Память

— Да быть не может, — звук старых половиц под тяжелыми шагами разошелся по всему дому — Не поверю. — Ты так же не верил в существование рельс и поездов, когда они только на свет явились? — самодовольный, но не лишенный ноток забавы голос раздался в комнате на втором этаже, которая была своеобразно обустроена под кухню. В доме Исидора Бураха было всего семь комнат, и одна из них ранее представляла из себя то ли погреб, то ли место раскопок. Когда-то там проросли травы, но теперь здесь была кладовая, заполненная тинктурами и реагентами, и закрытая на прочный замок. В этом доме не было привычных глазу помещений — гостинной, ванной комнаты. Кухни. Было ясно, что все дома в Городе-на-Горхоне были сделаны подобным образом, и жители привыкли к подобному образу проживания. Только один единственный извивался, словно змея, не желая идти в деревенскую душевую или окунать голову в тазик. Он хоть и остался по собственной воле, но до сей поры не желал мириться с местным укладом вещей. И потому, как стоило ему заслуженно пересечь порог дома, ранее бывшим источником смертельной заразы, он решил сделать его более удобным. Уютным. Родным. Сентиментально, но ему хотелось оставить здесь частичку себя. И с каждым новым днем это желание становилось сильнее, а поводов появлялось все больше и больше. — Дань… — неловко произнес мужчина, напротив своего собеседника. В горле першило. Даня же слабо улыбнулся, услышав, как ласково отзывалось его имя из грубых степных уст. Держа в ладони теплую чашку с ароматным чаем, он ждал, что же ему предъявят за такое открытие, как «общение на расстоянии». То есть — телефон. — В письма и поезда я еще могу поверить. Их видишь, ощущаешь. — Артемий, ну что за невежество. Когда сюда проведут связь и ты впервые возьмешь трубку в руки, что ж ты, сразу перестанешь ее в руке ощущать, как голос мой услышишь? — Данковский развел ладонями, саркастично приподнимая уголок губ. Как бы он ни пытался поддеть деревенское нутро Бураха, он все не мог изгнать нежные нотки из своих слов. И не хотел. — Может и так. Я ведь тебя видеть не буду. Ты будешь говорить и говорить. Не знаю, о чем, но будешь. С присущим тебе энтузиазмом и зазнобой. А я… Я не смогу посмотреть тебе в глаза. То, как Бурах произнес последние слова с тоской, заставило что-то шевельнуться внутри бывшего бакалавра. Он знал, что это за чувство. Оно было насколько инородным и чуждым, настолько и удушающе теплым. Знал, даже понимал, какое имя ему присуще. Да заставить себя его произнести не мог. Даже у себя в голове. Особенно у себя в голове. — …Или ты просто до дрожи боишься, что не сообразишь, как набрать мой номер. И перед собственными детьми опозоришься, — когда он прикрыл глаза и сделал слабый глоток из кружки, то услышал, как рядом с ним поперхнулись, чтобы наружу не вырвался воистину оскорбленный вдох. — Да что ты вообще несешь. Я тебе об одном, а ты… — не успел Бурах разойтись в гневной тираде, как ощутил на своем запястье холод чужой ладони. Этот холод успокаивал, что неудивительно. Заставлял остыть. — Я понимаю, — произнес Даниил, не убирая ладонь с запястья. Провел большим пальцем по выпирающей косточке. — Понимаю, и поэтому собираюсь тебя шокировать еще одной столичной новостью. — Смерти моей хочешь? — устало произнес Артемий на выдохе, хмурясь. — Нет. Совсем нет. Не после того, что нас связало. — философия линий для Данковского оставалась закрытой и непонятной темой, как долго он бы ни проводил свои анализы и учения по местной колоритной культуре. Но факт связи он не утаивал. — Я могу…облегчить твою непосильную ношу путём фотографии. — Ну это уже более похоже на реальность. — Значит, ты знаешь! — Данковский радостно выдохнул. Не зря Бурах прожил в Столице пять с чем-то лет. Успел все-таки ощутить приличное общество помимо аудиторий. — Счастье какое, а то мне бы пришлось еще устранять твою боязнь перед камерой. Та еще морока, поверь. — Битый час стоять, как шабнак под порогом — да, об этом наслышан. — Артемий хмыкнул, дернув бровью. Брови всегда являлись его