Омут тихих дней

      После того как Шото учинил погром на территории бывшей злодейской базы, известной как Обитель истины, это зафиксировали датчики охранной системы, оставленные полицией там ещё несколько месяцев назад. Власти не стали сносить постройку, оставив её на всякий случай — как запасной бункер, — и даже не выставили там охранный пост: кому вообще нужна эта рухлядь посреди леса? Просто поставили датчики движения, которые и зафиксировали странную активность.       На следующий день туда приехал дежурный герой — и, мягко говоря, оторопел от увиденного. Сразу же сообщил о находке в полицейский участок, и по счастливому стечению обстоятельств эта информация быстро дошла до Наомасы Цукаучи, теперь занимавшего одну из главных должностей во всём полицейском управлении Японии. Он как раз приехал накануне из Токио повидаться с семьёй и заглянул в участок поздороваться со старыми коллегами. Герой, отправленный на территорию Обители истины разведчиком, поделился с ним новостью. Постройка почти полностью разрушена изнутри, вход обгорел дотла, как и ближайшие ели с кустарниками, а всё вокруг, как ни странно, покрыто инеем. Наомаса не стал сразу поднимать панику, но приметы слишком уж напоминали преступления, которые       Шото совершал ещё будучи Стражем. Полицейский позвонил Старателю и поинтересовался поведением Шото в последние дни.

— Вроде в порядке, — ответил Энджи Тодороки.

