В холодной квартире

Мне просто хотелось, чтоб меня не винили И приняли – без условий и вечных жалоб. Не тыкали пальцем и ногой не давили Мои мечты. Не ломали б планов.

Птице становится моментально дурно от вида варёных яиц, и Олег вместо них набирает пакет шоколадных батончиков и киндеров. Так, чтобы хищник не расстраивался. Выезжают они ещё до рассвета, чтобы не терять, стоя в пробках, драгоценные часы. В салоне тепло, пахнет ёлкой и мандаринами, как в Новогодние праздники. Пернатый устраивается на задних сиденьях и хрустит сладостями, поглядывая то на пролетающие по встречной машины, то на болтающийся пузырек желтой жидкости у лобового стекла. — Волче, а больно в аварию попасть? — спрашивает вдруг, встречаясь глазами со взглядом Олега, отраженном в зеркале заднего вида. — Больно, — согласно кивает мужчина. Вопрос кажется ему странным, но вполне уместным, — Серый тебе разве не рассказывал об этом? — Мы мало разговаривали. Птица вздыхает свистяще-сипло и укутывается в собственные пушистые крылья. На нём — мягкий и тёплый свитер с застежками-пуговицами сзади (Олежик сам пришивал, золотые руки), потёртые слегка черные брюки, старые кеды. Если иметь плохое зрение, то можно было бы спутать пернатого с Серёжей. Олег, задумавшись об этом, улыбается сдержанно. — Не против бесед на веранде? — Если будешь меня подкармливать в процессе, — уголки губ ползут вверх, как только Олег улыбается шире. Выходит даже как-то слишком синхронно. Похоже, наконец-то наступило перемирие. Пернатый шелестит фантиком от шоколадного батончика и пододвигается к Волкову, кладя подбородок на спинку переднего сиденья. Дышит тепло на ухо, облизывается и причмокивает губами, словно сейчас сожрет Олега со всеми косточками, но мужчину от такой близости ведёт. Птица пахнет Серёжей. Они действительно были связаны с самого появления Разумовского на свет, как понял Волков. Рыжий мальчишка, вечно не от мира сего, не похожий на остальных ребят своего возраста, в душеньку юному Олеже запал сразу. Да и, как ни посмотри, этот союз выгоден: Серёженька, добрая душа и умная головушка, всегда готов оказать помощь в вопросе учебы, в общении очень приятный и интересный. Правда, во время бесед с Разумовским Олег ясно ощущал бедность знаний и словарного запаса в целом. Друг его читал умные книги не по годам, и Волков в конце концов взял с него пример, чтобы не испытывать неловкости. Его рыжик, отличник и просто хороший человек, был особенным. Во всех смыслах. Поистине странные вещи Олег начал замечать на втором году дружбы. Серёжа менялся, совсем не в лучшую сторону — сделался нахальнее и развязнее, словно и не было никогда ранее мальчика-цветочка. "Переходный возраст, — как-то сочувственно выдохнула медсестра, осматривая Серёжу после очередной драки. Третьей за неделю, — перебесится, пройдёт". И на это "пройдёт" уповали все, так как справляться с Разумовским стало гораздо труднее. Олег видел — не пройдёт. Видел, как его друг с горящими глазами и лёгкой улыбкой играл с украденной у охранника зажигалкой; видел, как дьявол, не иначе, вселялся в мальчишку во время драк; видел, сомкнув веки не до конца, как Разумовский стоял над его кроватью и смотрел пристально, будто знал, что тот тоже не спит. Хоть из спальни беги — история повторялась из ночи в ночь. То был Птица. Познакомился с Птицей лично Олег в новогодний вечер, когда все посторонние, кроме него и Серёжи, перекочевали в другой корпус и весело отмечали праздник. Затащить взбалмошную рыжую бестию в душевые удалось лишь с подкупом в виде маленькой шоколадной конфеты, и стоило парням остаться один на один, как Волков, оперативно схватив друга за плечи, встряхнул его хорошенечко. — Да что с тобой, Серый?! А Серый-то низко рассмеялся, что у Олега сердце ухнуло вниз, и полоснул потемневшими ногтями по ладоням на плечах. Кончики пальцев оказались холодными, как у покойника, и Волков почти был уверен в том, что среди его темных волос тогда