Память

— Зябко здесь… — эхом по степи прошелся мужской голос. Его обладатель прижал ладони к своим плечам, обнимая и желая сохранить немного тепла. Даже несмотря на то, что был одет он в черный змеиный плащ и синий свитер. На шее у него висел оберег. — Чего ты разоделся? — ответила ему женщина твердым поставленным тоном. Но по особенному ласково, словно обращались к члену семьи. — Ты же сама сказала, что этот вечер особенный! — не успел мужчина повысить свой голос, как на выдохе тут же скукожил плечи и возложил ладони на свои сгорбленные колени. — То есть…хочу сказать, что я бы тоже хотел почувствовать их присутствие. Да, ты будешь мне все пересказывать из первых уст, так сказать. Но это другое. Я же не настроен чувствовать голоса из-под земли собственной шкурой, вот и довольствуюсь тем, что есть. Я их даже постирал, разгладил. Видишь, как новенькие. — Тебе почти под 30, Спичка, а все такой же дурак. — буркнули ему. Женщина сидела перед ним таким же образом — с возложенными на колени ладонями. Только если присмотреться, можно было увидеть следы грязи на пальчиках. — Это Ласка из-под земли голоса слышит. А я от трав слышу. — Велика разница, — фыркнул Спичка, отводя взгляд. Они сидели на одном из островков, что рядом с осиротевшей Машиной. Погода была мерзотная. Комары щипали и жужжали. А вот закат красивый. — Велика! — сорвалась та. Но тут же приложила ладонь к груди и выдохнула. Спичка улыбнулся. Какой бы Мишка не пыталась казаться строгой молчаливой Хозяйкой, она оставалась его младшей сестренкой, с тяжелым нравом и, как не парадоксально, довольно-таки вспыльчивым. — Ласка слышит просьбы и мольбы умерших, она успокаивает их и поет им колыбельные. А те, кто уже пророс травой, в этом не нуждаются. Они сами хотят рассказывать и петь. — Не понимаю ни хрена, — тихо сказал Спичка, почесав затылок. Он сказал это себе под нос, чтобы Мишка не услышала. — Сколько лет слушаю это, в башку не лезет. — Да ты и в Городе пока жил, тоже не шибко умным казался. — она надула щеки и губки, как в детстве. — Эй, я тебе леденцы готовил! Вон прямо тама, — и указал пальцем на Машину. Тогда Мишка посмотрела за ним, легонько буркнула и засмеялась. Не удержавшись, Спичка подхватил тоже. — Не такой уж я и тугодум! Но я серьезно, лекции в университете лучше запоминались, чем сотые подробные рассказы о Хозяйках. — затем махнул рукой, отметая от себя слова, как стаю ворон. — Оставили, все. Нам же еще надо успеть приготовиться? Как ты говорила, пока Степь не поглотит последний луч солнца? — Да, — кивнула Мишка. — Один раз я то же самое проводила с папой, совсем незадолго до Песчанки. Он хотел увидеть и услышать своего папу. Я тогда попросила его принести все виды твири и пучок савьюра. — И что, меня тоже за ними пошлешь? — приподнял бровь Спичка. Мишка заметила, что на лице у него от солнца блестели веснушки и макушка. А еще шрам когда-то успел коснуться поднявшейся брови. В последний визит она его не припоминала на этом лице. — Нет, — она помотала головой, вытаскивая пучки трав из сумки, что свисала у нее с плеча. — У меня уже все есть. К тому же, как тебе доверить сбор трав, если ты не отличаешь земляную Хозяйку от Хозяйки мертвых? — Уж будьте милосердны со мной, госпожа, — он в шутку выставил перед собой ладони. Голые, на них еще не хватало черных перчаток. — Ваш обделенный интеллектом старший братец недавно окончил медицинскую магистратуру и вынужден держать всю эту информацию у себя в черепушке. Не то, чтобы мне было слишком сложно ее там держать… — Совсем как дядь Данечка… — выдохнула Мишка, раскладывая между собой и Спичкой пучки бурой, кровавой и черной твири, еще немного савьюра. Она смотрела и видела, что чего-то не