Омут тихих дней

      Следующие полгода не происходило ничего примечательного. Шото прошёл стажировку в агентстве отца, получил временную геройскую лицензию и поучаствовал в нескольких миссиях, на которые звал его отец. Для него это было скучным занятием — Тодороки не чувствовал никакого воодушевления, исполняя геройский долг. Домой или в общежитие ЮЭЙ во время учёбы он возвращался совершенно опустошённым, не ощущая ни капли морального удовлетворения. Чувство вины по-прежнему было сильным, но медленно искуплялось добрыми делами — вроде помощи героям на его миссиях. Голос Шото по-прежнему слышал, но уже гораздо реже и тише: он словно подружился сам с собой. Все эти полгода он подолгу всматривался в своё отражение, пытаясь понять — кто же он? Кто такой этот Шото Тодороки, что смотрит на него из зеркала? Трогал ожог на лице, изучал собственное тело так, будто вселился в эту оболочку совсем недавно и всё ещё не привык к ней. Потеря себя из-за похищения и промывки мозгов не давала спокойно жить и принимать своё тело таким, какое оно есть, — если он подолгу не смотрел на себя, ему казалось, что он уже не совсем Шото Тодороки. Просто такой кризис, и наблюдение за собой в зеркале немного облегчало эти страдания. — Ты всё ещё чувствуешь вину, а теперь и долг?..       Долг перед самим собой — что Шинсо Хитоши, которого он так яростно ненавидит, должен сгинуть. Иногда Шото закрывает глаза и даёт волю тёмной фантазии: Шинсо здесь, рядом, стоит и снова бесит Тодороки своим безразличным лицом. Шото кричит ему прямо в лицо, как сильно ненавидит его за предательство и побег, бьёт лёгким ударом по этой пустой ухмылке. Хватает чужие щёки сильной рукой, сжимает их так, что Хитоши вскрикивает. Тодороки, сидя с закрытыми глазами, безумно улыбается. Я хочу сделать тебе так же больно, Шинсо… Почему-то я не хочу, чтобы ты был так счастлив…       Он думает, как они с братом проводят время вместе, и завидует чёрной завистью — мечтая оказаться на месте Шинсо: быть свободным, жить там, где прошлое действительно не тяготит, не быть в этом доме, не видеть эти лица, не слышать эти вечные разговоры о том, какой Шото молодец и умница, что за ним будущее их семьи. Шото не хочет быть примерным мальчиком — таким, каким его хотел сделать отец. Таким, каким его все хотят видеть. Шото Тодороки хочет быть, в первую очередь, собой. И чтобы стать чуть ближе к этой запретной, недостижимой мечте, он намеренно знакомится с Изуку Мидорией — тем самым, кто сочувственно подходит к нему в ЮЭЙ, когда видит, что Шото сидит один после случая на спортивном фестивале. Никто не стал травить его за это. Напротив, все посочувствовали парню, выразили сожаления — а в самом конце подошёл и Изуку. Сам потянулся в пасть голодного хищника. Тодороки видел, как тот вырывается из толпы и идёт к нему. Огромные, округлые, по-настоящему красивые зелёные глаза блестят. Губы улыбаются, лицо кажется таким милым и добрым. Шото думает: этот парень будто создан быть героем — с такой внешностью он с лёгкостью успокоит кого угодно. Даже самого Шото.       Мидория поздоровался, выразил своё восхищение — так эмоционально и восторженно, что внутри Тодороки что-то засмеялось. — Ха-ха-ха! Ты посмотри… какой милашка! Давай убьём его! Убьём его, чтобы убить Шинсо… Давай. Смотри, у Шинсо тоже был такой друг… бесящий? А тебе он не надоел?       А Шото Тодороки он не надоел. Настоящий. Неподдельный. Мягкий. Просто человек, который живёт так, как хочет. Просто добрый сам по себе. Просто… невероятный. Таким он видел его. Мидория быстро увёл разговор со спортивного фестиваля на что-то нейтральное — вроде учебного материала. — Чтобы не задеть твоё больное место, этот парень даже сам сменил тему! Смотри, какой прошаренный!       