      А уже после разговора Фуюми сказала отцу, что Шото почему-то создал лёд именно левой стороной тела. Нацуо добавил: вчера братишка уезжал потусить на ночь, а сегодня уже сидел за школьной партой — правда, предварительно смыв с себя запах палёной хвои и все следы небольшого ночного хулиганства. Сидел, смотрел в окно, совсем не слушая учителей. Шото Тодороки был как будто сам не свой. Не в себе — и в то же время странно спокоен. Чувство собственной вины полностью завладело им, сдерживать поток лютой ненависти уже не хватало сил. Он был перевозбуждён мыслями о скорой мести. На уроках вместо учёбы переписывался с Мидорией. 11:03 Шото: Привет, Мидория, чем занят вечером? 11:04 Изуку: Привет, Шото… Я опять один. Есть предложения? С удовольствием выслушаю.       Учитель с презрением посмотрел на то, как Тодороки переписывается прямо перед его недовольным взором. Шото исподлобья высокомерно глянул на учителя и улыбнулся: — Мне нужно выйти, отец пишет. Старатель, вы ведь понимаете, писать просто так не будет, — Шото поднялся, взял рюкзак и помахал одноклассникам, прежде чем выйти из класса. — Шото… Я буду говорить с директором, твоё поведение ну просто никуда не…       Но Шото уже не слышал. Он довольный шёл по коридору. Сердце болело. Ненависть росла. Ненависть к Шинсо, ненависть к Изуку. Шото чувствовал, как полыхают жаром щёки от предвкушения скорого свершения его плана. 11:10 Шото: В Лемо будет кулинарное шоу, поехали? 11:11 Изуку: В Лемо?.. Ехать далековато. На чём поедем? 11:11 Шото: Я повезу, мне же подарили машину на совершеннолетие, забыл? 11:13 Изуку: Вечером шоу и ночью домой? 11:14 Шото: Ну, хочешь, прогуляем один день, посмотрим на Лемо, ты там был? Вроде как традиционный город, я бы погулял там.       И Изуку соглашается. Соглашается на любое предложение друзей, чтобы вытащить себя из этой тягомотины ссор с Кацуки. Потому что Кацуки не может быть так близко, как хотелось бы. Потому что тот уже однажды выбрал своё будущее — стать обладателем силы «Один-За-Всех», путь истинного героя, защищающего всех. А Мидория Изуку теперь сидит в свои выходные один, ощущая пустоту на душе. Сидит и планирует каждую их встречу, ждёт с нетерпением. А иногда друзья всё-таки вытаскивают его из тяжёлых мыслей — просто побродить, погулять, поговорить по душам. Просто отвлечься.       Изуку был очень счастлив, что уже почти полгода Шото — его близкий друг. Изуку думает, что знает о Тодороки всё, а Тодороки мечтает убить его как можно скорее, чтобы призвать Шинсо. Потому что Тодороки твёрдо уверен, судя по переданным ему когда-то знаниям, — Шинсо с Изуку связаны чем-то более сильным, чем просто прошлое. Шото знает: Шинсо способен ощущать чужие чувства. Только не понимает, почему тот до сих пор не прилетел сюда из-за его горячей ненависти. И если Шинсо мало одной лишь ненависти Шото, парень даст ему то, что заденет самые тонкие струнки его души, — просто причинит вред Изуку Мидории. Никакой ты мне не друг, ясно? У меня нет друзей. У меня нет ничего, кроме мечты убить Шинсо Хитоши.       Голоса заглушают все звуки этого мира. Шото Тодороки стоит, облокотившись о подоконник, и смотрит на школьный двор ЮЭЙ. Смотрит, как после звонка ученики разбредаются в разные стороны, ищут друзей, деловито идут по своим делам, открывают ланчбоксы или бегут в столовую. Стоит на третьем этаже и следит из окна за всеми внизу. Там он видит знакомую голову с копной тёмно-зелёных непослушных волос. Внутри тепло и тревожно одновременно. Считай свои минуты, Изуку. Я собираюсь убить тебя. Я собираюсь убить Шинсо, но перед этим он познает боль потери и… вины — за то, что не сберёг того, кто так дорог ему. Ведь я знаю, насколько этот кусок зелёного цвета дорог тебе!       Старатель днём позвонил в школу узнать, как его сын себя чувствует и ведёт. Однозначного ответа никто дать не смог: кто-то говорил, что Шото ведёт себя как примерный ученик, а кто-то сразу заводился, рассказывая, каким наглым тот стал в последнее время. Такой разброс мнений заставил Энджи напрячься и задуматься. Он поблагодарил учителей за ответы и стал думать, что делать дальше. Решил установить жучок слежения на машину Шото, когда тот в следующий раз заявится домой. Обсудил это с Цукауци и, заручившись его поддержкой, приобрёл нужное устройство. После этого отправился на работу, но не с головой ушёл в неё — оставил в себе достаточно внимания, чтобы успеть увидеться с сыном, когда тот приедет навестить семью в следующий раз. Старатель попросил полицейских лично сообщить ему, если на территории бывшей Обители истины снова сработает сигнализация: съездит на разведку сам, лишним точно не будет.

