В холодной квартире

Птица спит невероятно чутко, вздрагивая от любого едва уловимого шороха. Олег высовывается из-под крыла, которое грело его вплоть до пробуждения, и заглядывает в лицо дремлющей хтони. Пернатый сквозь сон пугается: комкает одной лапкой кусок подмятого пледа, а другой подтаскивает Волкова теснее к себе. Мужчина таким образом оказывается буквально вжат носом в пушистую грудь. Умилительно, если бы не потребность свободно дышать, не чихая — перья щекочут нос, но Олег терпит до слёз в глазах и ждёт, пока Птица снова расслабится. Пробует успокоить поглаживаниями по бледной щеке. Эффект, к сожалению, получается совершенно обратный — пернатый открывает глаза. Вид у него замученный, точно за ночь вместо сна целое поле вспахал при помощи пары палочек. Поле… Олега передергивает. Он чихает, тем самым вынуждая себя отпустить. — Доброе утро, — хрипит из-за сушняка Волков и ловит на себе раздражённый взгляд пернатого. Мужчина поспешно приглаживает влажные перья на груди, надеясь, что его прямо сейчас не скинут с постели. Головой, и так больной, о пол удариться бы не хотелось. Даже если ковёр у кровати смягчит падение. Рука медленно ползёт к волосам и вытаскивает затерявшееся в огненной копне пёрышко. Никакого сопротивления: Олег проводит по мягким рыжим локонам механическим движением, надеясь хоть на какую-то привычную реакцию. Обычно Птица уходил от такой нежности, но сейчас лежит смирно, как камень. — Ты, случаем, не заболел? — За себя бы лучше переживал, — морщит нос хтонь, но почему-то до сих пор позволяет себя гладить. Коготочки непринуждённо бегают по левому боку Олега, — я в порядке. Мужчина кивает и опускает ладонь чуть ниже, на шею. Ногтями начинает почёсывать кожу под перьевым покровом, совсем легонько, заставляя мурашки пробежать по спине. Птица пугается этого действия, сразу отодвигается, смотрит в упор на человека, который позволил себе такую вопиющую вольность. Ну надо же! — Ты не до конца протрезвел? — каждое слово будто ядовитая игла: так и норовит уколоть. Но Олегу, кажется, всё равно, и это пугает даже сильнее. — Не нравится? — встречно спрашивает Волков. Птица, кажется, сам себя иногда не до конца понимает. Поразмыслив пару секунд, хтонь закатывает глаза надменно и возвращается на исходную, молчаливо разрешая мужчине чесать себя. Руки Олега на шее ощущаются чертовски хорошо, настолько, что пернатый млеет с еле заметными приподнятыми уголками губ — улыбка. Волков видел её от силы несколько раз за всю жизнь. — Нужно помыться сегодня, — сообщает мужчина, наклоняясь очень близко к лицу Птицы, о чем незамедлительно жалеет: его кусают за нос. Игриво, правда, но ощущения от такого не слишком приятные. Поцелуй бы зашёл куда лучше, — перья в мелком мусоре. — Это потому что ты сюда убираться не заходишь, Олежа, — нахально прищурившись, говорит хтонь и потягивается, клацнув клыками после зевка, — посмотри, какой бардак вокруг. Волков тихо вздыхает, под недовольный стон пернатого выбирается на край кровати и с ужасом осматривает пространство вокруг гнезда: действительно бардак. Вся аптечка здесь — чемоданчик валяется у выхода из комнаты, пустые блистеры сверкают в полумраке, коробки от лекарств по большей части свалены в одну кучку, а сами таблетки рассыпаны, будто драже из-за лопнувшей нитки, по ковру. Праздник неудавшегося лекаря, не иначе. — Ты алхимией занимался? — не удерживается от шутки Олег, но потом встаёт, придерживаясь за голову, и тщательнее осматривает сие произведение искусства. — Что это такое? — Таблетку искал, чтобы тебя в чувства привести, — Птице такой юмор не нравится. Он тут же шипит в ответ, — Олеженьке ведь приспичило наклюкаться вдрызг, не думая о последствиях. А потом, нахмурив брови, добавляет: — Я рядом был всё время, пока ты тут в бреду кувыркался. — Прости. Олегу нечего сказать: ни возразить, ни оправдать себя. Он, стараясь игнорировать головную боль, поднимает аптечку с пола и направляется на кухню, чтобы хоть стакан воды выпить.

