Омут тихих дней

      Шото притащил стул из складского помещения, сел на него, слегка ссутулившись, — и обратил всё внимание только на тело перед собой. Впереди валялся избитый, но всё ещё не потерявший сознание Мидория, от которого время от времени доносился слабый скулёж непрекращающегося плача. — Как ты не понимаешь? Он оставил нас. Ушёл один. Ушёл, когда пробудились воспоминания. Ушёл и сейчас — когда был всем нам так нужен! Мы все нуждались в его помощи! Он получил, блять, нечеловеческие силы, он один, блять, особенный, он один, блять, победитель! А мы?! А как же мы?..       Шото тоже ревел, пряча лицо в ладонях — на них была размазана кровь и грязь Мидории. Эта мысль заставила его улыбнуться — потому что опять оно. — Ты наслаждаешься мной, Шото?       Он уже не понимал, больно ли ему, или это давно переросло в ненормальную эйфорию — от гнетущего чувства вины во всём этом странном исполнении мести. То плакал, то широко скалился, обнажая зубы, стучащие друг о друга от нервной дрожи, то по сто раз повторял одно и то же: больше всех виновен, конечно же, Шинсо Хитоши, и парень до одури грезит убить его за это предательство.       Шото глянул на настенные часы, покрытые толстым слоем пыли; цифр на них не было, электричество к этому зданию давно было перекрыто, и снова закатил истерику — задыхаясь от оглушающего смеха, падая со стула, яростно долбя кулаками по полу. Это же Обитель истины! Время здесь давно остановилось! Его здесь нет! Я вне времени! Ха-ха-ха!       Ещё немного неадекватного смеха — и парень смотрит на наручные часы: уже четвёртый час утра. Поднимается, разминает корпус, покрутив плечами, выпрямляется и выходит из комнаты, мельком окидывая взглядом Мидорию, от которого уже не доносится ни звука, — тот явно в отключке. Выглядывает за дверь в надежде, что вот-вот из-за угла покажется Шинсо. Но никто не приходит. Шото снова захлёстывает злобой. Идёт к машине, открывает багажник, достаёт плотную верёвку, что давно лежит там на всякий случай, и возвращается к Изуку — тот приходит в себя, стоит только Шото начать связывать ему руки за спиной. — Я думал, мы друзья, — Мидория в силах приоткрыть только одно веко, второе заплыло тёмным фингалом.       Надорванный от криков голос почти сразу растворяется эхом — тихий, но слышный отовсюду. Губы дрожат, кровоточат. Разбиты — так же, как разбит внутри сам Шото Тодороки. То немногое подлинное и доброе, что ещё живо в нём, невольно касается лица Мидории указательным пальцем. Изуку закрывает глаз, надеясь, что агрессия немного отпустила Шото, — но получает сильную пощёчину, от которой голова резко поворачивается, а тело снова заходится в дрожи от боли. Мидория молится, чтобы Шинсо успел прийти к нему. — Никакие мы не друзья, — Тодороки рычит у самого уха Мидории, обжигая его дыханием, разогретым внутренней яростью.       Сжимает чужие запястья так сильно, что у пленника снова вырывается протяжный вой, пока Тодороки привязывает верёвку к тяжёлой металлической двери: Изуку не вырвется. Ты останешься здесь. Я должен отвести от себя подозрения — появиться в ЮЭЙ... Я буду ждать долбанного Хитоши. Он должен приехать. Блять! Он должен спасти тебя — или, может, ему уже похуй на тебя? Уже разлюбил? Наверное, уже не любит, да? Ты же с ебучим Бакуго вместе. За что ему тебя любить — за то, что ты стал встречаться с самым популярным героем и учеником ЮЭЙ, пока мы загибались от боли? Пока из нас делали живых, бесчувственных марионеток? Ты не знаешь, через что мы прошли! Мы все! А счастлив сейчас только Хитоши... Вот же сука...       Перед уходом вбивает крепкий, горячий кулак прямо в район солнечного сплетения. Мидория вскрикивает, изо рта стекает слюна, глаза рефлекторно жмурятся. — Тодо-ро-ки... — сквозь слёзы тянет еле слышный голос с придыханием. — Что?       Скажи хоть слово, и я убью тебя. Ты бесишь меня. Ты жалок. Ты уродлив. Ты несовершенен. Чем я хуже тебя в его глазах?.. Но Мидория ничего не говорит. После помутнения в глазах просто отключается.       Шото Тодороки уезжает обратно в Мусутафу. В машине стирает с лица и рук следы чужой крови, переодевается в школьную форму, достаёт из бардачка консилер — не хочет сегодня выглядеть настолько измождённым, ведь не спал уже почти полтора суток. Смотрясь в зеркало, машинально расплывается в улыбке. Мы с тобой так похожи, Шинсо... Теперь я так похож на тебя, да? Тоже поехавший мудак. Смотри, какие у меня прекрасные круги под глазами... почти как у тебя... Но у тебя лучше. — Ты прекрасен.       Ведь я — это ты. Это мы.       Тодороки никогда не перестанет нервно хихикать после этой фразы. Каждый раз.

