В холодной квартире

«Главное правило реальности — не запутаться в своих иллюзиях» В гнезде тепло. Волков вздыхает глубоко и переворачивается на правый бок, лицом к выходу из комнаты. В коридоре на полу пляшут лучи закатного солнца, сохранившего последнюю каплю тепла. Страшно хочется порвать удерживающие оковы и вырваться. Но сейчас оковы рвёт не Олег. Прохладная лапка Птицы, лежащая на лбу, облегчает боль, снимает жар под веками. Должно быть, мужчина действительно простыл — сквозняки сделали своё дело. Выпустят ли его теперь хотя бы на кухню, или оставят умирать с голоду в этом логове? — Зачем, — произносит шепотом Волков и немного приподнимается на локтях ровно на секунду: в следующую его укладывают обратно на смятый шерстяной плед, — зачем это всё? — Что? — пернатый удивлённо зависает, глядит на Олега. Он будто бы строит из себя недогадливого идиота. Волков вдруг ловит себя на мысли, что лучше закрыть тему. К сожалению, лаконично и легко делать это он не умеет. — Ничего. Птица ложится позади мужчины, но глаза как прежде не закрывает — Олег чувствует жгучий взгляд в спину. А затем мелко вздрагивает, когда тёплое дыхание проходит сквозь футболку. — Ты меня не отпускаешь, — Волков больше не ёрзает, но страшно хочет уйти. Напиться и вновь забыть. Забыть. Забыть… Хтонь скулит разочарованно и сначала возится, а после Олег чувствует обиженный пинок в поясницу. Судя по всему, мужчина умудрился расстроить пернатого, и теперь можно ждать пакости — будь то выброшенный на пол ужин, подранные к следующему дню обои или подстрекательства к драке. Всё возвращается на круги своя. — Иди! — цедит Птица и распушает перья, стремясь не то напугать, не то согреться без человеческого тепла. — Даже условие после своего проигрыша выполнить не можешь! Мы ведь договаривались на желание! Олегу кажется, что он очень скоро сгинет.

***

Спустя несколько часов Птица слышит, что Олег возвращается в квартиру. Вой стихает. Августовской ночью сидеть одному невыносимо, и пернатый искренне не понимает, почему до Волкова никак не дойдёт — привлекать внимание остаётся только посредством террора. А уж терроризировать хтонь любит. «Зато как Серёжа, так сразу!» — язвит внутренний едкий голосок, и Птица мотает головой в ожидании фразы, сказанной привычным тоном: «я дома». И вот, порядок вещей нарушается. Спутать запах перегара с чем-либо очень сложно, а для хищника совсем уж невозможно — хтонь морщится, когда в комнату к нему заходит Олег. Сам, с нечитаемым выражением лица, он заваливается прямиком в гнездо. Опять начинается. Птица пребывает в пограничном состоянии между яростью и шоком. Как реагировать на такое поведение — не знает. — Я семь кило свинины купил, — фраза, сказанная, или даже промямленная всё ещё каким-то чудом соображающим Олегом, подливает масла в огонь и без того конфузной ситуации. На языке комком катается оскорбление. — Ты сам как свинья. Налакался по самые уши, — фырчит хтонь и замирает вдруг на месте. Ему кажется, что вселенная взрывается красочным фейерверком. Олег смеётся. И смех этот вовсе без злого сарказма, без унижения и затаённой ненависти. Такой… Обычный? Внутри у Птицы мечется испуг, ведь сейчас происходит что-то совершенно неестественное, и хтонь быстро убирает когти с крыльями — переживает, что Волков в невменяемом состоянии способен ему навредить. — Олеж? — пернатый через время, когда Олег утихает, выглядывает из своей хрупкой крепости и нависает над человеком. Понимает, что не дозваться.