***

— Завтра выезжаем за город, на дачу, немного отдохнуть. Ты поедешь со мной. Олег Волков привык следить за Птицей, пока тот принимает водные процедуры. Конечно, из ванной пернатый никуда не сбежит, и персональный надзиратель за Его Величеством был особо не нужен, если бы не способность хтони залить соседей: вода то и дело расплескивалась за бортики и стояла лужами. Разбираться с жильцами с нижнего этажа Олегу хотелось меньше всего, проще на протяжении всего процесса купания вытирать плитку по мере необходимости. — С тобой? На шашлыки? — пернатый многозначительно облизывается, положив подбородок на борт ванны. Постороннего человека он ни чуть не стеснялся, кажется, даже пытался как-то заигрывать. Это всего лишь баловство, ничего лишнего! — Или ты хочешь заставить меня сажать бархотки в клумбы? Крылья хлопают, располагаясь за спиной удобнее, и Волков покидает табуретку, чтобы вытереть новую большую лужу. — Терпеть не могу бархотки, — отвечает он. — Я тоже. Тогда что ты предлагаешь? Учти, если мне будет скучно, пожар не заставит себя долго ждать. — А чего ты хочешь? — Волче-Волче-Волче, — тянет Птица, постукивая коготками по ванне. Взгляд его прикован к ползающему внизу Олегу, который так старательно собирает воду, — ты слишком часто стал потакать моим хотелкам. Неужели тебе всё равно? А если я пожелаю… Что-нибудь эдакое, м? — Например? — спрашивает Олег, выжимая влагу с полотенца в стоящий рядом с ванной жестяной таз. В комнате душно. Пахнет химозным персиком. — Так ласково… Птица усмехается в первое прикосновение к тёплым губам своими, прохладными, но после заполняет своей чернотой едва ли не всё пространство, утягивая Волкова за талию к себе, в воду. Всё происходит быстро. Когти от нетерпения полосуют ткань, рвут в клочья, освобождая тело от ненужных тряпок. Изящные руки хватают то нежно, то грубо, сжимают кожу до фиолетовых отметин на боках, путешествуют обжигающе дразнящими, щекочущими прикосновениями по груди. Птица ровным счётом не делает ничего и одновременно всё, чтобы выбить из Олега шумный вздох. Мужчина даже не старается прекратить или хотя бы перехватить инициативу: жар вскружил голову, а умелые касания пальцев к телу и вовсе навели дурман такой, что Олег не сразу понимает момент, когда его настойчивым жестом просят открыть рот — пернатый юрким язычком водит туда-сюда, кусает губы, наблюдая из-под полуприкрытых век. Он сам взбудоражен не меньше. — Оле-е-ежа… Волков такой покорный, подставляется, пока Птица вылизывает его внутри, встречаясь с ответной лаской, чередует страсть с грубыми укусами. Терпкий вкус оседает на языке. Слишком хорошо. Это бьёт током не хуже чем прикосновение к оголенным проводам. И хищнику нравится. Он хочет больше этих чувств, искренних, настоящих. У Птицы глаза как расплавленное золото, и стоит разорвать поцелуй, Волков сразу тонет в этой тёплой красоте. Воздух из лёгких вышибает кувалдой, когда холодные губы касаются разгоряченной кожи под мочкой уха. — Олежа… Люблю… Игра перестаёт быть игрой.