появились первые сединки. — Дурной что-ли? — от жгучей боли зашипев, отпустил рыжего и отошел на безопасное расстояние, стреляя взглядом, полным обиды. Тот самодовольно запрокинул голову и заклёкотал по-вороньи. — Особенный... А потом так ловко — нырк из душевой! Обхитрил волка и след простыл. "Хтонь в него вселилась, чем чёрт не шутит" — подумал Олег, растирая кровь по рукам. Царапины нещадно саднили. Они были едины. Птица сосуществовал с Серёжей неразрывно, как один организм, и мог проявлять себя на правах обладателя телом в любой момент, когда ему взбредёт. По мере взросления Разумовского и вовсе научился прятаться глубоко, если возникала такая необходимость. Олег всё понимал и принимал, много раз утешал друга во время эмоционального выгорания и поднимал на ноги, обещая, что разберётся. Даже дневник завёл, понадеявшись, что записи и наблюдения помогут избавиться от назойливой тьмы. Но то ли опыта в данном деле оказалось мало, то ли хтоническое существо представляло из себя ту еще хитроумную тварь — к логическим выводам эта работа не привела, а плясать от полученных фактов едва ли получалось. Сомнений в том, что Птица действительно нечто потустороннее, не оставалось. И оно жило внутри Серёжи. Финиш. Уже к выпускному оно с Олегом контактировало неприлично часто, и каждый такой контакт оставлял после себя горькое послевкусие. Точно ложку пепла сожрал, не запивая. Птица, жестокий подстрекатель с обостренным чувством справедливости, относился к Волкову по-своему необычно: огрызался, демонстрируя зубки, естественно, но черту не переступал, не рискуя получить от Серёжиного друга добрую оплеуху. Старался. И всё же... Приставал? Неоднократно Олег так или иначе получал в свой адрес странные комплименты: "эстетичней черешня смотрится на фоне твоих бёдер" или "был бы ты натурщиком, нарисовал бы тебя в первую очередь". Несомненно, поведение подобного плана было расценено как очередная попытка в провокацию, и серьезно к такому не отнеслись. Сложно было. Что с появляющимся в редкие утренние часы Серёжей, что с его соседом по телу. Особенно с последним. Волков плохо помнил, что было дальше. Их пути разминулись, а армейские годы сказались на памяти, заменив собой весь тот период жизни и вытеснив из него Разумовского. Ему там просто не было места — Сергей, вечно не выспавшийся, раздражительный трудоголик, пусть такой же гениальный и амбициозный, в военную жизнь Олега просто не вписывался. Кажется. В какой момент они настолько отдалились? Воспоминания слишком размылись, размытыми фотографиями пролетая где-то на периферии. Быть может, было там место и скандалам, и дракам? Он помнил ощущения теплых рук на своей груди, влагу на домашней майке, искусанные губы и тихий шепот. Побудь со мной ещё немного, Волче. Я не хочу, чтобы ты ушёл. Пожалуйста... Разгони надо мной эту тьму. Помоги. Я не вывожу... Волков никогда себе не представлял, что одно лишь неверное решение может повести жизнь под откос. Затерявшись в многоликом Петербурге после своего возвращения с горячих точек и инцидента с психиатрической больницей, Олег кружил над чахлым Серёжей как мать над сыном, убеждая, что "теперь всё точно станет лучше, Серый. Я тебя не брошу. Мы вместе, слышишь? Вместе!". Голова от бессонницы гудела, подрываться приходилось и день, и ночь по разным причинам: температура, приём таблеток, готовка, какое-нибудь развлечение для лежачего, только чтобы Разумовский хоть раз улыбнулся. Голубые глаза изо дня в день стекленели, бледнела кожа, и улыбка, которой одарил любимого рыжик лишь раз, выглядела настолько болезненной и вымученной, что тоска разъедала сердце жгучей кислотой. На пятое утро просыпается хтонь. От резкого торможения Птица тут же клюёт острым носом Волкова в шею и грязно ругается, но шёпотом. Визг заставляет сцепить пальцы в крепкий замок на груди мужчины, и это помогает удержать его на месте. — Олеж? — не понимает, что происходит, но чувствует, как за ребрами