*

      Бакуго был крайне недоволен, узнав, что Мидория уже согласился на вечер с Шото. — Деку, меня же освободили от миссии! Почему ты не можешь отменить свою долбанную встречу? Пойдём лучше со мной! — рука Кацуки крепко прижалась к тёплому боку Мидории под футболкой — они сидели в комнате общежития Бакуго.       Блондин потянулся к парню с поцелуем, но Мидория увернулся: — Прости, Каччан, но я уже пообещал. Я не могу отменить, мы уже купили билеты, Тодороки наверняка уже собирается… Через час мы поедем. — Тц, — цокнул Бакуго и грозно посмотрел на Изуку. — Сначала попробуй выбраться!       Бакуго зажал его в тисках своих грубых объятий. Изуку пытался выбраться, но даже спустя год тренировок к ЮЭЙ для поддержания формы, всё ещё сильно уступал Бакуго в физическом плане. Сил просто не хватило. — Каччан, перестань… Он целовал Деку, который пытался выбраться из его объятий. — Хватит…       Деку было одновременно и приятно и мерзко. Бакуго навалился сверху, вдавливая предплечья Изуку в постель, лишая его возможности сопротивляться. Горячий, шершавый язык полз по шее Мидории, который то ли дело пытался опустить голову, чтобы это прекратилось. — Каччан! — Деку, — блондин заткнул его поцелуем.       Изуку выждал момент: когда хватка чуть ослабла, резко вырвал руку и упёрся ею в чужую грудь. Прервав долгий поцелуй, от которого стало стыдно и досадно, произнёс дрожащими губами: — Какого чёрта ты творишь, Кацуки? Я ухожу. — Бросаешь меня одного, когда у меня освободилось окно? Мда уж, спасибо, Деку, я это запомню, — Бакуго в конце концов слез с Мидории, сел рядом, обиженно наблюдая, как тот собирается. — Ты… ты не понимаешь. — Ты подозрительно много времени проводишь с Тодороки. У вас точно ничего нет?       Блять. Я так больше не могу. Ревность меня доконала… Это просто переходит все границы. Мидория смотрит на Бакуго разочарованно. Ему больно, что тот думает о нём так плохо, сомневается в нём, будто Изуку принадлежит ему одному. Будто может делать только то, что нравится Бакуго, гулять только с теми, с кем Бакуго разрешит. Это просто невозможно. Бакуго никогда не понять, что всё это — лишь следствие его собственного отсутствия в личной жизни Изуку. Что все эти новые знакомства, встречи, вылазки нужны лишь для того, чтобы не тронуться от одиночества, пока Каччан в очередной раз пропадает геройствовать. Бакуго не знает, как страдает Изуку неделями, лишённый возможности обнять самого близкого для себя человека. Изуку иногда плачет, думая о том, как они будут жить дальше. — Ты ужасен, — Мидория не может простить такого обвинения.       Жалкого и глупого. Бессмысленного и беспощадного. Изуку уходит, громко хлопнув дверью, — чтобы показать всё недовольство, осевшее на дне души. А Кацуки, оставшись один, думает: что он сказал не так? Сидит и надеется — лишь бы Изуку правда не изменял ему с этим Тодороки. Лишь бы не топил недостаток их совместной жизни в ком-то другом. Лишь бы не уходил, не оставлял. Бакуго любит Изуку, Изуку любит Бакуго — но с каждым месяцем им становится всё труднее.

