Память

— А помнишь, как я сюда впервые приехал? — Даниил прокашлялся, прикрыв рот кулаком. К нему обернулись, держа в огромных руках маленький бутылек. Тинктура. В своем самом малом проявлении. Держал ее крепкой хваткой Бурах. Даниил невольно засмотрелся поплывшим зрением. Без очков уже никуда. Но он прищурился, старался подметить новые для себя детали. Замечал. И, казалось бы, такие обыденные черты, на которые ты сам можешь полюбоваться, стоит поглядеть в зеркало, вызывали эмоции в Данковском, стоило их подметить на Артемии. Не во всем они с Даниилом были схожи, конечно. Например, Бурах отпустил роскошную русую бороду и пышные усы у себя на физиономии. Последнее время их начинала трогать седина, как успела уже притронуться к прядям на голове. С каждым днем их все больше. Но Даниил не считал. Давно со счету сбился, стоило ему те же изменения узреть на себе. И замечал он их тут же, ведь его прекрасные волосы… поредели. Поредели, от чего он их теперь зачесывал исключительно на затылок. Данковский не мог похвастаться такой же бородой. Ему так и не вышло отрастить у себя на лице ничего, кроме угловатых усов, которые были в моде по ту сторону Империи, за границей. Когда Бурах впервые его увидел, заходя в Машину ради очередных опытов, то чуть не свалился на операционный стол, который они тогда так и не почистили от следов крови. Даниил тогда знатно разозлился и объявил сбрить усы в этот же день. Бурах его отговорил, мол: «Спичка с Мишкой должны это увидеть». Даниил не знал, почему он тогда, переполненный чувством оскорбленности, не свистнул наглому гаруспику по морде за смех над чужим вкусом. Только потом, когда все уже насмеялись на неделю вперед и легли по кроватям, Бурах прикоснулся губами едва ощутимо там, где пару минут назад были сбриты злосчастные усы, сказал: «Они тебе были очень к лицу. Честно.». Только потом Данковский так и не смог повторить более своего успеха, как бы не старался. Хорошее воспоминание. Сейчас, лежа в постели под плотным одеялом, в доме… Артемия Бураха, Данковский выплыл из мыслей и начал наблюдать за происходящим. Бурах улыбнулся. Его лицо тронули многочисленные морщины. Он и так раньше имел честь обзавестись ими уже к 26 годам, а сейчас и вовсе был покрыт. Но это не унимало его природной красоты и выразительности взгляда. Разве что пузо стало чуть шире. Но это условности. Придвинув табуретку к изголовью кровати, Бурах грузно уселся на нее, слыша ее жалобный скрип, не отдавая этому должного внимания. Он все еще держал в руках тинктуру. — А как же не помнить? Ты, в своем неизменно змеином плаще, сидишь в полумраке в квартирке Стаха и затираешь мне про то, как лучший друг детства хочет меня выпотрошить, — поставив бутылек на тумбочку, Артемий сложил свои руки перед собой. Огромные, с толстыми и грубыми пальцами, покрытые дорожкой волос. У Даниила они становились все более тонкими и немощными. Даже сейчас заметно — рука будто непосильная ноша для его костей. Дрожит, бывает, словно от озноба. — Ну не прямо выпотрошить, — Данковский хотел закатить глаза, но фыркнул от зародившего в грудине смеха. Утрировать события давности нескольких десятилетий было забавно. — Разве что в прозекторскую к себе на опыты пустить. — Да… — выдохнул Бурах, с хрипотцой. — Быть может, из меня бы и вакцина вышла куда более дельная. — Ой, не знаю… — вздохнул Даниил, сдерживая кашель под ребрами. Бурах это заметил. Едва видно нахмурился. — Да и я хотел поговорить не об этом. Тогда я приехал не сюда, а к Симону Каину. — А, — Артемий, понимая, чуть наклонил голову вперед. — Так ты про второй знаменательный визит Бакалавра Данковского в Город-на-Горхоне. — Какой там Бакалавр, а… — слегка