самой выразительной частью лица. — Ну хоть не битую неделю, согласись? — Бурах хмыкнул опять. Одобрительно. — Да и к тому же, где тут я найду приличного художника? Из Столицы звать сюда деятеля искусства было бы жестоко. — Данковский до сих пор упрямо не менял свое мнение о городе, хоть и прожил тут уже не один год после Песчанки. С ним, под одной крышей. Бурах улыбнулся. — А Петр? — наивно удивился Бурах. — А что Петр? Петр из нас еще один Многогранник сделает, стоит дать ему повод и чистый лист бумаги, и потом наши лица будут светиться на другой стороне Горхона да Степь твою излюбленную освещать. — Наши лица? Я думал, что тебе пришла идея увековечить свою физиономию для меня, когда я тут буду тоскливо ныть, как раненная собака, пока ты сам будешь звонить мне из другого конца Империи. — Наши, Тем. Наши лица. Мое, твое, Мишки и Спички. Даже без всей этой ситуации с телефоном… Я думаю, что уже давно пора. Артемий приподнял брови, вглядываясь в лицо Даниила. Заметил, как седина искрилась от бликов солнца у него на висках. Отметил, как морщинки, что ранее не были способны потревожить лицо бакалавра, залегли у него на уголках глаз. И сам понимал, что выглядит почти так же, только волосы светлее, а лицо было хмурое, от того и так в морщинах. Спичка вытянулся, вырос из своей любимой клетчатой рубашки. Передал ее Мишке в скромное наследство. Стал чаще уходить в научные трактаты и учебники, чем бегать по складам со шпаной Ноткина. Мишка похорошела. Становилось ясно, что из угрюмого медвежонка росла суровая, но добрая медведица. Еще немного, и заберет себе детское позывное своего отца. И даже это не затмевало ее растущей с каждым днем природной красоты. Артемий все еще ощущал родной холодок у себя на запястье, а затем, спустя мгновение, взглянул в теплые, словно омут, глаза. — Да. Ты прав. Пора. Данковский, не контролируя себя самого, заулыбался, и тень его излюбленной усмешки покинула его лицо на эти счастливые секунды. И эта улыбка передалась Бураху. От того они и сидели несколько минут, глядя друг на друга, с пустыми кружками, на дне которых лежали листья степных трав, и с солнечными зайчиками на похудевших скулах. Даниил встал из-за стола и забрал посуду, подходя к раковине, из которой слабо капали капельки воды. Он остановился, поставив кружки на дно раковины, вслушиваясь в простую мелодию капель. Вода. Он помнил дни, когда она была на вес золота. Сейчас дела обстоят по-другому. Сейчас все по-другому. Бурах наблюдал со стороны, пытаясь уловить уходящее от него ощущение холода. При том сам его источник находился в паре метров от него. Хотелось подойти сзади и схватить, прижать к себе в момент, когда вода уже обдала собой чужие ладони. Нужно было найти Спичку с Мишкой. Когда Артемий покидал своеобразную кухню, оставляя Данковского наедине с хлюпающей раковиной, то он ощутил, как смех был готов вырваться из грудины и тихонько тарабанил ему ребра. Хотелось смеяться. Искренне смеяться. Но его хватило лишь на слабый смешок, когда на глаза попалась картина, в которой Данковский с отвращением поморщился, стоило водице попасть на его дорогие столичные одежды. Жалко ему было свою белоснежную рубашку, которая была такая, словно он ее у Виктора Каина стянул из гардероба. Только потом присматриваешься и понимаешь, что такие педантично разглаженные рубашки Каин не носил. Сколько бы столица не жил в богом забытом городке, столица останется столицей. Данковский редко теперь надевал свой пижонский плащ и, алый как кровь, жилет на рубиновых пуговицах. Надевал их исключительно только тогда, когда погода была совсем паршивая и дождь проклятый не утихал ни на минуту. Но, тем не менее, заказывать дорогие вещицы из Столицы он не перестал, сколько бы он сам себе не твердил, что он же теперь не Бакалавр Даниил Данковский, а просто такой же житель Города-на-Горхоне. Просто дядь Бакалавр для назойливых детишек. Просто доктор Данковский для больных горожан. Просто Даня для одного единственного мужчины, которому змей был готов отдать свое гнилое сердце на