***

Волков улыбается, ощущая кожей щекочущие макушки пшеничных колосьев. Солнце тёплое, греет лицо и руки, блестит в волосах — мужчина радуется по-детски, жмурится от синевы небес и ныряет в другую синь. Мир застыл — яркий и чистый, такой, в котором чувствуешь себя свободным. Будто ребёнком. — Олег, у тебя трава в волосах! Серёжа смеётся перезвоном полевых колокольчиков и смотрит на Волкова живо, влюблённо по-прежнему. Он похож на сошедшего с древнейших полотен ангела, только куда человечнее и прекраснее. Легкий ветер играет с прядями, в которых запутались лучи светила, отчего волосы и вовсе напоминают благодатный огонь. Мужчина любуется им: веснушки на мраморной коже как солнечные зайчики, точеные плечики подкупают, заставляют невольно облизнуться, руки с изящными пальцами перебирают колоски и Олега гипнотизируют — его гениальный Серёжа ещё и совершенство. — Глупыш, — ласково шепчет Разумовский и, подойдя к Олегу, убирает мусор с тёмных волос этими чудесными руками: неожиданно холодными. Волков настораживается. — Серёж, у тебя руки… — говорит Олег и берет его ладони, надеясь согреть своими. — Что с тобой? Заболел? Его рыжий лисёнок всё так же тепло улыбается и пожимает плечами, отвечая как-то слишком спокойно: — Они всегда такими были, Олеж. Волков закрывает глаза и погружается в такое расслабление, какого ранее не испытывал. В ушах шумит поле, и пока Серёжа обнимает, доносится его тихое, слабое дыхание. Олегу становится боязно — а если правда заболеет? Подхватит простуду, воспаление лёгких, и что тогда? Нельзя так. Мужчина снимает свою тёплую кофту и без спроса надевает её поверх белой рубашки, отстраняя от себя Разумовского под его удивлённый вздох. Одежда Волкова немного велика парню, где-то на размер, однако вещи эти, с другой стороны, делают его визуально милее. — Спасибо… — Серёжа смущенно отводит глаза в сторону, а после и оборачивается: за полем возрос город, странно-притягательный. Выбивается из всего пейзажа, да и географически расположен неправильно, — думается Волкову, — но согретый солнцем и оттого уютный. — Пойдём? — Куда? — Олег задаёт вопрос бессознательно, а затем отмахивается от предложения и любуется Серёжей. — Погоди, давай останемся здесь. Но Разумовский тянет Волкова к городу, и мир вокруг них словно меняется: за полем, оказывается, раскинулись долгие железнодорожные пути, прямиком под мостом, по которому двигались мутные силуэты людей. В лица других Волков не вглядывается. Ему это не нужно. — Красиво, — произносит мужчина, не выпуская руку Серёжи из своей. На глаза наворачиваются слёзы. Наверное, от счастья, — есть здесь неподалёку кафетерий? Хочу кофе тебе купить, угостить. Согреешься заодно. — Да не нужно. Мне тебя достаточно, — Серёжа вдруг останавливается и протягивает Олегу пластиковый бутылёк воды, — будешь пить? Волков принимает благодарно и пьёт. Вода на вкус совсем другая, кислая. Жажду только усилила, но мужчина не отплёвывается — подозрительно сделать этого не может. И отдаёт бутылочку обратно в руки парню уже пустую. Разумовский следит за ним, а после стремительно приближается и целует. Губы у него тоже холодные, как ни грей. Срываются с уголков глаз одинокие слёзы. Под веками у Олега трепещет тьма и полыхает пламя. Горело и всё внутри от чувства нескончаемой и одновременно быстротечной близости, пока они, сцепившись жадно, голодные до ласки, терзали губы друг друга. Волков запускает руки под свою же кофту и рубашку рыжего, трогает, гладит чувственно. Разумовский, по-прежнему прохладный, точно покойник, льнёт к нему, подставляется под нежность и топчется, едва ли заметно двигаясь к низкому борту моста, ограждающему от мира иного. Люди, как и машины, проносятся слишком быстро, не смея нарушать момент искреннего счастья. У Олега в душе срастаются струны. Реальность, — или же сладостный кошмар, кто знает, — поворачивается на девяносто градусов. Разумовский тянет Волкова за собой. Мужчина клянёт всё на свете, но своего не отпускает и продолжает держать. С Серёжей не страшно ничего: ни вернуться в странный, чужой, город с неизвестным названием, ни шагнуть за черту, ни пропасть во всепоглощающей бездне. Только вот Серёжи рядом с Олегом уже нет. Нет ничего, кроме холода. «Укради и пойми, что мой свет — Это свет отраженный, свет отраженный Пойми, что мой свет — это свет отраженный Свет отраженный, а сердце мое — Пустышка и льдышка» Олег вздрагивает всем телом как в лихорадке сквозь полудрёму и резко открывает глаза. Кругом темно, тепло, пахнет грозой. В нос лезет вороний пух.