Когда-нибудь мне придётся сделать тебе больно, Изуку Мидория… Я не собираюсь к тебе привязываться. — Он же бесит тебя. Бесит. Меня он бесит.       Нет, не бесит… — Он дорог Шинсо. Причини ему боль — и это поможет выманить Шинсо, чтобы убить его, чтобы отомстить. Этот Изуку Мидория наверняка связан с какими-то особыми чувствами Хитоши. Сделай ему больно, сделай!       Шото выдавливает улыбку, благодарит за беседу и провожает мрачным взглядом убегающий силуэт Изуку. Даже несмотря на всю его открытость и доброту, Изуку Мидория теперь стал жертвой будущего коварного плана Шото Тодороки. — Сделай ему больно.       Да. Сделаю. Парень сдерживает в себе желание быть искренне дружелюбным с Мидорией, открыть кому-то сердце. Приклеивает маску лицемерия на суперклей — намертво, чтобы никто не разглядел его истинных мотивов. Продолжает учиться на героя, но теперь уже с временной лицензией. Продолжает мечтать о мести и тяжело страдать от неумолкающего чувства вины. Нетерпеливо ждёт момента, когда наконец сможет увидеть Шинсо и убить его.

*

      Даби иногда попадаются в ленте новости с родным лицом — заголовки о том, что Шото Тодороки получил временную геройскую лицензию. Тойя тяжело вздыхает, дочитывая статью целиком. Всё равно. Спустя столько дней, спустя больше года, его всё равно делят на «до» и «после». И остальных тоже. Это, блять, не по-человечески — так делать. Этим «бывшим Стражам» и без того тяжело живётся, и всегда будет тяжело. А вы всё ещё строчите про них свои ебучие статьи. Шото, я так рад, что ты… вернулся? Что очухался после Обители истины, после того случая на своём долбанном фестивале. Держись, бро. Просто держись, не смей падать духом. Я верю в тебя. Пусть в твоей жизни всегда будет только хорошее.       Тодороки блокирует телефон, откладывает его в сторону, берёт в руки пачку денег и пропускает через счётчик банкнот, вписывает насчитанную сумму в ноутбук. Прижимает палец к губам, задумчиво покусывает их, глядя на искушающую бутылку виски в баре справа от стола, за которым сидит, устало разминает шею, откидываясь на спинку кресла. Нет, не сейчас. Сегодня его очередь считать дневную выручку — сначала дело, потом отдых. Так они себя воспитали, так и живут. Правильно, по понятиям, как нормальные люди. Отпустив кошмары прошлого, переступив через собственную ненависть и планы мести. Просто живут и радуются каждому дню. Тойя Тодороки тоже отпустил прошлое, оставив семью далеко позади. Отпустил, но значит ли это, что ему теперь нельзя за них даже поволноваться? Никто не отнимет у Даби права на переживания. Просто иногда, после работы, он топит эти чувства в алкоголе. Лишь бы не волноваться. Нет, волноваться не нужно — нужно просто жить.       Хитоши тоже не может отпустить. Стоит на балконе второго этажа их нового дома, любуется ясным огненным закатом над океаном, над которым тянутся высоко в небе редкие, почти прозрачные облачные полоски. Затягивается горькой сигаретой, вдыхает глубоко и долго, медленно выдыхает лёгкий дым. Чувства: он по-прежнему всё чувствует. Весь этот мир и всех, кого любит. Только с большим усилием воли глушит их, пытаясь не запутаться в собственных переживаниях, — ведь люди не просто тела, а нереальные энергетические потоки, сгустки самых разных чувств и процессов, протекающих и внутри, и снаружи. Если бы Шинсо не научился хоть немного контролировать это, он давно бы сошёл с ума, перестав понимать, что чувствует и кто он такой на самом деле, — всё бы просто смешалось.       