*

      Странная тревога поселяется в сердце Мидории, когда Шото сворачивает с шоссе на узкую, а затем и вовсе земляную дорогу, ведущую в тёмные заросли хвойного леса. Изуку сидит на переднем сиденье рядом с Шото, тянется открыть навигатор в телефоне, но Тодороки говорит, что это бесполезно. — Что значит бесполезно? — Изуку не понимает.       Что это было — страх? Впервые за всё время их общения с этим странноватым Тодороки? Изуку всматривается в темноту впереди, теряясь в догадках, что вообще происходит. — Куда мы вообще едем? — Убей его.       Убью. — Мидория, прежде чем я отвечу правду, расскажи мне о Шинсо Хитоши, — Шото расплывается в улыбке, которая пугает Деку.       Вот так, внезапно, без разминки и предисловий. Шото сразу идёт в наступление. Ну расскажи, ну расскажи же мне! Я хочу узнать о нём всё! Хочу знать, чем ещё смогу его задеть — помимо тебя! — Что?.. Шинсо?.. — Мидория опускает голову. — Шото, нам лучше вернуться.       Мидория понимает, что его трясёт от страха. Ведь Шото Тодороки, сидящий за рулём в этой машине, в этом тёмном одиноком лесу, с этой безумной ухмылкой и горящими злостью глазами, пугает до чёртиков. Он уже жалеет, что согласился, не понимает, как вообще до этого дошло. Буквально пять минут назад они ехали по трассе, Изуку проходил какой-то дурацкий тест в телефоне, и оба надрывались со смеху, — а теперь Тодороки говорит совершенно другим тоном, спрашивает о том, о чём между ними никогда не заходило разговора. В голове тут же всплывают все эти сплетни о состоянии Шото — что он до сих пор не в себе и, похоже, останется таким навсегда, а спортивный фестиваль тому прямое доказательство. — Мы едем туда, где ты поможешь мне исполнить мою давнюю мечту.       Изуку думает: может, Шото и правда всё это время что-то к нему испытывал? Но зачем тогда везти его в тёмный лес? — Что ты хочешь от меня? — Мидория сжимает дрожащие колени руками до лёгкой боли. — Расскажи мне, блять, о Шинсо Хитоши! Расскажи всё! Хочу, чтобы ты думал только о нём и рассказал мне о нём всё! — Шото, что случилось, почему ты так изменился?.. — Убей его. Я убью тебя! Я сделаю это сам!       Шото вздрагивает, вцепляется в руль обеими руками, сбрасывает скорость, чтобы ненароком не попасть в аварию. Едет плавно, медленно. Всё его естество противится самому себе — это просыпаются отголоски прежней адекватности. Настоящий Тодороки заперт где-то внутри — тот, кто хочет просто жить, просто отпустить эту разрывающую нутро вину. Он едет по дороге и вспоминает: когда-то, где-то здесь, он заморозил человека насмерть. Что Сошио просто сломал этого человека и заставил его — вместе с Куроиро Шихаем — прятать ледяные остатки тела в лесу. Тогда Шото до мяса сжёг подушечки пальцев и часть ладони: лёд примёрз и содрался вместе с кожей, пока он копал этими израненными руками сырую землю, закапывая туда обледеневшие останки. Детали он не помнит и не хочет вспоминать — само это воспоминание заставляет всхлипнуть от внутренней боли и стиснуть зубы.       Мидория смотрел на него в полном непонимании, молчал, окончательно убеждаясь: Шото Тодороки точно не в порядке. Блять. Что теперь делать? Что теперь будет?.. Мидории было страшно. Может быть… это правда ему поможет? — Шинсо Хитоши был моим лучшим другом… — начал рассказ Изуку.       Шото нервно хмыкнул, прежде чем сосредоточиться на его словах. Оторвал взгляд от и без того чёрной дороги, где ничего не было видно, и уставился на Изуку — ужасно напуганного этим внезапно проявившимся, настоящим Шото. — Продолжай, Мидория… Ещё… — Лучше смотри на дорогу, — Деку сглотнул, когда машину подбросило на кочке. — Продолжай!       Мидории пришлось продолжить рассказ о Хитоши — пришлось вспомнить его, тем самым невольно потревожив и самого Шинсо, который в этот момент уже приближался на самолёте к префектуре Сидзуока, где находился Мусутафу и скрытая долгое время от всех Обитель истины.

*

      Уже второй день, как Хитоши не может заснуть. Сначала это была гнетущая ненависть и отвращение к себе, а теперь Изуку словно взывает к нему лично. Глаза так и норовят стать изумрудными, и почему-то сами собой слезятся. Какая-то тревога и острое чувство привязанности поселились в сердце Шинсо. Я заберу тебя. Я схожу с ума без тебя. Прошу, вернись ко мне, стань снова моим. Я хочу, чтобы ты был моим… Мы должны были быть вместе, мы должны были! Мы будем вместе…       Пока Тодороки, боясь сделать что-то по-настоящему страшное, выталкивал Мидорию из машины и вёл его в тёмные, обгоревшие и обледеневшие остатки Обители истины, Изуку всей душой молился, чтобы Шинсо его услышал. Думал только о нём — когда вспоминал, когда рассказывал этому обезумевшему Шото, когда мысленно звал на помощь. Вспоминал и Бакуго, который был категорически против этой поездки, — и жалел, что вообще согласился. Я такой идиот. Я променял тебя на Шото — почему я это сделал? Хах, надеюсь, я не умру… будет неловко. Будет стыдно перед тобой, Каччан. Но это всё как-то связано с Хитоши, да? Тодороки притащил меня сюда ради рассказов о тебе, Хитоши. Блять, разберитесь между собой сами. Не впутывайте меня в свои разборки!