*

      Машина уже подъезжает к ЮЭЙ, Тодороки приводит дыхание и мысли в относительный порядок. Смотрит на часы: 6:39. Шото успевает даже вернуться в свой корпус и сделать вид, что сам только что проснулся. Так и делает. Об алиби и рассказе, где он был и как провёл время, вообще не переживает — это всё неинтересно. Чистое безумие охватило его разум, плевать на всё, главное — как-то провести несколько часов в ЮЭЙ, побыть у всех на виду, а потом — обратно, страдать от ожидания скорой встречи. Надеяться, что Шинсо появится сегодня, что всё-таки не бросит своего дорогого друга из прошлого. Парень уверенной походкой идёт по узкой дороге среди цветущих деревьев, заходит в корпус общежития тихо и спокойно. Нет, не так: буря и штиль в одном лице — таков сейчас Шото Тодороки. Совсем не волнуется, но всё же прячет разбитые костяшки пальцев в карманах серого школьного пиджака. Идёт в свою комнату по пустому коридору — никто ещё не встал, одноклассники, очевидно, лениво валяются в тёплых постелях. Шото понимает, что тоже устал не спать второй день, но... ещё немного, и его мечта сбудется.       Изуку, я не собираюсь долго держать тебя там, мотаться туда-сюда, изощрённо пытать день за днём... Мне это ни к чему. Просто сделаю всё за один раз. Пытки меня не интересуют, я просто хочу, чтобы тебе было больно, потому что твоя боль касается и Шинсо тоже. А этот эгоист так и не заявился. Ну да, из Америки долго лететь. Интересно, когда я вернусь обратно... будет ли он там меня ждать? Тодороки только на это и рассчитывает. Только об этом и мечтает. Даже если Хитоши и спасёт своего дорогого дружка, главное — встреча с ним. Встреча и убийство. Шото не будет колебаться. Сбрасывает учебники со стола в школьный рюкзак и перед выходом из комнаты не может удержаться от того, чтобы не заглянуть в зеркало. — Размытый. Ты размытый. Почему? Из-за меня, да? Из-за своей вины?       Понятия не имею... Лицо постоянно расплывается... Голова болит. И где-то внутри груди тоже болит. Тодороки выходит на кухню, наливает себе кружку кофе, здоровается с одноклассниками, на ходу придумывая рассказ о вчерашнем вечере на кулинарном шоу. — Фотографии? Я не снимал, у Мидории вроде должны остаться, перешлю тебе, как он скинет, — без тени волнения спокойно отвечает Шото.       После пары уроков усталость снова даёт о себе знать. И сверху, вишенкой на торте, — чувство лютой неудовлетворённости. Вроде бы всё хорошо: никто вообще не обращает на Шото внимания, не отпускает идиотских шуток, как это иногда бывало. Никто не шепчется за спиной. Никто. Всё тихо и как-то... спокойно? Это удивляет парня, но и наводит на сомнения. Что с ними? Они, бля, реально думают, что я не знал, о чём они болтали раньше? А теперь все как один заткнулись? Что за приколы?       На одной из перемен к Шото подбегает взъерошенный Бакуго, хватает его за плечи, впиваясь пальцами, слегка искрящимися от нахлынувшей злости. — Где Изуку, двумордый ты придурок? — блондин готов взорвать всё вокруг прямо сейчас, посреди школьного коридора, при всех, уже собравшихся поглазеть на очередную разборку.       А, Изуку?.. Связанный и избитый мной в яростной агонии лежит на ледяном кафельном полу — там же, где когда-то валялся и я, в Обители истины. Координаты дать? Стоп, только не смейся, не смей заржать! Шото отворачивается от этих красных диких глаз, отвечает, что понятия не имеет, подавляя желание улыбнуться, а после и вовсе расплыться в безумном оскале. — Вы вчера куда-то поехали. Где вы были, что делали, когда разошлись, где Деку, мать твою, ты должен знать! — Эй, Бакуго! — красноволосый одноклассник Кацуки силой оттаскивает разъярённого парня от Тодороки. — Хватит к людям приставать! И не при всех же!       