заполошно колотится человеческое сердце. Голову вбок, смотрит по-птичьи. Волков после длительного молчания испускает глубокий вздох и расслабляется постепенно, сворачивая на обочину с включенной аварийкой. — Поворот проехал, — изъяснившись, он накрывает ладонью прохладные тёплые пальчики, успокаивает, — нормально всё, не волнуйся. В лице Птицы ясным сигналом горит недоверие, и сильную ладонь Олега прячут под лапками, заставляя почувствовать сердцебиение. Испуг. Прятать эмоции от пернатого было совершенно невозможно, как ни старайся — против природы хтони даже хитроумными методами особо не попрёшь. Но что мог бы сделать он, чтобы избавить Волкова от этого состояния? — Волче, сначала ты успокоишься, потом мы продолжим ехать. Я не буду лезть в твою дурную голову, но, черт возьми, пока не почувствую ровный ритм, с места мы не сдвинемся. Олег хочет поблагодарить Птицу за то, что тот, пусть и наглый, но понимающий. — Я приготовлю тебе шашлык с острым соусом на ужин. До дачи добираются в третьем часу дня, покуда у Птицы не закончились его батончики. Новое место пернатому неожиданно приходится по душе, и он, стоило вылезти из машины, со всей радости бухается на нагретый зенитным солнцем газон. Разваливается звёздочкой, раскинув крылья, и жмурится; перья переливаются иссиня-чёрным, блестят и пушатся, внимание Олега к себе приковывают. Ощущение неправильности происходящего снова преследует, но не так кусает, как прежде. Волков быстро отмахивается и направляется в сторону дачного домика, дабы открыть на веранде окна и занести вещи. Придётся убираться — внутри уж сто лет не жил никто, а у хтони неприязнь к пыльным комнатам. — Долго на земле не валяйся, простудишься, — мужчина обходит Птицу осторожно, но тот ловит его за штанину когтем. Олег оказывается прижатым к земле пернатым, его сердце пропускает удар, а глаза встречаются со взглядом напротив. Птица вольготно сидит на его бёдрах и кусает губы, склонив голову так, что волосы спадают на лицо. Чего-то выжидает, — М-м? Ну, что ты… Крепкие мозолистые руки ложатся пернатому на поясницу, гладят короткие пёрышки, забираются под покров, поближе к коже. Горячий. Птица сопит, ёрзает с какой-то совершенно странной миной, но Волкова не отпускает. — Вчера было, — рассеянно бросает в ответ и пушится снова, кладя руки на грудь Олега, после смиренно ложится, — тебе понравилось? — Понравилось, — Волков улыбается тепло-тепло и пуще прежнего руки под перья запускает, наблюдая за разморённым под лаской Птицей. Движения плавные и настолько нежные, что хочется скулить, но хтонь достойно держится, — ты красивый… Птица фыркает и в ту же секунду давит шумный вздох: Олег зарывается в нежный пушок у затылка, прямо под огненными волосами, и чешет-чешет-чешет. Именно так, как надо, и от этого медленно едет крыша. — Не верю, — его наклоняют ближе, дышат горячо в прохладные сухие губы и ласкают. Мысли вразнобой, самообладание хтони рушится по кирпичику, — не верю, Волче. — Не верь. Ладони скользят по алебастровой коже, обхватывая щеки, тянут вниз. Волков целует пернатого чувственно, как только может, сминая губы и наслаждаясь близостью. Он ловит ртом каждый лишний всхлип, скользя языком по обкусанной коже, прихватывает и оттягивает. И Птица держит себя в руках из последних сил, но та ниточка терпения так тонка, что вот-вот разорвётся, стоит Олегу только невзначай почесать его в чувствительных местах. — Голос, — когда мужчина отстраняется, на бледных щеках разливается алым румянец подобно огоньку. Птица кидает на Волкова мутный взгляд и кривится: он не животное, чтобы исполнять команды, — пожалуйста… Рука тянется к крыльям и чешет у оснований настойчиво. Воздух в лёгких заканчивается, пернатый окончательно срывается на стон, прогибаясь в пояснице изящно, до хруста. Следом за ним тихо рычит Олег и держит Птицу за бёдра: хтонь трётся о его пах, от чего закручивается внизу живота тугой ком возбуждения. — Оле-е-ег… — тянет Птица