горестно произнес он. От Бакалавра Данковского тогда остались лицо и былые времена, проведенные в лаборатории Танатики. Когда-то давно Даниил Данковский все-таки покинул Город, ведь в Столице его ждали новые перспективы, премии, опыты. И виселица. Маленький Данечка, собирающий коллекцию насекомых и подающий огромные надежды, не мог бы себе и вообразить, что в один момент он станет преступником и висельником, сбежавшим с собственной казни в провинциальную глушь. Песчанку вообразить легче. Тогда, в день отъезда, он мог вычитать горесть и тоску в светлых глазах Бураха, который проводил его на Станции. И тогда не видел разницы, между «уехать» и «оставить». Данковский мог уехать в любой день, когда в город наведывались поезда. Мог присылать им письма и посылки, и Бурах был бы сердечно рад. Бурах не боялся, что Даниил будет где-то там за тысячу километров от него. Он боялся, что Даниил их оставит. Спичку, Мишку. Самого Артемия. Оборвет связи. И когда Данковский возвратился с известием, что по Империи его разыскивают ищейки Властей, как народного предателя, еретика и содомита, Бурах не дрогнул. Все вернулось на круги своя, и с каждым годом беспокойство Даниила утихало. Он забывался в заботе о Мишке и учении Спички, в ночных посиделках в Машине и разговорах о высоком за кружкой чая. Остался собой, но только приоткрылся с новой стороны. Именно в тот момент Бакалавр Даниил Данковский потерял свою личину, предоставляя право новому актеру. — Правильно, — кивнул Бурах, хмыкая. — Я до сих пор не уверен, а смог бы Бакалавр выучить какую-то шпану и отправить ее грызть гранит науки и дальше, но только самостоятельно, еще и вдалеке от дома. — Бурах говорил правильные вещи. Читал человека, словно книгу раскрытую. Для Бакалавра дети не имели разницы — все шпана да олухи. Для Даниила один из них стал сыном, о котором Бакалавр мог даже не мечтать. Долгие десятилетия прошли, прежде чем они общими усилиями устроили Спичку в столичное медицинское училище. Даниил тогда уже не имел такого влияния на сферу медицины в культурном обществе, но и был приятно удивлен, что его имя все уже успели давно позабыть. Казалось, прошло всего так мало времени с гонений. Неуж-то в Городе так медленно течет время? Бред, но весьма приятный. Или Власти не желали более ввязываться в судьбу злобной провинции в богом забытом уголке страны. Так они уже успели потерять достаточно влиятельных людей всего за 12 дней. В их число входили Инквизитор Лилич и Бакалавр Данковский. Как бы то ни было, но Спичку радушно приняли в училище, отослав ему пригласительное. Те дни все стояли на ушах, подготавливая юношу. Даниил, под личиной Виктора Каина, который был рад оказать помощь, заказал Спичке сногсшибательный костюм тройку. Лара слегка подогнала под его размеры. Гриф учил крепким словцам, чтобы если что ответить кому надо и заполучить уважение сокурсников. Ноткин и Хан по-братски прижимали его к себе до того момента, что чуть не упустили поезд. Мишка до этого обнимала его еще крепче, от того парень начал кряхтеть от боли. А Артемий отдал пару рецептов тинктур, написанных грубым подчерком. Все знали, что за пределами Степи твирь не растет, и эти рецепты просто бесполезны в реалиях серой Столицы. Там росли комнатные орхидеи и кактусы у кого-нибудь на подоконнике. И Артемий знал это. Только потом Даниил понял, что дело было далеко не в том, что из себя рецепты эти составляли. Бурах отдавал Спичке частичку себя. Память о себе. Как он сейчас? Даниилу нужно знать. — Тем… — прервал тишину Данковский. Артемий отвел взгляд от своих пальцев и устремил его в каштановые глаза напротив. — Как там Спичка? С ним все хорошо? — Хочешь узнать, не придавила