В голове прочно закрепилась фраза «Я — Хитоши Шинсо», и за это, как ни странно, стоит быть благодарным покойному Сошио Киоку и Кюдай Гараки — они повторяли эту чёртову фразу каждый день, пока его детское сознание ещё не было запрограммировано на полное подчинение. Хитоши пускает кольца дыма, смотрит на неспокойный океан. Ему восемнадцать, и сейчас он сравнивает себя с Тихим океаном: своей оболочкой и названием тот кажется людям безобидным, но на самом деле безмерен и полон штормовых волн где-то глубоко внутри, там, где никто их не увидит. А в самой глубине таит такие желания и воспоминания, какие простым людям и не снились. Шинсо смотрит, как волны то спокойно накатывают на берег, то неожиданно окатывают гуляющих бедолаг по пояс, заставляя их вымокнуть и звонко расхохотаться от такой неожиданности со стороны только что смирного океана. Глаза Шинсо переливаются фиолетово-зелёным. Он затягивается в последний раз, тушит сигарету в пепельнице. Внутри тепло — он вспоминает Мидорию. Подходит к небольшому креслу-мешку, плюхается в него, смотрит на темнеющее небо, где уже проступают первые звёзды, медленно опускает веки — и начинаются флешбеки.       Не отпустил. Не признал, что отпустил Изуку в руки этого сраного Кацуки, не может простить себе тайного желания — вернуться туда, откуда бежал сломя голову, изо всех сил желая отпустить. Нет, Хитоши Шинсо спустя год так и не смог смириться с этой потерей. Он уже давно не тот, что был прежде. Не тот, что был до Обители истины, и уж точно не тот Страж. Ему просто пришлось быстро повзрослеть, когда «Evo-1» разрушило всё, из чего состоял тот подросток. Сердце у Шинсо кольнуло — снова заныло от чужой, обжигающей ненависти. Он сжимает зубы, думает: опять Кацуки. Задыхается от злости, что этот блондин до сих пор не может отпустить старую обиду, до сих пор не способен вернуться в привычную жизнь, принять, что Изуку был ему просто подарен. За то, что Шинсо не позволил этому солнышку однажды угаснуть от страданий по человеку, которому не суждено было прожить нормальную жизнь.       Терпение лопается, как невесомый мыльный пузырь под уколом тонкой изящной иглы. Шинсо хватается за голову, чувствуя боль, копившуюся целый год. Испытывает отвращение к самому себе за очередную слабость. Что это?.. Трогает пальцами влажное лицо. Слёзы. Которых не было, наверное, около полугода. Он просто с головой ушёл в работу, изображал бурную весёлую жизнь, убедил себя, что безумно счастлив в этой яркой, вечно тёплой Флориде, что здесь его место и он всегда будет рад остаться. Я плачу?.. Шинсо зажимает рот рукой, чтобы не завыть в голос, — эмоции решили выйти наружу сами по себе. Он теряет контроль. Контроль над собой и собственными желаниями. Блять.       Зажмуривается снова, наивно полагая, что так избежит боли. Открывает глаза — а на балконе, облокотившись на перила, стоит Мидория Изуку в летних шортах и расстёгнутой ярко-розовой гавайской рубашке. Стоит, машет Шинсо, улыбается своей лучезарной улыбкой. Шинсо давит в себе порыв броситься в объятия, понимая: это лишь проекция его собственного мозга. Лишь иллюзия. Блять. Я хочу к тебе. Мидория делает шаг навстречу. Хитоши подрывается с кресла. Уйди. Всё. Я не могу больше. Не могу так больше. Шинсо живёт в этом кошмаре уже не первый месяц. Больше не может терпеть эту боль. Я сам иду. Я сам иду к тебе, слышишь, Изуку? Я вернусь за тобой. Я не могу без тебя. Не могу, блять! Я пытался, но… Проекция исчезает. Шинсо снова один — как и всегда.       Темнеет; на балкон выходит покурить Твайс, спрашивает, неужели у Шинсо опять эти его «шизухи», к которым все уже привыкли, а Шинсо отвечает, что больше никаких шизух — теперь всё серьёзно. Он планирует забрать то, что по праву считает своим. То, без чего его душа не может жить спокойно. Свою любовь, свой смысл жизни. Во всей Флориде не нашлось ни одного человека, способного закрыть эту прореху в сердце Хитоши Шинсо, — а нужный человек сейчас на другом конце земного шара и, наверное, просыпается в чужих объятиях, наверное, у них уже что-то было, и Шинсо сходит с ума от злости на собственные мысли. Он вернётся. И начинает активно это планировать.