растерзание. А тот его исцелил и сохранил. Бурах иногда задумывался: а не жестоко ли это — оставлять светило науки в этом оплоте варварства? Он знал, что Даниил иногда горевал по своей утраченной карьере танатолога, сидя за письменным столом в их комнате, перебирая письма многолетней давности. В эти мгновения мужчина бередил старые воспоминания и раны, и Артемию было грустно на него смотреть. Но стоило ему только подумать о том, чтобы отпустить Бакалавра, как тот тут же поворачивал голову и смотрел на него. Улыбался. Тогда Бурах понимал, что желай Бакалавр оставить их, то сделал бы это еще на 13-й день, сразу после утихшей Песчанки. Не пришел бы поезд, ушел бы по рельсам. А там бы и сгинул, переполненный ненавистью ко всему сущему. Если бы Даня хотел их покинуть, то не стал бы заполнять собой каждый уголок дома, в большей или малой мере. Выходя из теплых и глубоких раздумий о Данковском, Артемий понял, что сейчас просто стоял в дверном проеме, словно был изваянной статуей. А потому ощутил, как его пихнули в бок и заставили пройти чуть чуть дальше, чтобы просто дать банально пройти. Руки были мокрые. Бурах внезапно по-детски ощутил укол вины. Но на него не злились. Улыбка, что расцвела за кухонным столом, так и не покинула лица Даниила, от того сейчас она заставила улыбаться в ответ. — Раз ты намерен так стоять и дальше, то я и фотоаппарат собственноручно приготовлю и детей разыщу. А ты стой себе. Послужишь нам прелестной декорацией на фотографии. — Ну уж нет. Ты разбирайся со своей шабнак машиной давай, а детвору я сам разыщу. Они сейчас могут быть в любом конце города, и ты их обыщешься только к ночи. Я же их нутром чую. Вот Спички давно не видать, и где бы ты его искать собрался? Только я чувствую. — Бурах выставил перед ним ладонь, как-будто наглядно показывая, что Данковскому и близко не стоит подкрадываться к мысли, что надо бы поискать детей в Городе, в улицах которого он сам до сих пор еще не мог полностью разобраться. Видите ли, научный ум мешал воспринимать извилистые улицы с множеством тупиков как данное. Потому Даниил до сих пор таскал карту города с собой. Там еще остались отмеченные заразные и опустошенные районы. — Заговорили, как раньше, — Даниил усмехнулся. Без злого умысла. — Благодарю, коллега. Я найду, чем отплатить вам за помощь. Когда Бурах, все еще ощущая, как губы тянулись вверх, он обернулся на лестнице и громко, чтобы наверняка, спросил: — А откуда у тебя этот фотоаппарат вообще? — С товарного поезда, откуда еще. — услышал с другого конца этажа. Из ванны. Ранее это была маленькая лаборатория отца. Там впервые Артемий узрел облако язвы, что тогда в первый и единственный раз пугливо скрылось из его виду. Теперь там он каждое утро умывает лицо и слышит, как Даня напевает какую-то столичную мелодию себе под нос, одновременно с этим сбривая трехдневную щетину. Артемий, удовлетворенный ответом, начал спускаться по лестнице вниз, отмечая, что переступает через ступеньки своим широким шагом. Стоило ему переступить за порог родного дома, так все последующие события смешались в какую-то мешанину. С ним здоровались, желали хорошего дня, собирались обменяться всякой мелочью. Но только два события он смог отметить в этот день. Одно из них он мог выделить только тем, что Спичку он отрыл на Складах. Именно, что отрыл. Тот лежал со шпаной Ноткина (которую назвать таковой уже было затруднительно в силу возраста) в куче из деревянных ящиков и твириновых бутылок, которые еще остались в городе. На них так же лежали коты и собаки, крысы и мышки. Бураху показалось, что они как-то умудрились обокрасть кладовую Стаматина, а Ноткин еще, вероятнее всего прочего, унес большую часть на своей хромой ноге. После того, как Бурах однажды вправил ему кость, Ноткин все же по привычке продолжал ее вытягивать в неестественную позу. Подумать только. Склад детишек превратился в склад юношеских попоек! — Подъем, оборванцы! — крикнул Бурах, хлопнув ржавой складной дверью. Его рокот прошелся эхом по небольшому помещению, и уже через секунды он мог