хватало. Ясно понимала. — Дядь Даня был теоретиком, а я занимаюсь исключительно практикой. — Спичка гордо сложил руки на груди, ухмыляясь. Да, степень ученого — это что-то стоящее, но интереснее же всего быть тем, у кого инструменты ладно в руках лежат. — Ничего, наша малышня сама себе зубки молочные повыдирает. — Мишка прикрыла один глаз, глядя на пучки трав у своих колен. Будто примерно оценивала их успехи по количеству принесенной твири с савьюром. — А взрослые у нас кариесом не страдают, знаю, — на выдохе тот покивал. — Стоматологи вам тут без особой надобности. Хорошо, что я еще помню, как пользоваться теми самоварами. — Мишка глянула на него из-под упавшей черной челки. Спичка опешил. — Алембиками, имею в виду. Хоть тинктур вам наварить сумею. Мишка услышала, как травы зашуршали, смеясь у ног Спички. Она улыбнулась в ответ. — Что? — тот снова приподнял бровь. — Ничего, — она мотнула своей головой, снова опуская взгляд на пучки трав. В этот момент их разговор завязался. Ненадолго. Но до этого Мишка успела заметить, что солнце отбрасывает с каждой минувшей секундой все меньше лучей, а Степь начинает по-тихоньку пожирать небесное светило, запрятывая в свою плоть. На следующий день Степь породит солнце из своих чертог снова, знаменуя начало утра. Но до этого еще так далеко. — Помнишь похороны?.. — Спичка сложил руки в замок перед собой, отворачивая голову от Машины. Говоря о «самоварах», он невольно загляделся туда. Как-то грустно. Знал и помнил, что Чудо-бык перестал бродить по дворику завода еще несколько лет тому назад. — Я многие помню. Потому что должна. Про какие именно ты спрашиваешь? — Как «какие»? Похороны дядь Дани…и папы. — он нахмурился, сгребая колени руками и кладя на них подбородок. Долго он так не сидел. С тех самых пор, как заделался серьезным столичным медиком. — Я помню, как дядь Даня умер. Он умер тихой смертью. В кругу тех, которых он ранее не хотел бы умирать. — «За столько лет совместной жизни поди передумал, » — посмеялся про себя Спичка. — Потом его унесли на кладбище. Я…помню лицо папы на похоронах. Тогда ни одна мышца не дрогнула. Ему было тяжелее всех, если говорить совсем ясно. Он стоял ближе всего. В нескольких метрах от него, под землей лежал его друг. Коллега. Любимый. — А что ты чувствовал? — Мишка снова глядела на него своими глубокими глазами. Хотелось взвыть. — …Опустошение, наверно. — он пожал плечами. То ли от холода, чтобы разнести тепло по телу, то от неловкости вопроса. — Знаешь, я ведь мог бы эти многие года корить себя за то, что не успел хоть еще один день провести с ним. Ведь обещал. Обещал приехать, навестить. Но я думаю, что дядь Даня не хотел бы этого, даже по отношению к его собственной смерти. За подобное неуважение он бы дал мне смачный щелбан прямо с того света. — Спичка прыснул от одной мысли, и вытер у себя под носом. А потом затих, затем продолжил чуть сипло, от холода на шее — И смерть папы… Я ведь тоже не успел. Нет, я не успел даже к похоронам. — Но и я не успела увидеть дядю Даню перед смертью, разве нет? — Ты, Мишка, была с ними рядом всегда. Если даже не в одном доме или у порога, то всегда на каком-то недостижимом уровне. Я так не умею. — и Мишка кивнула. Спичка сам не знал, а говорил устами обычного человека истинную правду. Чувствовал нутром. — Ты лучше расскажи мне…как папа умер. Какими были его последние дни? О похоронах не рассказывай. Сам догадаюсь. Наверняка там был весь город, как у дядь Дани. Только в этот раз еще был остаток Уклада. И сам на могилы схожу. Ему кивнули. Мишка сложила руки перед собой, не убирая взгляда от лица брата. — Ты ведь помнишь, каким он был во время и после похорон. Он был скуп на все. На