Друг извиняется, говорит, что ему жаль за поведение Бакуго, а блондин всё скалится и рычит. Осторожно, злая собака. Одного больного полудурка на другого променял — отменный у тебя вкус, Изуку. — Мы разошлись ещё вечером, были на другом берегу. Он уехал на метро, я не знаю, где он сейчас.       После этих слов Тодороки предпочитает снова раствориться в глазеющей толпе. Лишнее внимание и подслушивание ради новых сплетен ему совсем не нужны. Хотя, если пустят слух, что самому популярному ученику ЮЭЙ изменили с Шото, это, наверное, стало бы сенсационным скандалом.       Да, девочки бы с ума сошли от зависти... Но... меня не интересует никто. Ни девочки. Ни мальчики. Ни Изуку Мидория с его ебанутым лицом и вкусом на парней. Ни Шинсо Хитоши. Нет! Он меня не интересует! — Но он же красивый?       В каком месте? — И ты так сильно хотел стать похожим на него... что даже переиграл свою судьбу в этот трагичный сценарий...       Шото останавливается на полпути по школьному коридору, отходит к окну, делает вид, что заинтересованно в него смотрит. Что?.. Нет... — Это всё я. Твоё чувство вины... Это всё мы. И тебе нравится Шинсо Хитоши, потому что ты помнишь, как он смотрел на тебя в Обители истины. Помнишь его поддержку. Ты видел в нём своего спасителя, невербально, на подсознательном уровне пытался подавать ему знаки — и что-то получал в ответ... А помнишь, он должен был передать тебе книгу с зашифрованным посланием, но Сошио добрался до него раньше?.. Помнишь. А ещё помнишь то чувство вины — за то, что не смог помочь Инасе. Не смог помочь никому и ничем. А ещё то, что убивал людей... Представь, сколько людей ты убил, вспомни лица тех, кого видел лично?       Тодороки зажимает уши, распахивает глаза до предела, ресницы нервно вздрагивают. По голове тонкими струйками стекает пот. Ему одновременно душно и морозно, температура тела будто сбилась. Сердцебиение сбилось тоже. Голос продолжает снова и снова, возвращая его в старый кошмар. — Убей Шинсо, освободи себя от меня, ну же!       Шото больше не может здесь находиться. Вместо следующих уроков как-то криво, шатаясь из стороны в сторону, бредёт на парковку. Его знатно трясёт, и он даже не понимает, от чего именно: от вины, от страха, от нестерпимого желания убийства или просто от обычной простуды. Чувствует, что руки чешутся — буквально, физически. В машине стирает с лица остатки маскировки — оно снова бледное и уставшее в зеркале. Из-за жуткого недосыпа под глазами отчётливо проступают мешки. Блять... я правда... так похож на него... Уже не понимает, хорошо это или плохо. Он постоянно амбивалентен в своих суждениях. Отражение снова искажается — так всегда бывает, если долго вглядываться в собственное лицо.       Серая легковушка встаёт в пробку у выезда на шоссе. Шото раздражённо клацает зубами, включает радио — но оно шипит. Парень с подозрением перебирает волны, но там сплошная пустота и шум. Тодороки думает, что окончательно тронулся умом. Стучит кулаком по магнитоле, а потом включает старую музыку с флешки. Это хоть немного спасает. Играет какая-то попса, Шото нервно, без всякого попадания в такт подпевает, срывается сам на себя за неумение петь, а потом смеётся над собственной глупостью. Всё повторяется по кругу. Шото закусывает губу, когда видит, что вот-вот подъедет к нужному повороту. При свете дня этот съезд в лесополосу выглядит немного странно, но Шото плевать. С маниакальной ухмылкой сворачивает куда нужно и медленно едет вглубь леса. Время для него остановилось. — Убьёшь его, да?       А зачем я, блять, по-твоему, вообще туда еду? По-твоему? По-моему. Ха-ха-ха! Снова звонко смеётся. Выключает музыку, чувствуя, что подъезжает.       Улыбка мгновенно спадает с лица: на поляне перед обгоревшими остатками Обители истины стоит троица — Изуку Мидория, которому помогает держаться на ногах Шинсо Хитоши, и Тойя Тодороки.