услышать ворчание и стоны от пульсирующей черепной коробки. Кто-то даже не поскупился на выражения. Ох, повыдергивать бы им всем языки к чертовой матери. — Дядь Бурах… — пробурчал, как не удивительно, Спичка, схватившись худощавой ладонью за свою блондинистую челку. Видно, как он пытался ее оттянуть, чтобы хоть как-то унять головную боль. — Дядей Бурахом я был во время Песчанки, а я тебе уже как несколько лет отец и учитель. — укоризненно он тыкнул пальцем в набухший лоб юноши. — Ну дядь Бурах… — проворчал уже кто-то другой. Ноткин. Его и так лохматая рыжая голова сейчас напоминала степного лешего. — Ну башка ж гудит, как не в себя, шум какой. Тяжелая, как котелок свинцовый… — Пить в вашем возрасте меньше надо, и голова трещать не будет. Как доктор говорю. — на выдохе Артемий не сдержал смеха. — Вы тут что, решили здесь второй кабак Стаматина устроить и закупились провиантом, да не сдержались? Или просто вскрыли кладовую в Разбитом Сердце и выбухали все? — Вскрыли и… — Спичка, и так обремененный болями, еще и Бурах раскричался, пробурчал — …выбухали. — Не все! — крикнул Ноткин, силясь разлепить глаза. От его крика все еще сильнее заворчали гулом. — Не все, дядь Бурах… Еще осталось в ящиках. Не осилили мы… — дядь Бурах заметил, как на лице подросшего атамана красовалась колючая щетина. Боже. — О, так вы еще угостить решили, господин атаманище? — Артемий схватил Спичку под локоть, проходясь ладонью по его взъерошенной шевелюре. Все-таки, приводить его в таком в виде к Данковскому было бы чуть-чуть стыдно. — Прошу простить, у меня есть более важные дела. Но парочку бутылок я с собой заберу, как контрабанду. Радуйтесь, что к вам сюда явился не сам Сабуров. Чуть в отдалении от этого склада есть бочка со свежей водой, которую недавно привезли с родников. А так… Так то он даже понимал Спичку. И он уверен, что Данковский понимал тоже. Да только заносчивый, не станет лишний раз упоминать и вспоминать, как делал это он сам, пропивая свои юношеские годы на студенческой скамье. Как делал это Бурах. Как делает это теперь Спичка. Только Бурах и Данковский раньше не были способны протянуть свои тонкие пальчики в замки складов и украсть оттуда все, что неровно лежало. Еще и сообразить, как это тихонько пронести, ибо в дом Бурахов так и не наведались с жалобами о пропавшей выпивке. Спичка станет прекрасным доктором. Он в этом уверен. Он то уже и стоять ровно на ногах мог. Удивительно. Такой с виду задохлик, а какой крепкий юноша. Когда Бурах открывал перед Спичкой дверь, то краем глаза он заметил, что чья-то рука с громким хлопком поднялась из-под ящика, на котором сидел Ноткин, и опустилась, приподнимая за собой остальную пьяную тушу. После распада своей собственной шайки, Каспар Каин часто проводил свое время поодаль от атамана двоедушников. В конце концов, эти банды уже давно превратились в одно целое, стоило только перешагнуть порог в восемнадцать лет. Закрывая за собой дверь, Бурах услышал кашляющего Каспара и смеющегося Ноткина. Пары минут хватило, чтобы Спичка, простояв у бочки с водой, стал более похожим на приличного юношу, который вечерами изучал медицинские трактаты. Еще и пары глотков, чтобы неприятный запах во рту отбить да горло промочить. Спичка смотрел на своего названного отца уже осознанным и внимательным взглядом, которым смотрел всегда. Как Бурах понял, что Спичка снова готов быть частью культурного общества, тут же его отправил обратно домой, ибо дядь Бакалавр готовит для них всех особый сюрприз, привезенный из самой Столицы. Он знал, что этот сорванец обожал вещи, хоть как-то связанные с остальным миром. И от того он сразу потопал в сторону Жильников, на повороте срываясь на рысцу. А Мишка… Что же Мишка? Артемий искал ее долго. Если на Спичку он наткнулся в первом же попавшимся и подходящим по ощущениям месте, то Мишку он не мог найти не в Степи, не на кладбище в компании Ласки. Последнее, что пришло ему в голову, так это посетить Мыс Хозяек. Мишка стала часто посещать упокоенных правительниц города, как только ей стукнуло