В холодной квартире

Завтрак Птицы всегда начинается с минеральной смеси, разведённой в кружке ровно до половины. Мутная жижа по цвету схожа с туманом Петербурга, наплывающим на улицы за окном, а осадок на донышке напоминает бетон. И вкус… Хуже дроблёного мела. Пить такую дрянь хтони совершенно не нравится, но Волков жестко дал установку, и теперь приходится делать, чтобы не получить по рыжей макушке лишний раз. Поэтому пернатый всегда ритуал этот совершает, сквозь отвращение, морщась и подавляя рвотный позыв. От Олега он отворачивается во время сея действия, не желая показывать своих слабостей. Гордый и самодовольный до невозможности. Волков привык. Это утро от остальных несколько отличалось — по обыкновению Олег шёл с завтраком в комнату Разумовского без каких-либо личных вещей вроде зубных щёток и кружек. До сих пор, пусть отношения с Птицей смягчились до уровня «я не трогаю тебя, а ты — меня», мужчина считает, что бытовая и личная его жизнь хтони не должна касаться. Они живут как бы отдельно друг от друга. Как бы чужие, несмотря на то, что Волков заботиться о пернатом взялся так, как когда-то о Серёже — даже пресловутый завтрак в постель уже есть. Однако сегодня вместе с подносом еды, предназначавшейся Птице, у Олега в руках оказалась чашечка с недопитым ромашковым чаем. После бессонной ночи, причина которой сидела на том же месте в гнезде и перебирала стакан с мутной водой в когтистых лапах, стресс приходилось заливать горячим. От хронической усталости кофе помогать перестал, если не усугублял ситуацию, и потому Волков целомудренно перешёл на ромашковый чай. — Ужинал? — спрашивает Птица, выпив свою порцию минеральной смеси и отставив стакан подальше от себя. Аромат чая заставляет обернуться на Олега и прокусить губу с зависти. Волков в ответ лишь хмыкает многозначно и припадает губами к краю чашки. Кадык вздрагивает от каждого глотка, и Птица облизывается. — Ромашка? — вновь интересуется хтонь, не боясь показаться навязчивым. Получив утвердительный кивок, оставляет нетронутой миску с мюслями. Есть не стал. — А можно мне? Олег мельком смотрит в сторону заблестевших глаз чудовища и собирается уже идти за ещё одной порцией чая, когда надрывный, резкий голос, похожий на воронье карканье, останавливает его. — Хочу из твоей чашки. Удивление с тихим, затаенным дыханием Птицы повисает в воздухе, и первое время Волков тормозит с решением, не зная, как будет лучше поступить. Из двух зол он, как обычно, выбирает меньшее. Они слегка соприкасаются пальцами, когда хтонь получает то, что нужно было. Олег убирает руки за спину. Держит дистанцию даже сейчас, чем ставит себя в положение не настолько уязвимое перед чудовищем в гнезде. Но сам Птица и не думает нападать, слишком увлечённый распитием ромашкового чая. Сладость разливается в животе подобно тёплому потоку реки. — Вкусно, — говорит пернатый воодушевлённо, только сейчас заметив, что опустошил чашку до последней капли, — жаль, что мало. Волков лишь криво улыбается — непонятно, искренне, или нет — и забирает поднос с посудой. Всей, кроме злополучной своей чашки, которую хтонь наглаживает тёмными подушечками пальцев, зависнув. Кажется, думает о своём, о птичьем. — Куда потом? — каркает Птица и резко поворачивает голову в сторону мужчины, прожигая желтыми глазами в ожидании ответа. «Какое это имеет значение?» — отвечает мысленно на вопрос Волков, но вслух произносит только: — Не знаю. Будто есть много мест, куда можно пойти при такой бытовой обстановке — от Птицы не денешься никуда. Олег чувствует пронизывающие воздух нити безысходности. Сегодня почему-то очень хочется выпить. Хтонь издаёт какой-то странный звук, который Волков никак описать не может, и шелестит теми самыми тяжёлыми крыльями. Тянется к человеку медленно, плавно, словно аккуратный хищник, стремящийся не спугнуть свою жертву. — Волче, — произносит чудовище практически шепотом, гипнотизирует, заполняя собой пространство маленькой комнаты, — останешься со мной? Олежа? Волков не уходит, теряя контроль над ситуацией. К нему вдруг возвращается из глубин прошлого чувство детского страха, холодной змеёй обвиваясь вокруг тела. Воздуха начинает не хватать — душно, как перед бурей. Пахнет луговыми цветами, и среди всего буйства ароматов выделяются ландыши. Те, что Серёже дарил Олег когда-то давно, когда видел Разумовского в последний раз. Головная боль возвращается. Ему хочется зажмуриться, чтобы не видеть голубые глаза на этом лице напротив. Теперь Олег и главный его кошмар сидят на постели вместе, сохраняя молчание. В квартире время остановилось: тихо, холодно, темно даже днём, и соседей еле слышно за стенами. — Волче, — зовёт Птица, настойчиво пытаясь обратить внимание на себя. Не хочет, чтобы мужчина думал слишком много, ощущает напряжение. Когти ползут по плечу, теребят край домашней футболки, — ты меня избегаешь. Боишься? Или дело в другом? Волкову отвечать не хочется — мысли в голове смешиваются в грязный кисель, и вычленить оттуда что-то здравое вряд ли получится. Олег понимает, что болен. Слаб перед противником как никогда. И то, что Птица интересуется мнением о себе, знак совсем нехороший. Хтонь чувствует, что ответов не добьётся, и из-за этого сердится. Когти впиваются в плечо, с треском прорывают ткань рукава, оставляя на ней пять дырочек. — Осунулся, — констатирует факт Птица, осматривая предельно внимательно Олега, будто врач своего пациента. Подмечает, что руки, эти сильные руки, лежащие на коленях, дрожат мелко, — ты что, себе вредить удумал? Это не забота, нет, ни в коем случае — утверждает для самого себя мужчина, глядя на сидящее рядом с ним существо. Хтонь не имеет таких инстинктов, и, наверное, это к лучшему. По крайней мере, для Волкова. Птица вдруг оказывается к человеку слишком близко, кладёт ладони на оба плеча и касается губами лба Олега. Замирает на какие-то несколько секунд. — У тебя температура, Олеж.