*

      Тойя?.. А ты здесь... зачем ты здесь?.. В голову бьёт резкая мигрень, заставляя сощуриться. Тодороки нервно выпрыгивает из машины, хлопнув дверью, стоит на расстоянии в несколько метров, окидывая их мрачным взглядом. Полностью уверен в себе и своих силах. А главное — в своих намерениях. Он приехал сюда убить Шинсо Хитоши, и, чёрт возьми, вот он — прямо перед ним! Подрос. И по-прежнему такой... — Красивый...       Вокруг валяются осколки льда, оставшиеся ещё с первого, позавчерашнего визита, — когда тело само начало извергать причуду, желая устроить здесь полный разгром. Трава под ногами тёмная, обугленная. Здесь больше не пахнет умиротворяющей хвоей, что всегда сопровождала Тодороки по жизни, — здесь пахнет только гарью и умершими мечтами о нормальной жизни всех тех детей, которых сюда однажды приволокли ради чужих экспериментов.       Тучи хмурятся тёмными, серыми, безобразными пятнами, но на улице всё ещё светло и хорошо видно. Видно встревоженное лицо Даби, который всё это время молчит, сунув руки в карманы. Видно испуганного Изуку, жмущегося к Шинсо, как новорождённый котёнок к матери. Его избитое лицо будит в Шото только возвышенное чувство собственной правоты. Смотри, ёбаный Хитоши, на свои труды. Это всё — твоя вина. — А ты? Чувствуешь вину?       Заткнись. — Что произошло, Шото? — Даби медленно надвигается на брата. — Что за дела, бро? — Стой, — Тодороки-младший вытягивает перед собой руку, зажигая небольшой предупреждающий огонёк. — Не подходи, я разберусь сам. Тойя, ты вообще что здесь делаешь? — Я приехал помочь тебе. Мы приехали... Мы поняли, что тебе плохо, бро, — голос старшего брата режет по ушам своей тревогой. Тойя... Мне так тебя не хватает... Почему ты уехал?! Шото сжимает кулаки, хмурится. — Почему ты уехал? А почему не приехал раньше?! — Тойя променял тебя на Шинсо. Убей Шинсо. Убей Тойю. Убей Изуку. Они все предатели! Они виновны, и ты виновен! — А ты какого чёрта бросил нас? — Шото со злостью переводит взгляд на молчаливого Хитоши, который успокаивающе гладит ноющую голову Мидории.       Ну почему... почему он, а не я?! Шото сжимает зубы так сильно, что всем присутствующим слышен скрежет. В лесу — только этот скрежет и тяжёлое дыхание Изуку, который никак не может успокоиться от того, что Шинсо всё-таки пришёл за ним. Наступает лесная тишина. — Убей их. Убей их! Убей их! Ну же! — Шото, я и понятия не имел, что тебе настолько плохо, — Шинсо отпускает Мидорию из объятий и просто стоит, глядя прямо в глаза Тодороки.       У Шото внутри всё рушится — всё живое и всё мёртвое разом. Эти два фиолетовых фонарика, одновременно такие безжизненные и такие яркие. Даби подходит ещё ближе, но Шото слишком поглощён созерцанием Хитоши, встречи с которым ждал почти два долгих года. Дышит сбивчиво, а в следующий миг в его ладони оказывается маленькая капсула, переданная Тойей. Только тогда Шото возвращается в реальность, переводит взгляд на старшего брата. — Шото, ты должен это принять. Это остатки препарата — он поможет тебе справиться с твоими... эм... загонами. С твоим сознанием сейчас явно что-то не так, просто прими это, оно должно освободить тебя от твоих тёмных чувств. Прости нас, Шото, мы не знали, что тебе так плохо.       Даби обнимает брата, прежде чем тот успевает как следует рассмотреть капсулу на ладони. Что это? Оно самое?.. Что?.. Неужели меня вылечат?.. Наконец-то избавят от тебя?.. Я больше не буду чувствовать это вечно тянущее вниз?.. — Как это мне поможет? Что со мной случится? — Тодороки смотрит на Хитоши.       А в голове опять срывается на крик скрипучий, чужой, жестокий голос: — Убей их! — Шото, это отпустит все твои переживания о прошлом... Здесь повышенная дозировка, сначала будет неприятно, но со временем тебе станет лучше, — Шинсо впервые хмурится.       Он ведь тоже чувствует вину — что допустил такое, что спустил всё на тормозах, когда ещё можно было предотвратить последствия. Радуется, что успел прибыть вовремя. Радуется, что наконец собрался с мыслями и решился забрать Изуку раньше, — ведь если бы тот начал умолять о помощи только сейчас, Шинсо мог бы уже не застать его в живых. Эта мысль колет остро, но он отгоняет её. Мидория рядом еле держится на ногах — подавленный, разбитый, но счастливый, что жив. Даби смотрит на младшего брата с жалостью, и это заставляет Шото снова вздрогнуть. — Ты чувствуешь вину. Ты виноват. Хуже не будет — убей их. Убей их.       Нет... нет! Тодороки трясёт, он отстраняется от Тойи и импульсивно глотает капсулу.