ли его Столица своим темпераментом? — если Бурах шутит, то хорошо. Но нужны детали. — И это тоже. — Ну, с чего бы начать. Он говорил, что и представить себе не мог, какая Столица огромная, даже вокзал, на который он прибыл. Потом целых два дня метался по городу, чтобы найти свое училище и общежитие. Сдружился с сокурсниками. Видать, наставления Грифа пригодились. Кликуху себе ту же оставил, ну, то-есть «Спичку». По документам, он, конечно по-другому именуется, да только говорит, что родства с этим именем не ощущает. Путается еще, когда его преподы вызывают. Ну и стал учиться, веселиться, как и подобает ему сейчас. — последний десяток лет жизни Спички Артемий рассказывал словно сказку, и Даниил уже невольно заслушался да было одно «Но». — Дурак, — выдохнул Данковский, устало моргнув. — Я это все и сам знаю. Сам ему звонил вместе с тобой. — «До недавних событий» хотелось ему сказать. Умолчал. — Ну, полную картину последних лет тебе все равно нужно было представить хотя бы вкратце. — Бурах тихо посмеялся, а потом шепотом, ака заговорщик какой, добавил:  — Последний раз он с гордостью мне оповещал, что окончил бакалавриат, и, — он заметил, как Данковский слегка подпрыгнул на постели. — поступил на магистратуру. — Да ну?! Быть не может, — внезапно Даниил зашелся болезненным кашлем. Он прикрыл рот ладонью, и почувствовал, как теплые медвежьи руки легли ему на плечи, пытаясь унять дрожь в теле. Стоило Даниилу убрать от лица ладонь, как он увидел перед собой размазанное алое пятно. Больше, чем в прошлый раз. С каждым разом больше, чем в прошлый. Он чувствовал взгляд Бураха поседевшим затылком. Тряхнув ладонью, он тут же укоризненно напомнил себе, в какую все-таки невежу он превратился. Совсем забыл про салфетки рядом. Вытирая ладонь с задумчивым взглядом, устремленным в окно, он услышал тихое, словно мольбу, собственное имя: — Дань… — это Бурах выдохнул, садясь обратно на свой несчастный табурет. Он знал, что тот скажет. Но тинктуры тут более не помогут. Кости сыпятся в труху, кровь кипятком течет по венам, а слой нервов по-тихоньку начинает гнить. От этого не горестно. Как-то…задорно. В бреду Песчанки он не чувствовал, как же ему все-таки хочется смеяться во весь голос и до горьких слез. — Мы…можем позвонить Спичке? Здесь? Хочу поговорить с ним. Бурах встал тут же, выходя из комнаты. Еще несколько минут он слушал тихий топот по этажу, пока на письменный стол, за который Данковский не садился уже долгое время, не поставили телефон. При виде него вспомнил, как быстрее всех из семейства Бурахов разобралась с аппаратом Мишка. Набрала абсолютно случайный номер, от владельца которого Данковскому пришлось отговариваться и извиняться перед ним за баловство. А как только он повесил трубку, так за Мишку его гордость взяла. Его умница Мишка, а ныне Медведица и Хозяйка. Она редко теперь посещала отчий дом, ведь дел невпроворот. То от назойливых ухажеров уйти, то навестить остальных упокоенных, а затем и живых Хозяек Города. Потом можно и в Степь уйти надолго, сидеть посреди пустого пространства и слушать шелест трав. Последний раз, когда Мишка навещала своего отца и Даниила, она смиренно молчала, держа своими нежными женскими ладонями его худощавую старческую руку. При одном взгляде в глубокие глаза все стало ясно. Только Бурах тратил силы на изготовление тинктур и обезболивающих. И сам Даниил не собирался просто откидывать лапки. У него еще есть время посмеяться смерти прямо в ее костлявую физиономию и утереть ей нос, которого в теории быть не должно. Но Даниила это не волновало ни сколько. Он не заметил, когда Бурах успел набрать номер и уже приставил трубку к его уху. А раньше шутил, что тот и двух