*

      Шинсо в это время нервно ловит импульсы чужого отчаяния и зов Изуку. Точно что-то неладное. Пока они летят над Японией, Шинсо до последнего надеется, что сядут они в Мусутафу — ведь Изуку по логике сейчас должен быть в ЮЭЙ. Только вот… Шинсо смотрит на карту, глаза его вспыхивают розовым, и он снова начинает всё чувствовать. Всё и всех. Направляет внимание исключительно на Изуку, вглядывается в электронную карту на планшете. Брови рефлекторно хмурятся, губы приоткрываются. Он кусает губу. Приближает точку на карте, двигает так, как подсказывает ему местоположение Мидории. И чем ближе, тем страшнее становится. Точка — в лесу. Хитоши вздрагивает. Какого чёрта?.. Почему? Не может быть. Что там, блять, происходит?       Дыхание сбивается: он видит ауру Мидории в лесном массиве префектуры Сидзуока. Там, куда его однажды привезли насильно. Там, где совершили ужасное преступление над девятью детьми — Стражами. Изуку Мидория оказался в Обители истины, а по спине Шинсо стекает ледяной пот. Что?.. Этого не может быть… Кто же… Кто же там ещё?! Он напрягается до предела, пытаясь разглядеть в этом месте ещё людей, кого угодно. В голову лезут десятки теорий — в одной из них Шинсо видит настоящую причину, но не признаёт её. Съёживается от страха. Чем ближе они подлетают, тем сильнее чувствуется зов Мидории.       А Шото где? Шото он не видит. Потому что Шото больше нет — есть только его тёмная сторона, захватившая разум несчастного подростка. От Тодороки осталось лишь гнетущее чувство вины, не дающее ему жить нормально. Шото завёл Изуку в свою бывшую комнату, зажёг по углам огненные столбы, чтобы хоть немного осветить помещение и видеть лицо Мидории. Разговорами он не насытился. — А ты недоговариваешь, да? — Тодороки сразу понял: судя по тому нежному тону, каким Изуку обо всём этом рассказывал, дружбой там и не пахло.       Невероятная злость окутала его разум, плотным туманом заволокла ярость. Шото стиснул зубы и закричал, что Мидория поплатится за то, что просто дорог этому ёбаному Шинсо Хитоши. — Я ненавижу его! Ясно тебе?! Он бросил нас… Он бросил нас! Я ненавижу его! Он бросил нас! Он бросил меня…       Мидория почувствовал себя преданным — будто оказался на месте Кацуки несколькими часами раньше. Единственной моей ошибкой было довериться тебе, Тодороки. Я видел в тебе успешного, приятного человека. Думал, ты хороший. Таким ты был в моих глазах. Почему люди так редко успевают разглядеть предателя среди своего окружения — и понимают это, только когда уже сидят с ножом в спине, оплакивая утраченное доверие ко всем сразу? Почему так?       На борту самолёта Шинсо вдруг стало настолько плохо, что его затрясло. Ему казалось, будто он слышит голос Изуку прямо в голове. Убеждал себя, что просто слишком сильно скучает, что это всё — игра воображения. Что вот сейчас он приедет, увидит Мидорию — и всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Только бы, блять, так.       Кацуки позвонил Мидории спросить, как прошло шоу, но тот не брал трубку — телефон остался в рюкзаке, в машине. А здесь, в разрушенном доме, никто не слышал зова Мидории — когда Шото уронил его на пол, опустился рядом на одно колено и, схватив за волосы, заставил смотреть себе в лицо, горящее ненавистью.       