*

      Нет! Нет! Я не убил!.. Я ещё никого не убил! Ещё не поздно, нет! Хватит, заткнись! Заткнись! Остановись! То был не я, меня заставляли это делать, это был не я! Не я! Тодороки кричит от боли, все трое смотрят, как он валится на землю и катается по ней, выдирая волосы из головы, громко рыдая. Это всё боль. Это всё чёртова внутренняя боль вины и жалости к самому себе — два самых главных врага человеческой психики, что тянут на дно, не дают двигаться дальше, не дают развиваться, а только жадно, по-садистски душат. Вина привязывает к тяжёлому камню и вместо того, чтобы отпустить человека лететь птицей по небу, попросту опрокидывает его за борт лодки, на которой он плывёт по жизни. Бросает прямо в тёмную воду, где остаётся только идти на дно — илистое, чёрное. И там человек задыхается, пока вода не заполнит лёгкие до конца, и он не умрёт от этого давящего, обременяющего чувства.       Так жил Шото Тодороки все эти месяцы. Жил на этом дне, и сегодня должен был перестать дышать, наглотавшись чёрной воды, окрашенной чужой кровью, но... пришёл он. Пришёл Шинсо Хитоши. Который склепал из «Evo-1» что-то полезное. Который приехал искренне помочь. Который был в ужасе от увиденного и сейчас стоит напротив Шото, держа Мидорию за руку и чувствуя свою безграничную вину за случившееся. Шинсо только облегчённо выдыхает, что успел прилететь сегодня, — ещё немного, и всё сложилось бы иначе. Это пугает и его, и Даби, который тоже не глуп и сразу оценил масштаб проблемы, стоило только заявиться на эту разрушенную территорию и увидеть жестоко избитого старого друга Хитоши. Если честно, Тойя был бесконечно рад, что хоть кто-то решил покончить с этой долбанной базой — пусть и таким способом. — Убей их.       Препарат моментально начинает всасываться в кровь, разгоняется по телу, проходит первый круг — и, добравшись до головы, заставляет Тодороки протяжно застонать. Внутри черепа рождается лавина импульсов, будто сильный электроток прошивает всё тело насквозь, все нервные окончания дрожат от боли, Шото корчится на земле. — Убей их!       Хватит! Остановись! Почему ты не уходишь?! Почему мне так больно... мне так больно... Шото вскидывает голову и видит три лица над собой — все смотрят на него сверху вниз с полным сочувствия во взгляде. Даже этот ебучий Мидория, которого он так жестоко избил этими самыми руками, с которых потом пришлось смывать его кровь, — даже он, блять, смотрит сейчас на Шото с жалостью, и это неприятно. — Что с ним, Хитоши? — Даби встревоженно смотрит на парня с растрёпанными фиолетовыми волосами. — Долго его так будет ломать? — Я... я не знаю, — Шинсо отводит взгляд в сторону.       Хотя прекрасно знает: «Evo-1» — до ужаса токсичный препарат, а Шото он дал тройную дозу — такую же, какую однажды принимал сам, чтобы подняться на уровень выше всех остальных людей. Шинсо верит в силы Тодороки, надеется, что поступил правильно. Только выйдя на иной уровень, тот сможет посмотреть на себя со стороны, принять свои прошлые ошибки, успокоиться, жить дальше. Мидория тихо шепчет что-то на ухо Хитоши, и тот смотрит на Шото уже с настоящим ужасом.       У Тодороки-младшего изо рта и носа течёт чёрно-бордовая кровь, он еле держится на коленях перед остальными. В глазах у Шото троится, в голове глухо гудит, и только это: — Убей. — Вина. — Они виновны. — Сделай это.       Тодороки-младший улыбается перед тем, как сорваться на очередной дикий вопль, разрывающий лесную тишину. Шинсо со страхом смотрит, как бледнеют глаза Шото, а потом резко начинают светиться красным. Красным цветом ярости и безумия. Тойя с камнем на сердце бросается к брату, но стоит только приблизиться, как Шото останавливает его одним лишь усилием воли.       Шото Тодороки больше нет. Он окончательно стёрся.