*

— Мидория, дочитал последний том «Пожирателя душ»? Как тебе? — Тодороки садится на скамейку рядом с парнем, доставая бутылку воды.       Перемена в ЮЭЙ, солнце неугомонно слепит глаза ученикам, решившим погреться на улице после прохладной весны. Рядом то и дело снуют туда-сюда ученики и учителя академии, а Изуку искренне рад, что Шото оказался рядом: — Привет, Тодороки!       Между ними завязывается разговор: пока Мидория делится впечатлениями от манги, Тодороки внутри просчитывает, как провернуть свой план. Почему-то никто, кроме Изуку Мидории, больше не был так уверен в стабильности Шото Тодороки — потому что с началом второго учебного года для него (и третьего для Изуку с Бакуго) Шото выпустил своего внутреннего демона. Вернее, не совсем так: не выпустил добровольно, а просто не уследил за своим состоянием. Тодороки слишком расслабился, сближаясь с Изуку ради будущего плана мести Хитоши. Перестал уделять должное внимание одноклассникам и своим «фанатам», которые хотели пообщаться с ним, спросить совета — как стать таким же крутым, как Шото Тодороки. Он стал каким-то… странным. Резким. Несдержанным. Голос всё чаще брал над ним верх. Иногда Шото улыбался девочкам так, что у тех бежали мурашки по спине. Это была та самая вина Шото Тодороки, что медленно вырывалась наружу все эти семь месяцев спокойствия и мнимого перемирия.       Шото заинтересованно смотрит в изумрудные глаза Мидории, а через секунду рядом с грохотом опускается Бакуго. Плюхается между Шото и Деку, притягивает последнего к себе, властно и демонстративно ерошит тёмные волосы. Скалится на Тодороки, спрашивает, зачем этот олух вообще сюда подсел: — Ты вообще знаешь, что такое личные границы? — Бакуго смотрит на двумордого с явной надменностью и ревностью. — А ты, видимо, нет. Я просто спрашиваю мнение о манге, которую недавно дал почитать Мидории. — Мда. А у меня нет времени читать мангу. У меня вообще нихуя нет времени ни на что… — Бакуго виновато смотрит на Изуку. — Мне пора идти.       Он целует Мидорию — крепко, при всех, прямо перед лицом Шото. После чего смеряет Тодороки подозрительным взглядом: — Забирай свою мангу и катись. Или отсядь подальше. — Каччан, прекрати, — Мидория расстроенно хмурит брови. — Что ты вообще устроил?!       Деку ужасно стыдно за своего парня. Он стал таким со временем. Им друг друга не хватает. Бакуго, видимо, находясь в постоянных командировках, ревнует Изуку к каждому столбу — но почему? Это же беспочвенно! Изуку думает, что они с Шото просто друзья. Тот никогда не подавал ему двусмысленных знаков, всегда держался ровно и по-дружески. Никаких намёков, никаких разговоров о чувствах — просто дружба. В то время как Бакуго видел совсем другую картину: этот долбанный Тодороки подсаживается к Мидории, стоит тому отвернуться, заговаривает с ним, без конца заглядывает ему в глаза. В глаза, в которые так же долго и пристально может смотреть только сам Кацуки — так уж он для себя решил. Кацуки правда ревнует Изуку, и пусть лучше беспочвенно, чем однажды узнать, что тот совершил ошибку. — Встретимся после уроков, Деку, — Кацуки подмигивает Мидории и растворяется в толпе учеников.       А у Мидории остаётся неприятный осадок на сердце. Это неправильно — принадлежать кому-то. Человек никому не принадлежит, он принадлежит только самому себе. Быть чьей-то собственностью — худшее, что может случиться. Мидория считает: люди могут просто дополнять друг друга, но не становиться чьим-то единственным смыслом, не сводить друг друга с ума. Так жить нельзя. — Да уж. Мне кажется, или он правда стал раздражительнее? — Тодороки поднимается со скамейки, машет Деку на прощание. — Извини за доставленные неудобства. Я не хотел, чтобы так вышло — впредь буду держаться подальше, раз уж Кацуки просит… — Да перестань! У него просто крышу сносит иногда. Тодороки, всё нормально, не уходи — перемена ещё не скоро закончится. Давай прогуляемся, мне скучно одному. — Ничего, парень. Ты не одинок. Я рядом. Я не дам тебе скучать, ещё немного… Я не дам тебе скучать. Я просто убью тебя.       Шото мило щурится и улыбается, отгоняя эти спутанные, жестокие мысли. — Конечно, Мидория. Давай пройдёмся.