пятнадцать лет. Ее туда тянуло, что было неудивительно. Но удивительно было то, что как Артемий пересек мост и оказался у Омута, то он и нашел девочку рядом с ним. На скамейке, со сложенными ручками, сморщенным носиком и блестящими глазами. Когда Бурах подошел ближе и присел рядом с ней, он заметил дорожки от слез на ее щеках. В Артемии тут же взбунтовались несколько эмоций сразу. Беспокойство, родительская забота и ласка, и…злость. Злость на того, у кого хватило духу обидеть его Мишку. Та даже не вздрогнула, когда Артемий присел рядом. Была погружена в свои мысли и раздумия, как обычно. — Мишка… — тихо позвал ее Артемий, прикоснувшись широкой ладонью к маленькому плечу. — Малыш, что случилось? Мишка молчала. И пока она размышляла, стоит ли ей ответить на такой обычный вопрос, Артемий невольно залюбовался, какой растет его дочка. Лохматые ранее волосы, похожие на зверька на голове, теперь были длинными чернявыми локонами, доходящими до плеч. На ней была старая любимая рубашка Спички, с которой тот не расставался, пока не вырос из нее. Еще она была в слегка драных и грязных джинсах, а скромная обувка лежала рядом со скамьей. Сейчас девочка сидела с босыми ножками, касаясь ими земли, как раньше. На лице ее, что постепенно теряло детские черты и приобретало формы, тоже была грязь, которая уже давно не была спутницей девочки, как только за ее внешний вид не взялись Лара с Даниилом. Артемий думал, что сколько бы эти двое не пытались скрупулезно заплести ей косы и надеть на нее кружевные платьица, Мишка когда-нибудь в очередной раз потеряет банты на улицах Города, а платье, незаметно для их глаз, засунет подальше в комод и утопает в Спичкиной рубашке. — Он сказал, что я страшненькая… — пробурчала Мишка, переминая пальцами у себя на коленках. Хныкнула тихонько, дернув плечами. От этого звука Бураха всегда как от озноба пробивало. До самых костей. — Кто сказал? — Бурах спустился со скамьи на землю, беря хрупкие девичьи ручонки в свои огромные, теплые ладони. — Мальчик… — она вздохнула, вздрагивая. — Мальчик со Створок… — И ты плачешь из-за него? — Бурах нахмурился. Какой-то щегол имел совесть сказать это девочке прямо в лицо. Его девочке. Его Мишке. — Из-за этого грубияна? — Нет… — она помотала головой, и чернявые локоны покачались вместе с ней, хватая ветер. — Я…ударила его. Прямо в лицо. Когда он сказал, что страшненькая, я ударила его и он упал. Я убежала. — она рвано выдохнула, вытирая слезы тыльной стороной ладошки. — Незачем ему меня любить. — М…Мишка, — он хотел снова назвать ее «малыш». Но вот понял, что она уже давно не малышка. — Тебе нравился этот мальчик? — Да. — И нравится до сих пор, даже после того, что он тебе сказал? — Нет. — ответ был тверд. — Тогда я бы его не ударила. Артемий улыбнулся, тихо смеясь. Мишка не была проста. Всегда была умной и рассудительной. И доброй. И только от доброты душевной и нежного сердца она разбила мальчугану нос. Просто так бы не стала. — Пойдем, — Бурах прикоснулся подушечками пальцев к девичьим щечкам, вытирая соленые дорожки. — Спичка и Даниил ждут нас дома. У них сюрприз для нас с тобой. Думаю, что тебе понравится. Он знал, что Мишка не перестанет тут же грустить, но услышав про Даниила и Спичку, перестала хныкать и дрожать. Ей было приятно думать, что в каком-то из этих одинаковых домов ее ждут и любят. Артемий понимал ее. И чувствовал себя ровно так же. Когда Мишка встала со скамьи и надела сандалики, то не задумываясь, взяла Бураха за руку и посмотрела на него своими большими глазами. В них еще были отголоски вселенской печали, но сейчас они покидали эти очи с каждой минувшей минутой, пока Бурах находился рядом. И он повел ее за собой, крепко за руку держа. Как делал это раньше. И как будет делать всегда. В один момент они вместе достигли Жильников со стороны Утробы, и Артемий вспомнил, как здесь у моста продавали чудо-быка за смешные 200 монет. Сейчас этот чудо-бык жил у Машины, как раньше. Ему не было места в городе. Животное тянулось к степи, и потому свою избранную территорию