*

— Больше нет границ. У тебя больше нет границ. Нет вины. Меня нет. Есть только твои желания. Делай, что хочешь, повелитель. Ты теперь главный, ты теперь лучший. Ты лучше всех, ты лучше них всех!       Я сделаю то, что обещал себе... Дикая, ломающая всё тело боль вдруг останавливается. Или Шото просто перешагнул через болевой порог — теперь он чувствует лёгкость. Поднимается с колен. Твёрдо встаёт на ноги, под которыми хрустит лёд, созданный абсолютно непроизвольно. Вокруг Шото — тонкое ледяное кольцо, парень окидывает всех своими красными глазами и останавливает взгляд на Даби. Хитоши шепчет Мидории отойти в сторону — чувствует, что всё пошло явно не по плану. Изуку успевает сделать лишь маленький шаг от Шинсо, когда Тодороки резко оказывается рядом с Тойей. В голове — сплошной шум помех, ни одного настоящего звука. Губы расходятся в зловещую, безумную улыбку. — Помнишь, как ты в детстве шутил, что сосулька может стать идеальным орудием убийства? — Тодороки смеётся.       Даби чувствует боль, брови сходятся к переносице, лицо кривится так сильно, что пара нижних скрепок отлетает от губ. Старший брат жмурится. — Ей можно проткнуть человека... А потом она растает, — Шото скалится на брата, изо рта которого начинает стекать тонкая струйка крови.       Хитоши в ужасе смотрит, как Шото пронзает Даби ледяным копьём. Из груди торчит длинная ледяная пика, окрашенная кровью, выходящая со стороны спины. Кровь мгновенно замерзает, от неё поднимается едва заметный пар. У Шинсо отвисает челюсть от ужаса — он понимает, что Даби вот-вот умрёт. Шото, с горящими яростью глазами, смотрит на Тойю в последний раз, сжимает зубы и цедит прямо в лицо: — Ты бросил меня.       Шото отпускает копьё, на котором ещё держался на подкосившихся ногах старший брат, — тело плашмя падает на землю. Даби слабо кряхтит — из него выходят последние остатки жизни. В глазах ужас, шок. Бирюзовые глаза налились слезами, но пролиться так и не успели. Шото переводит злобный взгляд на Хитоши. Тот пытается приказать Шото не двигаться с помощью своей причуды, предпринимает отчаянные попытки захватить его разум, подчинить, лишь бы это прекратилось. Всё не должно было быть так! Не должно было! — Нет... Нет! Стой, Шото! Стоять! Шото! — Шинсо безрезультатно сжимает кулаки, глядя, как зловещая фигура медленно движется к нему. — Мидория, уходи, быстро!       Шинсо шагает к Изуку, чтобы встать между ним и Тодороки, но тот резко срывается с места и бежит, не реагируя на попытки захватить его разум или тело. Шото Тодороки неподвластен. Никому из присутствующих. Шото Тодороки теперь другой — выше уровнем и сильнее всех. Препарат уже полностью распространился по телу, лимит сил превысил прежний максимум настолько, насколько вообще мог. Шото сейчас на нечеловеческом уровне — том самом, до которого его довёл только что принятый «Evo-1», переданный ему самим Шинсо. А вот сам Хитоши давно не принимал препарат — ни разу с того дня, как умер Сошио, — и потому сейчас, рядом с обезумевшим от свежей дозы Шото, был слабее его.       Впервые за долгое время не он оказался самым опасным. Сам он всего этого не понимает и не осознаёт. Ему просто больно и легко одновременно. Он всё чувствует и не чувствует одновременно. Не знает, как управлять этой силой, но определённо хочет направить её на исполнение заветной цели. — Да... Да... Убей их. Убей!       Вокруг Мидории вырастает ледяная решётка, заставляя его остановиться. Изуку успевает лишь обернуться — посмотреть на реакцию Шинсо. Фиолетовые глаза, зелёные глаза. Смотрят друг на друга с горячим отчаянием и осознанием неотвратимо приближающегося конца. Красные глаза Шото щурятся, парень заходится звонким смехом, глядя, как Мидорию пронзает ледяная стрела. Больше он не будет мучиться — умирает мгновенно, своё уже отмучил. Шинсо чувствует, как текут слёзы от осознания масштаба катастрофы, как трясутся руки — от безвыходности, бездействия, вины. Стоит спиной к Шото и смотрит, как Мидория падает, когда ледяные пики, державшие его тело, трескаются и рассыпаются на мелкие осколки, разлетаясь снежинками и тая в тепле летнего дня. Шинсо что-то тихо бормочет себе под нос, но Шото всё это настолько неинтересно и скучно, что он просто начинает медленно двигаться к Хитоши. — Шинсо Хитоши... Убей же его!       