*

      Шото Тодороки восемнадцать, для него начался второй год обучения в ЮЭЙ. Июнь. Шото популярен, коварен и по-настоящему опасен своей силой. На геройских заданиях он причиняет боль преступникам, утоляя внутренний голод разрушения и чужой боли, — но люди считают это нормальным. Ловить преступников любой ценой у них в порядке вещей. Шото следит в интернете за судьбами остальных Стражей и думает: они по-прежнему несчастны, внутри так же разбиты, как и он. Они тоже это чувствуют. Чувствуют свою вину. — Им тоже больно от своей вины, Шото.       Я знаю… бедные ребята. — Знаешь, что может тебе помочь?..       Нет, прошу… только не это! Но тело Шото давно принадлежит ему не целиком. Тёмная сторона время от времени забирает над ним верх.       Шото пьёт горячий чай, ест горячую собу. Он больше не боится горячих вещей. При Фуюми однажды создал лёд отцовской стороной тела — сестра долго и вопросительно смотрела на него, а Шото ехидно ответил, что ей показалось.       Он не может совладать с собственной агрессией: иногда срывается на ком-то из учеников ЮЭЙ, вступает в бессмысленные споры на повышенных тонах.       А ещё Шото… выглядит другим. Изменился за последние пару месяцев — стал меньше спать, под глазами залегли тёмные круги и небольшие мешки. Лицо сделалось грубее, острее. Былая милота куда-то испарилась. Это видели все — кроме Изуку Мидории. А сам Шото был этим весьма доволен: любуясь своим телом в зеркале, он с удовольствием отмечал, что становится похож на предателя — на того самого, кого хочет убить. — Ты красив.       И ты. Ведь ты — это я. — Шото.       Что? — Ты должен действовать.       Нет… ещё не время! Нет! Шото натягивает футболку на бледное, поцарапанное тело, настойчиво зажимает уши ладонями, будто это способно заглушить этот чёртов шипящий голос, продирающий до дрожи в коленях, — голос, что звучит изнутри. Разве что содрать с себя голову и хорошенько выскрести оттуда весь этот осевший сверху рассудка мусор из мыслей и планов о мести тому, кто их на самом деле не заслуживает, — вот что могло бы помочь. Но Шото слышит собственный истерический смех изнутри. Он знает, чего хочет от него тёмное «Я», но не спешит подчиняться его воле. Боится. По-настоящему боится возвращаться в Обитель истины, куда зовёт подсознание. Нет, ни за что, никогда больше, я туда не вернусь! — Вернись. Это место силы. Место, где ты исполнишь свою месть. Ну же.       Нет, нет, нет. Шото не согласен, а тело предательски уже натягивает штаны, обувает кроссовки, бросает прощальный взгляд в зеркало в прихожей. Нацуо спрашивает, куда братишка собрался на ночь глядя, а младший отвечает — оторваться со школьными друзьями. Что взять с Нацуо — тот сам тусовщик: говорит, что прикроет брата, если что, прощается с ним пятюней и улыбается. Стоит старшему брату скрыться из прихожей, как уголки губ Шото расползаются в безумной ухмылке. Будто бы всё в этой жизни благоволит его мести, приближает её. Шото уверен: никто не замечает его состояния, его психопатии, перепадов настроения. Уверен, что никто не видит, как медленно он проваливается в бездну собственного безумия.       Кладёт руки на руль, давит на газ и едет по длинной дороге межгородского шоссе. В голове — точные координаты, нелепо и случайно переданные когда-то самим Шинсо, ещё когда тот не умел фильтровать собственные мысли. В машине громко играет музыка, но это не мешает вести очередной внутренний диалог с самим собой — в котором он вроде бы против всей этой затеи, но уже едет прямиком к цели: посетить Обитель истины, оставившую такой глубокий, вечно кровоточащий шрам на душе.       