцелуй за пару улиц до ее дома запоминается ярким апельсиновым привкусом и тёплыми руками на шее. Начало чего-то нового и определённо (не) много прекрасного.

Какучо Хитто

Августовские ночи казались неимоверно длинными и душными. Пусть температура падала в стандартной осенней аримфетической прогрессии, но эта невыносимая духота в воздухе сохранялась. Возможно, это уже шестерёнки внутри его головушки сломались, но Какучо такими ночами было нестерпимо находиться в одиночестве в своей задрипанной квартирке, снятой на последние деньги, где все напоминало о прошлом, которого они кое-как избежали тогда, в конце зимы, и он, как бы не храбрился днем, сбегал под покровом туч, приоткрывавших ближе к полуночи свой занавес на луну и несколько звёзд, достаточно ярких, чтобы их было видно в таком грязном городе, как Токио. По сравнению с Йокогамой, он был, почти что, тесным и больше похожим на один большой муравейник. Внутренне он не признавался в этом, не побег, а тактическое отступление. Ночью все становится другим, более ярким, острым. Через подъездную дверь, по освещенным неоновыми вывесками улицам, через переулки, в одно место, где его всегда обязательно ждали во все времена, чего бы он только не натворил или чтобы ему не понадобилось. Этот человек всегда открывал двери то ли в квартиру, то ли в свою душу, даруя укрытие, пристанище или дом. Вернее, ощущение домашнего уюта, нельзя называть домом любое помещение. Для него дом - это именно она, но он не говорит этого вслух. Где бы она не жила, в ее объятиях, в их уютных вечерах на маленьких кухнях было его понятие пристанища. Почти что семейного тепла. Какучо надеялся, Изана тоже найдёт свой дом, и они наконец перестанут чувствовать себя неполноценными. Сегодняшняя ночь не является исключением из многих других до нее. И, ближе к полуночи, он уже стоит у обыкновенной двери ее маленькой обители, ожидая, выпустят ли его сегодня. Впрочем, Т/И никогда не жаловалась на тесноту, пока хватало денег на съем отдельного угла, она была довольна. Пока он продолжал ( любить ) приходить к ней, она была счастлива. Счастье было тихим, молчаливым, наверное, оттого сохранило немного ребячества. Какучо много раз представлял, как однажды заберёт её именно в частный дом, просторный, уютный, усадит ее на диванчик и скажет - теперь все это твоё, милая, а она бы спрятала лицо в ладонях, начиная плакать. Для них, сирот, свой угол - всегда одна из самых ценных вещей в жизни. То, что принадлежит именно тебе, то, что нельзя никому у тебя отнять, заявляя, мол, общее. И он думал, как просто обнимет ее, целуя в плечи, обещая, что теперь они не будут больше вечно волноваться о жилье. У них, наконец, начнётся спокойная, размеренная, немного банальная, но, от этого не менее желанная, жизнь. Немного позже он позовёт её замуж, убедившись в стабильности будущего, и подарит нормальное кольцо, а не пластмассовые, единственные, на которые хватало денег в детстве. Эта была его самая сокровенная мечта. Именно эту мечту он ещё не мог осуществить. Это разбивало уже и так разбитый внутренний мир, но Т/И умудрялась постепенно мотивировать его вновь собирать мозаику внутри себя, ради неё в первую очередь. Она открывает ему не сразу. Хитто не надо видеть, дабы знать, как она зевает, вставая с футона, босыми ногами топает к двери, смотрит в зрачок, открывая. Тихо щёлкает замок. Перед ним та, за которую весь мир отдать не жалко, он определённо готов на такое, стоит ей только попросить. Т/И никогда об этом не просила. Правда, часто вместо мира он отдаёт ей свою одежду, но для нее это, иронично, примерно равноценно. – Прости, что вновь так, родная. Т/И ободряюще пытается улыбнуться, пропуская его внутрь, не говоря ни слова. Она не винила его за эту паронойю, пока Изана шароебится по ночам неизвестно где, пытаясь привыкнуть к новой реальности, она извечно была готова успокаивающе льнуть к нему, когда Какучо снились кошмары. Да и зачем им слова сейчас? Они научились понимать друг друга по одному взгляду и жесту. С ней они познакомились в приюте. Она была той, кого травили из-за того, что считали слабой. Она была той, кто вечно вместе с ними отбывала