движения, слова, эмоции. Делал все самое необходимое, что требовало тело. Как будто…душой ушел под землю, вместе с Даней, а тело оставил волочиться среди людей, чтобы мы не заметили. — Спичка было хотел что-то ответить, уже раскрыл рот, но его остановила резко всплывшая перед его лицом женская ладошка. — Он оставался таким вплоть до твоего отъезда. Когда же ты уехал…он стал чаще разговаривать. С год на год он будто возвращался по частям, порванный, несобранный воедино, — она рвано вздохнула. Спичка нахмурился. — Немного лет прошло, как и папа лег в постель. И именно тогда он вернулся к нам. На такой малый срок. Она не замечала, как впилась длинными пальцами в свое платье, комкая юбку. — Именно тогда он расстроился. Надул свою седую бороду, — Мишка горестно усмехнулась, — Расстроился, что достойно не попрощался. Что повел себя как чурбан. Был чурбаном. С тобой. Со мной. Со всеми, кто окружал его в эти тяжелые года. Говорил, что стареет, ибо раньше он хоть смог отойти от Песчанки. А тут его пошатнуло, дух выбило… — Может, я буду звучать по-зверски, но…у него умер любимый человек, с которым он пережил эпидемию и спас город, а не какой-то случайный фабричный. — Знаешь, я ведь тогда держала его за руки, — она взглянула на свои ладони. — они были в разы больше моих собственных, хоть больше и не могли спрятать мои ладошки в себе. Он был…в печали и в радости. Спичка не стал спрашивать, почему. Даже ему, недалекому и прожившему в Столице многие годы, все оставалось ясно и понятно. — В последний день он держал фотографию Даниила перед собой, — она шумно сглотнула, и Спичка больше не мог терпеть. Он положил свою широкую ладонь на ее худощавое плечо. Еще чуть-чуть, и прижмет ее к себе, обнимет и спрячет. Как делал раньше. — Я ведь тогда снова жила в доме долгое время. И знала, что он не спал в тот день. Не ел, не пил. Смотрел на фотографию, которую они когда-то сделали в Степи, после нашего общего фото. И… — Замолчала. Ком в горле встал. Не могла выговорить, выдавить из себя воспоминание, где Бурах, держащий ее за руки, как маленькую, улыбался и блестел глазами. Как шепнул ей: «Мишка. Солнышко мое. Все будет хорошо.». И блеск погас в светлых глазах так же быстро, как загорелся. Почувствовала, как пальцем прошлись по ее щеке, смахивая слезу. Заметила, как Спичка тяжело взглотнул, давя ком печали у себя в горле. — А меня ведь никто сюда не звал… Сам приехал. — выдохнул он. — Чутье это было, не иначе. — Папе было стыдно после того, как он тебя проводил в путь. Твердо был убежден, что ты не будешь рад. Он ведь никогда не был к тебе настолько холоден. Но потом я уговорила его написать тебе письмо. Никогда не чувствовала, чтобы чернила отдавали таким теплом. — А я бы никогда не решил, что Бурах способен нести такую чушь, — сев на свое место, он выдохнул. Это не то, что он хотел услышать. Не подумал бы никогда, что Бурах способен на такое. На стыд. Причем такой глупый. Спичка бы на него никогда не держал обиды. На обиженных воду возят. Ему лишь стоит надеяться, что тот не умер с этим чувством и мыслью, что Спичка его ненавидит. Хмурым и, внезапно, уставшим взглядом он глянул за горизонт. Солнце садится все дальше и дальше. Небо багро-овое… — …Пора? — Да, — и засунула ладошку обратно в свою сумку, вынимая оттуда две фотографии. — Папа не понимал этой затеи. Не слышал голосов. Я тоже тогда расстроилась, как и он. Что не смогла ему помочь услышать. И вот я думаю…может, потому что фотографии Исидора у меня не было? Ну, трава не знала, о ком говорить… — Ты не уверена… — Да, — положила портреты рядом друг с другом на пучки твири. — Глупости, конечно. Я знаю, что они будут с нами говорить. Они уже и сейчас шепчут. — …Что шепчут?