Территория заброшена. Какие-то хулиганы уже выбили окна в постах охраны, разрисовали фасад крохотного домика граффити и карикатурным рисунком — восемь стражей, а девятого перечеркнули вовсе, что кольнуло что-то внутри Шото. Территория больше не защищена лучами, скрывающими её от спутниковой слежки. Шото поднимает голову к чёрному, затянутому густыми облаками небу. Не видно ничего: ни звёзд, ни доброго будущего, ни душевного покоя. Тодороки светит фонариком из телефона под ноги, шагая по разросшейся траве. Пахнет здесь почти как дома — пихтой: лес вокруг хвойный. У Шото расширяются зрачки, из глаз снова текут слёзы — резко, без предупреждения, всплывает воспоминание, как он впервые увидел здесь старшего брата, узнал его бирюзовые глаза. На улице тепло — на дворе лето, — но у Тодороки немеют от холода руки: эти воспоминания ломают его. Ломают тело, ломают причуду, ломают сознание. — Смотри, смотри, смотри!       Шото стоит и смотрит на этот ветхий дом — когда-то его тюрьму. Тюрьму особого назначения, где его и остальных подростков намеренно ломали полгода, превращая в чужих кукол ради безумных планов по захвату человечества. Шото падает на колени, закрывает голову руками, срывается. Кричит протяжно от боли, всхлипывает. Голос давит изнутри. — Ты же не слабак! Выпусти свою силу! Ну же! Смотри! Это Обитель истины, это наше место силы! Место, где ты можешь показать свою силу — покажи её, покажи нашу силу!       Шото не понимает, зачем приехал сюда и что должен делать. Это всё его тёмная сторона: она медленно захватывает над ним полный контроль, почти уже завладела им целиком, а сам Тодороки даже не подозревает об этом — думает, что у них с ней всё ещё есть договорённость, компромисс. Воет, хватается за волосы. Лицо кривится в плаче, он поднимает взгляд на дом напротив. — Тебе больно. Сделай больно. Выпусти силу.       Голос уговаривает: уничтожь это место — и твои возможности станут безграничны, тебе станет легче, час мести приблизится. Голос срывается, рот судорожно хватает воздух — нос заложен, дышать почти нечем. Шото поднимается на дрожащих ногах, думает — вот сейчас снова упадёт. Но не падает: отдаёт это слабое тело сильному, властному голосу внутри. Отдаёт себя целиком собственному чувству вины.       Пламя со льдом перемешиваются, разлетаются во все стороны, освещая всю территорию. Шото решительно идёт к зданию, выбивает вход силой льда и заходит внутрь. Бредёт по тёмным коридорам, касается кончиками пальцев белой плитки на стенах — и внутри всё безумно ноет. Сердце рвётся на части от каждой новой всплывающей секунды воспоминаний, запертых внутри так долго, — воспоминаний, причиняющих несоизмеримую боль. Заходит в бывшую столовую, садится на стул за обеденный стол. Штаны мгновенно покрываются слоем пыли и грязи, но это его не останавливает. В темноте его освещает только собственное пламя; он сидит, сцепив пальцы, и смотрит прямо перед собой — туда, где, кажется, сидит Шинсо Хитоши. — Ты понимаешь, что причинил нам боль, Шинсо?       Шото дрожит. Думает: было бы лучше, если бы этот Хитоши тогда убрал кусок тофу с его лица своими пальцами. Неужели он тогда побрезговал? Побрезговал прикоснуться к Шото Тодороки — которого сейчас любит половина ЮЭЙ? От этой мысли непроизвольно дёргается челюсть, глаза снова мокнут.       Я достоин, я достоин, я достоин. Я сделаю тебе больно за это, понял? Я убью тебя. Я убью тебя, Шинсо Хитоши… Заставлю тебя почувствовать всё то, что причиняет боль мне. Я сделаю тебе больно… сделаю тебе больно. — Да! Да! Так держать! Ещё, скажи о своей боли ещё! — Мне ужасно больно!       