наказания за попытки сопротивления другим детям. Там они и разговорились, кто угодно начнет говорить, сидя в маленьком изоляторе долгими часами. Она была той, кто назвала его шрам крутым и красивым, уверяя, девушкам такое нравится, стараясь успокоить его. В конце концов, Т/И, по плану Изаны, была принцессой, которую они должны были защищать. Король, слуга и принцесса - самые обыкновенные детские роли, взятые из сказок. Но, принцессы никогда не выходят замуж за слуг, и это, в подростковом возрасте, разбивало ему сердце. Жизнь сирот, которых выпинывают в реальным мир была сложной. Пока они с Изаной толкали дурь и брались за любую грязную работу, Т/И работала официанткой, курьером, всем кем только можно, но никогда, в отличие от них, в грязь не лезла. Какуче бы не простил себе, если б залезла. Т/И, держа его за руку, ведёт к футону, расстелянному на полу. План этих ночей до ужаса простой - Хитто ложится к ней под бок, обнимая, несколько раз целуя в лопатки, дожидаясь, пока она уснёт и пытался заснуть сам. Если не получалось, шёл на кухню, открывал окно, наблюдая за монотонной улицей, вновь думая о своём. Девушка засыпает почти сразу, доверительно прижимаясь к нему, посапывая. Она всегда тянулась к нему, всегда цеплялась, словно он был ее путеводной звездой. Но как он мог быть ею, если сам не знает, куда идёт? Лето заканчивается, скоро вновь начнётся холодная сырая осень, вновь придётся думать о работе, банде, вплоть до тошноты. Августовские ночи пропитаны ожиданием неизбежного будущего, неизвестного, тёмного, медленно надвигающегося. Единственный маяк - его Т/И, плывущая в тьме его жизни, не оставляляющая его во мраке, чтобы не случилось и чтобы он (они) не сделали. Он смотрит на нее, такую беззащитную, родную в своих руках. В его старой футболке, в маленькой квартире, прижимающуюся к нему, будто боясь, что он уйдёт. Но Какучо не посмеет оставить её. Либо он неправильный слуга, либо она неправильная принцесса. Он закрывает глаза, чувствуя, как ровно бьётся её сердце, и кладет подбородок ей на макушку. Пока они вместе, им ничего не страшно. Пока она любит его - он действительно жив. Они друг для друга два маяка, неизвестно, куда это их приведёт, и он позволяет себе об этом не думать. Только об августе, звёздах, боязливо выглядывающих на небосводе из-за дождевых облаков и о том, что самая яркая звезда на его небосклоне прямо у него в руках. С разметавшимися по подушке волосами, сплетенными с его ногами, с самой невероятной душой, которую он когда-либо видел. Его прекрасная путеводная звезда, указывающая путь к дому.

Санзу Харучие

Он по-своему любит ранее утро, хотя, поставить грань между ночью и днем, иногда, весьма проблематично. Где кончаются часы ночного спокойствия и начинается классическая жизнь человеческого муравейника? Выбиваясь из этого графика, чувствуешь себя особенным, более свободным, что ли, не принадлежащим к типичному социуму. Есть ещё одна своеобразная проблема, которая, то ли к счастью, то ли к сожалению, бывает только летом - это короткие ночи. Разделение на темноту и свет Санзу вполне устраивало, а тут непонятно, как себя чувствовать. В три светло, а в четыре уже рассветает, облака начинают подсвечиваться розовым, а воздух теряет былую ночную прохладу. Вроде ещё ночь, а вроде уже нет этого спасающего покрова тьмы. Для кого-то это начало дня, для кого-то - конец тяжёлой ночи, для кого-то это время просыпаться, а для кого-то - засыпать. Для Санзу, сбитый режим которого скоро побьёт все рекорды, сегодня это окончание весьма забавной ночи, отзывающейся на языке приятным привкусом сладкой газировки из атомата на углу. Он не любит концепцию "доброго утра", оно никогда таким не бывает, но, благодаря одному человеку, он не против какое-то время в нее поверить. Т/И идёт с ним нога в ногу, сжимая его руку, переплетая пальцы, счастливая и немного сонная. Устала, хотя хвасталась, что может всю ночь бодрствовать, но это умиляет, а не раздражает. Они идут по утренним улицам в полном одиночестве, время от времени встречая редких прохожих, не обращающих на подростков никакого внимания. Они могли позволить себе творить все, что хочется, но