Убью. Я убью тебя. Прямо сейчас. Живот сводит от нетерпеливого волнения, голова трещит, во рту стоит яркий металлический вкус собственной крови, тело ловит отголоски чужой боли потери, идущей от Шинсо. И всё это так... прекрасно для Шото Тодороки. Он улыбается легко, непринуждённо. Дышит сбивчиво, неровно. Он счастлив, он рад. Рад, что чистит своё окружение от предателей. Рад, что наконец утоляет тот ужасный голод, что больше года разрушал его сознание. Скулы сводит от безумной ухмылки, зрачки то сжимаются, то расширяются, почти перекрывая алую радужку. Медленно идёт следом за Хитоши, который держится руками за голову, осознавая содеянное. В груди у Изуку — большая красная дыра, он больше не вздохнёт. Шинсо зажимает рот руками, чтобы не завыть в голос. Давится слезами, а затем на его плечо опускается лёгкая рука Шото, обжигая кожу пламенем. Хитоши знает: теперь его очередь. Он даже смотреть на это не хочет, зажмуривается, остаётся стоять на месте. Но Тодороки этим совсем не доволен — хочет, чтобы всё было иначе. — А ну, блять, развернись ко мне, — властно требует он от давнего товарища.       Сначала Шинсо всё ещё сопротивляется, из последних сил пытаясь сдержать напор мощи Тодороки, но тело больше ему не подвластно. Оборачивается. Внутри у Шото будто разлетаются бабочки. Эти два фиолетовых, как всегда безразличных, как всегда — он это любит — пустых глаза устремлены на него. Слегка покрасневшие от первых выплаканных слёз. Эти мешки под глазами, эти густые, приподнятые от ужаса брови. Шото дрожит, чуть склоняет голову набок, любуясь чужим лицом, руки лежат на плечах Шинсо. Это правда ты? Это точно не сон? Это всё взаправду?       В голове всплывают обрывки из Обители истины — все эти долгие, непонятные взгляды друг на друга. Шото был слишком не в себе тогда, чтобы понять и осознать простую вещь: ему просто нравилось смотреть в эти два фиолетовых фонарика. Изо рта то и дело вырывается то горячий, то ледяной пар. Плечи Шинсо обдаёт то жаром, то холодом — он морщится от боли. Я... помню всё... Я помню тебя. Я скучал. Почему ты бросил нас? — Ты бросил меня. — Нет, — пытается оправдаться Шинсо.       Но это уже бесполезно. Уже ни к чему. Шото кусает губу, глядя на пересохшие губы Шинсо, пальцы грубо впиваются в чужие плечи — неся с собой отнюдь не любовь, а страдание. — Хитоши... Помнишь, у меня на лице был кусок тофу? Тогда, в столовой, ты так долго на меня смотрел... Я помню этот взгляд, я так часто его вспоминал...       Шинсо мог только догадываться, почему Шото ведёт себя так по-идиотски. Мог только скривить губы в неприязненной ухмылке. Думал, что опоздал. Тодороки притянул его лицо ближе, медленно провёл языком по его щеке, оставляя влажный липкий след, от которого внутри всё скрутило от неприязни. Сам Тодороки был невероятно счастлив, что дошёл до этого, что дождался, что теперь может себе это позволить. Придвинулся ещё ближе, наклонился к уху Хитоши и тихо, почти пошло, произнёс: — Тогда тебе стоило сделать так — я был бы очень приятно удивлён.       Шото возвращает лицо к лицу Шинсо, чувствуя, что больше не в силах терпеть. Медленно тянется к его губам, с огромным желанием поцеловать. И в момент поцелуя пять ледяных шипов оказываются в грудной клетке Шинсо. Во рту Тодороки чувствует горячую чужую кровь — от этого крышу сносит ещё сильнее, он уже не может продолжать целовать, начинает безумно смеяться. Смеётся, пока Шинсо сползает на землю, а его глаза перестают сиять былым блеском. Шото чувствует сытость. Нет — перенасыщение. Видит, что Хитоши ещё жив: уголки губ дёргаются от последних нервных импульсов, грудь пытается вдохнуть — но этого больше никогда не случится. Во рту у Шото вкус чужой крови и слюны, его разрывает от удовлетворения; закончив свой безумный смех, он просто улыбчиво смотрит на лежащего у ног Хитоши, который вот-вот перестанет существовать. Предатель был уничтожен. И не один.       