и закусывает губу, сводя брови, жмурясь до искр перед глазами. Ему хорошо, невероятно хорошо, и сердце бьётся так часто, что будто сейчас вырвется из-под рёбер. Волков приглаживает перья между сильными лопатками, пятернёй забирается в огненные локоны и наблюдает за пернатым. Уголки губ чуть приподняты, — Волче… Что ты… Зачем? — Ты мне небезразличен, — слова звучат настолько убедительно, что Птица давится воздухом и кашляет, тут же отворачиваясь от Олега. Волосы спадают на лицо, но этого не хватает, чтобы в достаточной мере скрыть заалевшие скулы, — прости, что делал тебе больно. "По Серёженьке своему скучает. Точно-точно-точно..." — ворочается в голове, и хтонь разрывает от внутренней неопределённости. Хочется верить, но страшно: а что, если не бескорыстно? Человек не может просто признать свою вину, обязательно ищет определённую выгоду, иначе быть не может! Да и с чего бы просить прощение? Влюбился? Вот так взял и полюбил того, кого держал взаперти и ждал исчезновения? Абсурд! Глаза смотрят на Олега. Птица молчит, утопая в смятении. — Серёжи больше нет, ты же тоже это знаешь, — продолжает Волков, не разрывая зрительный контакт, — мы с тобой остались вдвоём. Я не хочу терять последнего своего близкого, Птиц. Прости меня. — Не надо, — когтистая лапка плавно ложится на губы, заставляя замолчать. Нет ни агрессии, ни радости, ни каприза. Просто спокойная просьба прекратить, — я не обижен. Мужчина и правда прекращает говорить, чувствуется, как по его губам расползается нежная улыбка. Язык проходится по ладошке, чем вызывает еще один сбитый вздох у хтони. Птица быстро отдергивает руку и ловит искорку нахальства в глазах Олега. Значит, вчерашняя игра ему тоже понравилась. Замечательно. — Ты меня провоцируешь, — пернатый тянет Волкова за ворот футболки на себя, поднимая с земли, а сам слезает с бёдер, коленом проходясь прямиком по бугорку возбуждения. Шипение Олега сливается с кокетливым птичьим смешком, — всё честно, мой Волчик. Мужчина не представляет, какая сила воли нужна, чтобы не поддаться желанию и не сорваться в спальню вместо того, чтобы идти готовить ужин. Армейская выдержка спасёт его, разумеется, но вряд ли надолго.

***

Птица тычется носом ему в загривок, продолжая целовать оставленные им отметины, вылизывает багровые следы укусов и впервые громко урчит Олегу на ухо. Под мирное сопение гладит ещё не остывшее после бурных ласк тело, стараясь не прерывать дрёму Волкова: тот слишком красив, пока настолько расслаблен. — Волче... — на выдохе произносит пернатый и прикрывает мужчину крылом в порыве быть еще ближе: в идеале заполнить собой всё пространство вокруг одного конкретного человека. Птица чувствовал себя впервые в жизни счастливым: они лежали на большой просторной кровати после сытного ужина и хорошего секса, позабыв обо всех проблемах и недомолвках. А ещё Волков не спешил уходить. Теперь больше нет. — Я здесь, здесь, Птиц, — Олег широко зевает и поворачивается к нему лицом, обнимая в ответ, — не уйду никуда. Ты же сам это понимаешь. Не бойся. Хтонь прижимает его к себе и зажмуривается с силой, чтобы не дать волю слабостям. В любой ситуации следовало оставаться сильным, даже если слова действовали как огонь, растапливая оледеневшую душу. Птица не слабак и не тряпка, ему пускать слёзы с соплями непозволительно. Иногда только слишком сильно хочется. — Верю, Волчик, — пернатый трется об Олега щекой и затихает. Слышит, как в гостиной мерно тикают часы, а за окном раскатисто стрекочет оркестр сверчков, который провожает солнце, — верю. Возвращаться обратно категорически не хотелось. В холодной квартире оставалось чересчур много всего, что напоминало о прошлом и всех пережитых трагедиях. Там пахло безысходностью, отчаянием и какой-то плесенью, сколько ни проветривай. Птица чувствовал себя узником, самым настоящим, даже когда просто думал о том, что придётся покинуть эту внезапно уютную дачу. Он обязательно поговорит с Олегом. Завтра.