И Шото крушит всё на своём пути. Ломает столы, стулья. Крошит остатки не вывезенной правительством техники, какие-то бытовые приборы, мебель. Поджигает пустые комнаты, наполняет их огнём — пусть горят так же, как горит сейчас его душа. Замораживает двери бывших комнат, замораживает в себе последние остатки адекватности. Теряет самоконтроль полностью: его больше нет. Не осталось прежнего Шото Тодороки — только вина перед всеми и огромное желание отомстить. От этой метаморфозы даже его глаза светятся иначе — светятся радостью от того, что тёмная сторона наконец свободна. Шото кричит во всё горло, носится по зданию и крушит его дальше. Голод разрушения на сегодня будет утолён сполна — так, как ему и не снилось.       На улице скоро рассвет, небо так и осталось облачным и туманным — по большей части из-за пожара, который парень устроил по неосторожности. Оглядевшись более трезво, он гасит пламя, пожирающее деревья и кустарники.       Давай отомстим Шинсо Хитоши, давай разберёмся с Изуку Мидорией. Я готов. Я сделаю это. Я больше не буду ждать. Этот голод… душит меня, я хочу ещё. Хочу, чтобы кто-то почувствовал мою боль — неужели это так плохо?! Тодороки кричит в небо и скалится, чувствуя, что руки снова чешутся использовать причуду. Интересно, в каких отношениях Шинсо с Изуку были раньше? Друзья? Конечно — этот милый паренёк наверняка был для него лучшим другом. Он такой, блять, милый, вечно лезет со своей поддержкой, вечно пытается отвлечь от плохого. Ох, а я узнал, что этот олух владеет причудой долголетия… Как жаль, что она ему сейчас нисколько не поможет, бедняжка.       Шото безумно смеётся, понимая, что отнимет его жизнь — и даже не пожалеет о потере такой глупой причуды. Садится в машину и уже начинает планировать будущее убийство Изуку Мидории.

*

      После этого случая с Тодороки Шинсо не спал уже два дня. Два дня его раздирает изнутри чужим гневом, и унять это не получается. Он то и дело вспоминает Бакуго, не понимая, с чего тому вообще так реагировать на Шинсо. Хитоши предполагает: наверное, они с Изуку сейчас в ужасных отношениях, постоянно ругаются — раз этот чёртов блондин без конца думает о Хитоши. Кажется, хуже, чем сейчас, уже не будет, да? Хуже не станет, если я заберу у тебя Изуку, Каччан? Хах!       От мыслей Шинсо переходит к делу — объявляет товарищам, что на время отчаливает в Мусутафу забрать кое-что. От этой новости у Даби сносит крышу. Он вскакивает с кресла, нервно подходит к Шинсо, назло выдыхая сигаретный дым ему прямо в лицо: — Ты же сказал, что оставил прошлое, а?!       Тенко подозрительно смотрит на взорвавшегося Тойю, не понимая его реакции. Тога, широко и безумно улыбаясь, коварно потирает руки: — Я знала, знала! Правильно, Хитоши, я в тебя верю, действуй! — Что ты вообще собираешься делать? — недоумённо спрашивает Спиннер. — Просто заберу кое-кого… — Шинсо тянется рукой к шее, но Даби перехватывает её. — Мы едем вместе, и ты, блять, проверишь, что там с Шото, ясно? Или можешь прямо сейчас проверить?       Шинсо пытается — но ничего не выходит. Внутри у него что-то обрывается: он не может достучаться до сознания Шото, и это неспроста. Неспроста он не чувствует его эмоций. Это настораживает. Да уж. — Не могу… Тогда собирайся. Завтра вечером уже будем на месте.       