Шото держал себя в руках сознательно: хотел растянуть эту пытку подольше, чтобы Шинсо успел добраться и вмешаться. Хотел делать это медленно — ему нравилось слышать чужие тяжёлые вздохи, захлёбывающиеся слёзы, мольбы остановиться. Безумие окрашивало его взгляд в багровый. — Я виноват за это дерьмо, о да, я чувствую вину. Чувствую вину за содеянное. Смотрю в твои зелёные глаза, из которых текут слёзы, смотрю на эти мягкие тонкие губы, из которых сыплются мольбы о пощаде, смотрю на эти веснушки — и мне плохо, блять! Потому что бить хочется не тебя, а его! — У Шинсо такой конченый вкус, — фыркает Шото, кусая губу и в очередной раз представляя, как было бы прекрасно, в какой-нибудь другой вселенной, оказаться на месте Мидории — чтобы Шинсо сходил с ума не по этой смазливой мордашке, а по его собственному лицу, изуродованному ожогом, с этими разными глазами, с этими вечно растрёпанными волосами.       Шото так задумался о Хитоши, что с нечеловеческой силой сжал челюсть Мидории. Смотрел в его зелёные глаза, блестящие от настоящего огня, зажжённого в комнате. И вдруг перехватило дыхание — в зрачках Изуку он увидел знакомый силуэт. Тодороки резко разжал хватку, обернулся, готовый метнуть ледяную пику в Шинсо, которого, как ему показалось, только что увидел. Лицо исказилось враждебным оскалом, он обшарил взглядом всю комнату, но они с Изуку были здесь одни.       Ему просто почудилось. Будто здесь только что стоял Хитоши, одетый в лёгкую летнюю одежду, а на лице у него застыло непривычно грустное выражение. Шото пытается вспомнить, видел ли он когда-нибудь Шинсо таким подавленным. Перебирает обрывки памяти — и понимает, что да. Ещё в Обители истины, когда воспоминания Хитоши пробудились, и за это всех их усыпили, а потом целый месяц пичкали транквилизаторами, превращая в живых овощей. Тодороки почувствовал, как слёзы снова стекают к подбородку и капают на пол. Из этого воспоминания о прошлом ужасе его вырвали только всхлипы Мидории.       Нет. Это только показалось Тодороки — они здесь с Изуку вдвоём. Только тень Тодороки, полная вины и жажды мести, и Изуку — рождённый, кажется, лишь затем, чтобы стать приманкой для исполнения этой великой цели: убийства Шинсо.       Шото расплывается в широкой безумной улыбке, хохочет во всё горло, не щадя голосовых связок, — и с новым приливом сил от одних только воспоминаний об облике Хитоши бросается на Изуку, начиная пинать его яростнее прежнего. Парень пытается сопротивляться: отползает, закрывается руками, чтобы Шото не попал по лицу, — но тот попадает. Везде. Беспощадный, вне себя, неконтролируемый, грубый — просто бьёт Мидорию снова и снова, заставляя того молиться на сверхчутьё Шинсо: услышь, приди, разберись со своим свихнувшимся приятелем. — Хватит, Шото! Опомнись! — Мидория всё ещё пытается достучаться до того, кого когда-то считал другом.       Тодороки не слышит: голос Мидории тонет в воздухе, не долетая до его ушей, — Шото слышит только глухое шипение в собственной голове. Чувствует, как из носа Изуку течёт кровь, попадает ему на руку, — и впервые за всё это время отвлекается. Снова садится на корточки у лица Изуку, размазывает эту кровь по избитому лицу Деку. Там всё смешалось: слёзы с кровью, сопли с пылью. Мидория вот-вот потеряет сознание, а Шинсо почему-то всё не приходит. Шото сидит над свернувшимся в клубок телом и думает: почему же Шинсо бросил его? Почему не приходит? И что теперь? — Ждём. Ждём ещё. Я буду ждать, пока этот урод не появится. Буду ждать, пока Шинсо не придёт сюда, преисполненный ярости. Жду его, чтобы убить. — Я жду тебя, Шинсо Хитоши.