цифр в один номер сопоставить не смог бы. Как его в этом доме такого противного терпели. Даниил собрался сам взять трубку в руки, да только стоило ему поднять ладони, как они начинали трястись. Опустил руки. Прижался ухом к телефонной трубке, слушая отголосок гудков внутри. И спустя одно долгое мучительное мгновение понял, что чуть басистое «алло» по ту сторону принадлежало возмужавшему Спичке. — Алло? Кто это? — на заднем фоне слышался громкий смех и даже крики, перебивая аккуратный говор Спички. А кто-то даже просил поторапливаться. Похоже, что телефоны в общежитиях были нарасхват. — Спичка… Спичка, как ты? — он отвернулся от трубки, чтобы прокашляться в кулак, а затем продолжил. — Это я. — Кто «я»? — все будто подутихло, когда Спичка только осознал. — Дядь Данька, ты что ли?! — на это Данковский хотел сразу же ответить, но только вспомнил, что Спичка зовет его так из вредной привычки. Уже давно понимал, что он для него куда большее, чем просто дядя, друг или учитель. — Как давно тебя не было не слышно, не видно! Захворал что ль? Я же волнуюсь здесь, ты не подумай, что я забыл здесь о вас, там! Вам же наверняка совсем скучно без меня. Как Город, Степь? Вы как там все? Я вот на магистратуру поступил, представляешь? Еще немного, и я накоплю на свою квартирку, на свой телефон и мы будем разговаривать столько, сколько влезет! — Угомонись ты, — устало протянул Даниил. Удивительно, но Спичка тут же замолк. Видимо, его уже успели натренировать преподаватели. — Спичка. Послушай. Слышишь? Спичка хотел кивнуть, но потом вспомнил, что говорят они все-таки на расстоянии во многие километры. Потому тихо ответил: «Слышу». — Спичка, мальчик мой… — он услышал тихие удивленные вдохи с двух сторон — от Бураха и Спички. Даниил никогда так юношу не называл. Что с ним? Что он еще скажет? Даниил сам не ведает. Но очень хочет. — Приезжай. Навести нас. Я понимаю, что ты учишься, не покладая рук. Я горжусь тобой. Но хоть я и смотрю на нашу фотографию у нас на стене, — он прыснул, глядя помутневшим взглядом на сгорбленный силуэт, которым должен быть Спичка. — Мне этого ужасно мало. Я хочу увидеть тебя спустя столько лет. Как ты возмужал. По голосу слышу, да. Но хочу увидеть, что же с самим тобой сделалось за это время. Спичка… — все молчали. Даже сверчки за окном. — Обещай, что приедешь хотя бы на эти каникулы. Обещай, как пообещал бы отцу. — Ты и есть для меня настоящий отец вместе с Бурахом, — от этих слов Даниил ощутил, как кровь начала сильнее закипать. — Приеду. Обещаю. Даниил заулыбался так, как не улыбался последние месяцы, проведенные в этой постели. — Пока. — Пока. Ждите меня. — и с этими словами разговор оборвался. Только гудки доходили до сознания. Артемий убрал трубку от чужой головы, а затем услышал тихое: «Ворах. Идите ко мне.» Худощавая ладонь легла на другую сторону постели. Артемий лег рядом, осторожно сгребая Даниила в своих теплых объятиях, пытаясь унять дрожь в его теле. Пролежал с ним до рассвета, не смыкая глаз. И услышал, как в плечо ему выдохнули тихое, больное «Люблю». А дальше...Дальше все было как в омуте. Но у Даниила не было страха перед неизвестностью, присущего большинству. Слышал тихий женский голосок на отшибе сознания. Мишка поет ему. Ее здесь нет, но она рядом. Чувствует, понимает. Сочувствует. Плачет внутрь себя, а снаружи такая стойкая. Медведица. Скоро она придет к порогу. Придет и Спичка. Придут вместе, отопрут дверь. Придут и увидят его под одеялом, протягивающим дрожащую ладонь к лицу Артемия. Тот возьмет ее в свои большие ладони, прижмет к губам и попытается согреть дыханием. Закроет свои глаза, надеясь на чудо. Дрожь уйдет. И горькие слезы покатятся по щекам.