не покидало, кружа вокруг здания Машины, а иногда и уходя в степь на несколько дней. Он всегда благополучно возвращался обратно. Несмотря на то, что Артемий поселился в своем родном доме вместе с Даниилом, они часто вдвоем ходили на Заводы, чтобы провести пару тройку опытов, которые приходили им в головы за ночными разговорами и записями. Еще они приходили туда, потому что иногда люди ошибочно полагали, что Бурах и Данковский принимают больных только здесь, но никак у себя в родном хлеву. Ну и бык. Конечно, бык. Данковский привык к его обществу спустя несколько лет. Сначала шарахался от его темных и глубоких глаз. Думал и говорил, что они извергают из себя вселенскую пустоту. Так он оправдывал свой страх насадиться быку на рога — Артемий считал. Стоило им только повернуть от дома Анны Ангел, чтоб ей горло сдавило, так Мишка ловко вылезла из крепкой медвежьей хватки и понеслась к знакомым воротам. Артемий бы и сам за ней следом побежал. Но как-то не хочется. Устал он что-то. Заметив, что Мишка, пронесясь ураганом, не закрыла за собой калитку, он усмехнулся. Ведь стоило только ему устремить взгляд вперед, как он увидел Данковского, настраивающего свою машину, а затем Мишку, крепко обнимающую брата. Тот только скрючился, положил ладони ей на макушку и прохрипел: — Мишка, тихо ты… Болит же все. — он нахмурился, ощущая, как каждый миллиметр его нервных клеток во всем теле напрягся до предела. — А вот не надо тогда пить до потери пульса. — пробухтел Данковский, копаясь в механизме, словно мясник в бычьей требухе. — Это ж надо. И мне с Артемием ни одного слова! Я уже решил, что вы с Ноткиным отошли от общих дел, а нет, вы только посмотрите на них! Закадырные собутыльники. Похоже, что Спичке уши потрепать уже успели. Бурах, улыбаясь, сложил руки на груди и облокотился на забор. — А как такое скажешь, дядь Бакалавр? Я ведь уже не маленький. Да и вы, наверно, свою родню не извещали о… — Спичка, задумавшись, почесал кончиком пальца щеку. Думал, стоит ли упоминать, что с ними и Хан был, как говорится, мед-пиво пил. Но решил, что не стоит портить репутацию Каина. Особенно перед Данковским. Мишка отошла от него, на этот раз подойдя ближе к Даниилу и глядя на причудливый механизм. — Таком. — Я тебе уже давно никакой не «дядя Бакалавр». — Спичка молча ему кивнул, с ухмылкой на лице. И правда. Никакой он им уже не дядя Бакалавр. Уже сколько лет. — И да. Ты прав. Не рассказывал. Но…мы с Артемием поймем. Мы… Я беспокоюсь. Спичка снова молча кивнул. А Артемий подумал, что невольно задыхается. Отойдя от забора, он встал рядом с Даниилом, на мгновение запечатляя его образ у себя в голове. Со всеми красками, отблесками и эмоциями. Никакой фотоаппарат так не запомнит Данковского, как он сам. Возможно, в один день фотографии будут цветными, на них будут звуки, может даже запахи. Но сегодня они довольствуются тем, что есть. Тем и довольны. — Довольно тебе, ойнон. Спичка еще даже в позу не встал, а ты уже его скоро в гроб сведешь своими учениями. — Данковский, внезапно услышав давно позабытое слово из уст Бураха, тут же обернулся, и чуть ли не нос к носу встретился с ним. Он был честен с собой, а потому сразу понял, как это было завораживающе — смотреть в эти глаза почти что не в притык. Но назойливое напоминание, что и дети тут (и без разницы, что им все давно известно и что они взрослые), люди ходят и прочее заставляло опомниться. Даниил отступил назад, но приподнял кончики губ. — С какого перепугу я вновь стал для тебя ойноном? — Сегодня… — Артемий запнулся, набирая воздуха в легкие. А затем выдохнул. — Сегодня напоминает о прошлом. Город воистину полон воспоминаний. — Да что ты, — усмехнулся ему в ответ Даниил. От этой усмешки на сердце было спокойно. — Что ж, тогда мне тоже стоит дополнить это прошлое, чтобы ты дольше так витал в облаках, пока ходишь по городу. — Действительно хочешь этого? — Артемий приподнял бровь. Обычно бывало, что это Данковский витает в облаках. Он, как никак, был сторонником Многогранника. — Может быть… — туманно произнес