***

Как можно описать загробную жизнь? Этим вопросом задаются поколениями, но все верно принимают версию ту, что преподносят им на блюдечке Власти. Даниил был не согласен. Разгневан и раздражен. Еретик и содомит. Всю свою жизнь он посвятил смерти. Ее явлению, проявлению. В конечном итоге — ее исходу. И был уверен, что за той чертой их не ждет спасительный Многогранник, который ждал лишь душу Симона Каина. Всех остальных поглотит небытие. Как говорит Артемий — всепоглощающее нутро и темные недра Суок. И когда он открыл глаза, то узрел свет факелов над островками. Но тут не было Машины. На одном из них он лежал сам. Вдруг что-то кольнуло. И он встал. Да чуть не взлетел на месте. Образно говоря, конечно. Земля не позволила ему запорхать и устремиться к звездам. Но было легко. Он помнил, как смеялся в костлявую рожу какие-то несколько минут назад. Глядел на языки пламени на фоне звезд и вспоминал. Помнил руки Артемия и его глаза. Он…помнил, как кости сыпались в песок. Сейчас они казались крепче панциря. Кровь кипела. Сейчас она, остыв, текла по жилам мелкими дорожками, как было положено. Нервы гнили. Сейчас ум прояснился. Что это — загробная жизнь? Вечное забвение? Клетка умирающего разума, после смерти которого от тебя останется одно напоминание? Вечная жизнь или живая душа? Жив ли Данковский? Данковский мертв. Он сам его убил. Сам похоронил. А Даниил? Он мертв? Может, бредит в горячке? Если бредит, то почему волосы снова такие шелковые? Стоит выдернуть волосок, окажется, что они того самого цвета вороньего. Он мог продолжать до бесконечности драть волосы на голове в поиске существенного доказательства. И он нашел его. Даниил не чувствовал боли. Он встал на ноги. Оглянулся по сторонам. Нет ничего вокруг. Даже Бойни не возвышались над Землей, а Многогранник над Каменным двором и подавно. Слышал слабый женский голосок, тронутый усталостью и хрипотцой. Ласка поет. Ступил вперед, коснувшись холодной земли. Только заметил, что на нем не было одежды, стоило оторвать взгляд от мертвых звезд на темном небосводе. И ощутил, как под ногами стало теплеть, будто земля была нагрета летним солнцем и собиралась вот-вот дасть всходы. Под его стопой светлел его собственный след. Везде темнота и холод, мрак и дикий ужас, коль ступнешь дальше факелов навстречу путеводной звезде. Ее не было на небе. Но сердце чуяло, что и быть она там не должна. Где-то…где-то там. Впереди, справа, слева. Может, сзади? Черт разберет. Нет, не разберет. Чертей, как оказалось, и нет вовсе. Даниил убедился. Он разберется сам. Он узнает причину того, почему в таком пустом и холодном месте, как ночная Степь, он ощущал человеческое тепло. Мог бы, конечно, пойти и доказать свою гипотезу о религиозной пропаганде. Вот только поезда не ходят, рельс то нет. Сделал еще один шаг вперед. На ничтожную долю ощутил, как стало теплее. Он с раннего детства не играл в «холодно-горячо». Теперь у него есть целая вечность на практику. Холод его не истерзает, тепло будет манить, а усталость не посмеет более свалить с ног. Покойся с миром. Что такое мир? Да примет тебя земля. Что есть земля? Каждый скажет, что мир — это страна, континент. Может, близкий круг друзей и родных. Что земля — это почва, ее рельефы и преобразования. Артемий не мог дать на это ответ. А чудо? Что есть чудо? Никто не знает толком. Артемий знает. И не может сказать словами. Не