Тойя, докурив, расхаживает кругами, признаётся остальным, что в полном ахуе от того, как Хитоши вдруг ни с того ни с сего переобулся. Химико смеётся, подкидывая Тойе новую пищу для размышлений о поведении Шинсо. Тога давно замечала, что с парнем что-то не так, что его постоянно что-то гложет, — это было видно в его поведении, как бы он ни прятался за маской трудоголика, с головой уходя в общее дело. Тога говорит: Шинсо давно этого хотел. Даби явно зол.       Придурок. То есть узнать, что там с Шото, — нихуя, а как лететь к своему долбанному дружку — сразу пожалуйста… Ну и ладно, твоё дело. Только если с Шото что-то случится, сам будешь разбираться. Это будет твоя вина, если мы приедем слишком поздно. Так, стоп. Поздно — это вообще как? Никаких «поздно»! Всё в порядке. Я уверен, там всё в порядке. Тогда вопрос… почему Шинсо не смог почувствовать его состояние на расстоянии? Ох, чую какой-то подвох. Надеюсь, это просто палёная текила — и не более.       Пока Шинсо сидел в ожидании Даби, убивая время за какой-то книгой, сердце его вдруг пронзило невыносимой болью. Настолько сильной, что пришлось встать с дивана и походить кругами, делая дыхательные упражнения. Боль еле улеглась. Почему-то Шинсо было очень больно: он тяжело дышал, его резко начало лихорадить. Что со мной? Его повело в сторону настолько, что он упал, пока шёл к зеркалу. Из отражения на него смотрели два переливающихся глаза разных цветов — серый и голубой, — а под ними лежали тёмные тени.       Тодороки?.. Ты что… думаешь обо мне? Ты думаешь обо мне?.. Почему? Дрожащая ладонь вцепилась в грудь. Даби спустился по лестнице в уличной одежде, позвал парня к выходу — и, увидев, что Хитоши сидит на ковре, весь перекошенный, уставившись в зеркало шкафа, подошёл и помог подняться. — Что с тобой? — Даби заволновался, глядя на его лицо, полное растерянности. — Всё в порядке, — благодаря Тодороки в мыслях, Шинсо поднялся на ноги и медленно двинулся к выходу.       Глаза вернулись к обычному цвету, Тойя ничего не сказал по поводу его радужек — а значит, пока удаётся избежать вороха вопросов, на которые у самого Шинсо ещё нет ответов. Почувствовав волнение товарища за себя, он немного успокоился. Они поехали в аэропорт, где Шинсо вежливо попросил предоставить частный самолёт, который как можно скорее доставит их в Японию. Оказавшись на борту, поднявшись в небо, Шинсо с интересом разглядывал капсулу «Evo-1», которую сам преобразовал из ампул незадолго до этого. Смотрел на эту красную таблетку, будто заранее понимая, что она ему пригодится, — всё внутри подсказывало эту необходимость. Так это обычно и работает у людей с обострённой интуицией: просто загорается лампочка с мыслью. И мысль была одна: возьми с собой этот чёртов препарат, просто на всякий случай. Шинсо надеялся, что не пригодится.       Да с чего бы пригодился? Почему? Кому?.. Неужели Тодороки? Я не буду это пить. Заглядевшись в иллюминатор, он снова почувствовал, как сжимается сердце. Что за странная боль?.. Хитоши с подозрением пытался её заглушить, лишь бы не паниковать. Даби почти сразу отключился — даже поговорить не вышло. Шинсо сидел рядом с Тоей и думал, что это по-своему мило: даже спустя год тот всё ещё беспокоится за Шото.       Хотя, если признаться самому себе честно, — поведение Тодороки на спортивном фестивале задело и самого Шинсо. Но… Он не мог сойти с ума так быстро, у него не было причин.       Вот только главной причиной безумия Шото Тодороки был непосредственно сам Хитоши Шинсо — тот, кто вернул ему память и вместе с ней это неудержимое, рвущее на части едва сформировавшееся сознание, ощущение грехов собственного прошлого.