Даниил. — Так. Готово. — а затем внезапно нахмурился, надув губы. — Что? — Артемий подошел ближе, надеясь узреть и понять причину внезапного недовольства Данковского. Ни хрена непонятно. Точно шабнак машина. — Хм… — он поднес ладонь к подбородку, а потом начал поглаживать его пальцем в раздумиях. — Что ты скажешь о том, чтобы натянуть себя на штатив? — Натянуть? — он звучал куда более удивленно, чем от самого себя мог ожидать. — Чтоб шея не болела, — увидев выпученные в удивлении глаза Артемия, он прыснул от смеха и вытянул перед ним ладони. — Это если крайний случай. Механизм заест или пленка повредится. Еще что. У нас быстрая съемка, Бурах. Это как благословение. Стоит прислать слова благодарности столичным профессорам. Нам придется стоять всего час максимум. — А…А если бы это была не быстрая съемка? — Бурах представлял, как ошарашенно и по-детски удивленно выглядел. Пялился на Данковского, как баран на новые ворота. — Тогда простояли бы день точно. Со штативами. — он улыбнулся. — Но у нас уже нет столько времени. Вставай на ступени перед домом. И детей подхвати. — Да… Солнце уже начинает садиться. Когда Даниил говорил, что им придется простоять, как солдатики, перед камерой, то он не думал, что время обретет такое абстрактное понятие и растянется вдвое. Сначала Данковский ставил их в позы. На это ушел час. Ведь Спичка не понимал, как встать нормально, Мишка не хотела фотографироваться, а Бурах и вовсе не влезал в объектив. Идея, где они все стояли на ступенях, тут же отлетела. И стоя на ровной земле, Артемий глядел в черный глаз коробки. Если Даниила пугали глаза быка, то вот Артемию было не по себе от объектива. Он же был мертвым. Мертвое запечатляет живое. Дурно в голове что-то. Твирь цветет, как ранее. Веки что-то потяжелели. В самый момент перед тем, как вспышка озарила Бурахов двор, перед ним ровно, словно по струнке, стоял Данковский, держась одной ладонью за свой красный шелковый платок на шее, а второй держа Спичку за плечо. А Мишка стояла перед ними всеми, вглядывась в объектив камеры и не моргая. Хорошая, наверно, вышла фотография. Весь последующий вечер Данковский отказывался разговаривать с Бурахом. Только к ночи тот понял, почему. — Дань, ну мы ведь можем переделать… — Нет-нет, Ворах, мы оставим все так, как есть изначально. — хмыкнул Данковский, сомкнув руки у себя на груди. — Вот так вы себя и увековечили для будущих поколений. Весь Город-на-Горхоне из будущего будет считать, что когда-то там их спас труп. А потом они начнут слагать из этого мифы и легенды. Дадите начало новым росткам местной мифологии. — Ладно. Уже жду, когда же ты меня в угол поставишь. Давай. — краем уха он уловил детский смех за дверью их комнаты. Оборванцы. Они уже давно должны были лечь спать. А нет, сидят и подслушивают очень важный и очень взрослый диалог. — … — Данковский молча глядел на фото, которое у них вышло. В порыве он прибил эту фотографию к стене гвоздем, якобы увековечивая этот кадр в доме насовсем. Кадр, в котором Даниил стоял так, будто шест проглотил, Спичка с кривой осанкой, Мишка смотрит в самые дальние потемки души. А Артемий спал, свесив голову на плечо. И тут Даниил усмехнулся. Они тут все неидеальны. Это в лучшем случае. На самом деле они на этом фото просто ужасны. По меркам Столицы это фото вообще надлежит сжечь от греха подальше. Он не хотел делать новое семейное фото. Не из-за времени ожидания, постановки поз, суеты. Ему нравилась эта. — Знаешь… — Даниил повернулся к Артемию, что грузно сидел на постели, угрюмо расставив ноги и возложив на них свои руки. — А ты подал мысль. — Да? И какую же? — фыркнул Бурах, поднимая голову. И удивился. Данковский не выглядел так раздраженно, как час назад. — Сделаем новую фотографию. Только мы вдвоем. — они услышали, как топот прошелся от их двери. Бурах улыбнулся Данковскому в ответ. На следующий день Данковский, снова одетый в свою дорогую столичную рубашку, мыл чашечки после распития чая. Бурах ушел в новоиспеченную городскую больницу. И все равно оставался рядом. Ближе к сердцу.