услышит рокот земли. Сам ею поглощен. Потому тепло ощущает во всем своем теле, да такое жгучее, палящее, что хотелось стянуть с себя лоскуты одежд, выбросить их в поле, дать траве забрать ее навеки и до конца времен с собой. Но вот скидывать было нечего, а самому сполна отдаться он не хотел. Не мог еще, пока жар внутри него не сможет кто-нибудь унять. Вокруг так темно и тихо, ночь ласково упокоила на себе сотни ярких шариков, вроде звезд. И Артемий ощущал, как мог собой опалить все вокруг и сжечь степную траву до тла. Помнил, как это же тепло покидало его с минуту назад. Помнил глубокие глаза Мишки, слова на письме: «Сын мой… Спичка…», помнил фотографию, ради которой испытывал долгие поучения и мучения. Стоило встать на ноги, как стопы начали остывать, чуть ли не шипеть, как змеи какие, которым наступили на хвост. Или так он давил на траву, что та аж издавала подобные звуки мольбы. Глупость. Только хотелось, как не жалко ее было, давить дальше. Идти дальше. Куда укажет путеводный огонь. В далекой, далекой дали. На краю света. На краю Степи. Почему так сердце стремилось туда? Там ощущался холод. Родной холод. Холод худощавых рук. «Ближе к сердцу…» — думали они, смотря перед собой. «Ближе к сердцу.» — говорили они, путаясь в собственных путях. «Ближе к сердцу!» — кричали они от адского огня и режущего холода у себя на стопах. Если сердце бесполезно, от чего тогда Город казался живым? Если сердце слабо, то не в силах выдержать печаль и невзгод? Если сердце глупо и слепо, то оно сведет две души, что были отвергнуты небытием. Заставит руки сплестись, как линии и завязаться в узлы. Прикажет губам соприкоснуться, даруя тепло и холод страдающим обнаженным телам. Оставит только сказать «Ворах», а в ответ произнести «Дурьковский», и унесет эти слова с собой в Степь, в твирь-траву, что в этом месте никогда не растет. Эти отголоски покажут себя в ином виде, более примитивном и простом для восприятия. Твирь эту соберут, будут делать из нее тинктуры и гнать твирин. Или же соберут для красоты. Но когда-нибудь, в следующий год, она прорастет снова. И в ней будут звучать отголоски приглушенного смеха. Такую можно будет поставить где-нибудь на полочке.

***

— …Значит, они счастливы? — произнес Спичка, в унисон со сверчком. — Счастливы. — Мишка кивнула, немного поежившись. Холод был собачий. — А такое вообще возможно? Ну, я просто надеюсь, что ты не посчитала своим долгом Хозяйки наплести мне сказочку. — … — Мишка нахмурилась, надула губки. А затем подняла глаза. — Лучше я тебе покажу. На кладбище. Пойдем. — она резко встала, при этом бережно кладя твирь и фотографии обратно в сумку. — Что, прямо ночью? А Ласка из сторожки нас хоть услышит, впустит вообще? — Спичка встал на ноги, поправляя змеиный плащ. Бесполезно. Все равно весь в пыли. Зачем стирал? — Уже под 30, а такой дура-ак… — вздохнула Мишка. — Пойдем, говорю. Ласка впустила их. До сих пор не спала. Они прошлись от входа до самого конца кладбища. Там и находились… Бурахи. Да, Бурахи.

"Здесь упокоены Артемий и Даниил Бурахи. Вместе они предотвратили эпидемию Песчаной Язвы, и в этом единстве они продолжали помогать Городу до конца дней своих. Благородные доктора и спасители. И не менее благородные Отцы."

Мишка услышала, как Спичка нервно вздохнул, глядя на плиту. Услышала слабый отголосок смеха, что издали черная твирь и савьюр рядом с могилой.