Небо тёмно-серое, но ни дождя, ни ветра. Тишина. Пустынная тишина, а посреди неё — поляна с остатками бывшей базы, которую Шото Тодороки уже разнёс своими льдом и пламенем ещё позавчера. Тишина. Убийственная тишина. Три тела лежат у ног Шото Тодороки, который смотрит на каждое по отдельности, осознавая ужас, сотворённый собственными руками и разумом. Тишина. Она сменяется его безумным хохотом, когда он подходит то к Даби, пытаясь его растормошить, то к Изуку, из которого всё ещё сочится кровь, пропитавшая светло-жёлтую футболку. То к Шинсо... который даже мёртвым выглядит так красиво — и так ужасно. А во рту всё ещё вкус его крови, на подбородке — засохшая дорожка от губ. Шото трогает липкое место на своём лице дрожащими пальцами.       Осознание бьёт резко. Безумный смех снова сменяется тишиной. Шото оглядывает всех, кружится на месте, закрывает глаза — с надеждой, что, когда откроет их, всё окажется неправдой. Распахивает веки — и с радужки исчез зловещий красный цвет, вернулись привычные серый с бирюзовым. В голове больше нет голосов, нет помех — там просто ничего нет. Тишина. Давящая, изнуряющая. Шото дёргает губами, судорожно хватает ртом воздух — всё мало и мало. Задыхается, начинает долго кричать в небо, осознавая, вспоминая, переваривая. Что это? Где ты? Где ты? Голос, что заставил меня это сделать?! Где ты?! — Где ты?! — вопит на всю поляну.       Нет... нет... нет... не может быть... Я просто хотел отомстить... Я хотел отомстить... Безжизненные, пустые взгляды, кровавые разводы на одежде. Шинсо больше не смотрит осуждающе, Тойя больше не смотрит встревоженно, Мидория больше не смотрит испуганно. Шото шмыгает носом, который не дышит, вцепляется в свои волосы, дёргает их в разные стороны. Лицо красное от слёз, стыда и ужаса. Плачет, сидя на обледеневшей траве, в грязной школьной форме, покрытой землёй, слезами и чужой кровью. Закрывает лицо ладонями. Я не хотел, я не хотел... Где ты?! Это был не я! — Этого не может быть, я не хотел этого, я не хотел... Очнитесь, прошу!       Шото ловит себя на желании, чтобы теперь пришёл кто-то и забрал заодно и его. Он помнит каждое своё движение, каждую мысль. Но это был не Шото Тодороки, а его внутренний тёмный дьявол, насытившийся своим трудом. Его тёмная сторона, оказавшаяся более чем довольной, с радостью покинула его — ведь Шото Тодороки сделал то самое, что хотел, и что так искренне себе обещал. Шото Тодороки убил Шинсо Хитоши.       Шото прижимается лбом к земле, а высоко в небе над ним разражается молния, за которой следует оглушительный гром, бьющий прямо в сердце. Шото хочет, чтобы одна из этих величественных молний поразила и его тоже. — Я не хотел.       Ему стыдно за собственные тёмные желания, которые пришлось исполнить, чтобы вина наконец отпустила. Он даже не понимает, как это вообще сработало: чтобы искупить вину за прошлые грехи, пришлось убить того, кого считал самым виноватым из всех? Шото дрожит, лежит на земле с закрытыми глазами, вцепившись в собственные волосы — часть которых уже успел выдрать, — и думает, что тоже не хочет жить. Как теперь жить? — Как теперь жить? Что теперь делать?       Никто не отвечает ему. — Где же ты?.. Ты же так хотело увидеть их смерть...       Голоса больше нет. Только раскаты молний и грома над головой — даже дождя так и не случилось. Шото выплакал все слёзы. Выкричал всю свою боль, все чувства. Осталась только крайняя безысходность и признание в содеянном. Снова вина — но уже другая. Вина за осознанные убийства, чётко спланированные и по-особенному жестокие. — Я не хотел.       Позади себя Шото слышит громкие хлопки — будто кто-то насмешливо аплодирует. Не открывает глаз, ничего не понимая. Хлопки становятся всё громче, всё ближе. Веки вздрагивают, и парень всё-таки приподнимается, желая обернуться и увидеть, кто это. Если это кто-то, кто пришёл убить меня, я буду только рад... — Отличное представление, Шото Тодороки, — до жути знакомый грубый голос Шинсо Хитоши звучит прямо у Тодороки в голове, заставляя его рот распахнуться в ужасе, когда глаза видят перед собой фигуру бывшего Стража.       Бывшего Стража Шинсо Хитоши, которого он убил несколько минут назад. Тодороки ничего не успевает понять, но через несколько мгновений оказывается в своей бывшей комнате в Обители истины — там, где ещё вчера избивал Изуку Мидорию. Шото стоит напротив Изуку, который сидит на полу. Даби стоит рядом, молча затягиваясь сигаретой. А Шинсо стоит... стоит напротив самого Тодороки-младшего, который плачет, выглядя ужасно подавленным.