из величайшего множества вариантов они выбрали молчать, вслушиваясь в самое начало дневной жизни Токио. Это молчание было уютным, необходимым, расслабляющим. Она вчера уболтала его сходить в ночной кинотеатр, правда, Харучие долго сопротивлялся, но, в итоге, поддался на ее жалостливые глаза. Как же она обрадовалась, видеть ее улыбку было до безумия приятно. Кто вообще в здравом уме пойдёт с таким, как он, в кино? Нет, да и просто, смотря на него, действительно так видно, что он именно тот, кого можно затащить на пару тупых ужастиков в кино на всю ночь? Он не переставал удивляться Т/И, сколько бы времени с их знакомства не шло. За эти три года она ни разу не смотрела на него косо или не смущалась открыто бродить с ним по улицам, словно чужие взгляды ее ни капли не трогали. Удивительная девушка, с поразительными глазами и чарующим внутренним миром. Именно в такую Т/И он готов влюблятся раз за разом. Они встретились при поступлении в среднюю школу, казалось бы, ничего необычного. У него тогда ещё не было шрамов, и многие тянулись к нему, покупаясь на весьма спецефичную внешность и острый ум. Т/И была одной из них, и, надо сказать, единственная, кто не оставил его после. Больше сказать, видела его ещё в больнице, уродливого, сначала в бинтах, потом с мерзкими заживающими шрамами. Тогда до него дошло, дружила она с ним совершенно не за внешние факты, а иначе стала бы вести себя так? Общалась с ним переписками на бумажном листе, приходила каждый день, чистила апельсины, таскала домашку. Девушка никогда не пугалась вида, без малого, разорванного рта, только взволнованно охала, и то из-за того, что долька апельсина опять вывалилась у него изо рта или пролился на кофту сок. Бросалась вытирать, стараясь не потревожить зажившее, и всегда была терпелива, когда он медленно, в час по чайной ложке, ел. Даже сестра или брат с ним не нянчились, другого слова, описывающего этот позор, не подобрать, как она. Она была единственной, кто действительно о нем искренне заботился. Она была единственной, у кого он рыдал в ногах, захлебываясь то ли в непонимании, зачем она это делает, то ли в стыде за свое вынужденное поведение, то ли в благодарности. Т/И тогда тоже рухнула на пол, крепко обнимая его, плача, успокаивающе шепча, что он совсем не урод и не слабак. Всем нам время от времени нужна помощь. Поэтому, с того момента, она стала для него тем человеком, за которого он стоял горой. И, надо сказать, редко отказывал в чем-либо, часто наслаждаясь процессом очередной, как сначала показалось, глупости. – О, смотри, ещё звезды не все погасли. Тихо замечает она, задирая голову вверх, рассматривая последние гаснущие огоньки. У Санзу эти самые звезды не вызывают никакого чувства, он абсолютно к ним равнодушен. Зато явно не равнодушен к ней, что в его присутвии может позволить себе ещё немного побыть ребёнком. Ее рука тёплая, осторожно сжимающая его, в ее глазах утреннее небо, а в волосах ветер нового дня, в который они вступают. Приближаются холода и тёмные ночи, это время года он любит немного больше, чем август. Т/И же, наоборот, лето обожает, желая прожить этот период года как можно ярче. Харучие не может сдержать улыбки, когда наклоняется, ловя ее губы, завлекая в лёгкий, полный нежности, поцелуй. Она от созерцания тут же отвлекается, отвечая, напоследок целуя его в уголки рта. Сейчас она выглядит такой счастливой, что от этого вида внутри все тут же теплеет, по венам разливается привычная любовь к ней. Возможно, тогда все звезды на его небосклоне погасли. Одним махом, отвернулись, отказываясь хоть как-то освещать его жизнь, посчитав потерянным. Он любит ночь, потому что в темноте никто не может сверлить его недовольными взглядами. Но, стоило только ещё раз поднять голову, чтобы взглянуть на совершенно пустое небо, как там обнаружилась одна маленькая звёздочка, доверительно упавшая прямо ему в руки. Ради Т/И он готов полюбить и августовские ночи, и глупое кино, и не обращать внимания на косые взгляды, ведь это не важно. Важно, что эта маленькая храбрая звёздочка продолжает гореть в его руках, освещая непроглядную темень, чтобы вывести его к счастливому будущему.