Омут тихих дней

— В ЮЭЙ или хочешь домой? — поинтересовался Хитоши, когда они уже выехали на межгородскую трассу. — В ЮЭЙ, — Мидория не отрывал взгляда от окна, считая проезжающие мимо редкие машины, чтобы хоть на секунду выкинуть из головы то, насколько сейчас близко к нему сидит Хитоши. Но… слишком много воды утекло.       Я для тебя вещь, да? Зачем ты так со мной? За что мне это? — За что тебе что — моя любовь?.. Изуку, ты ведь любишь меня, я это знаю!       Мидории было мерзко от того, что Шинсо так нагло прочитал его мысли — лезет туда, куда не следует, переходит все рамки дозволенного, будто имеет на это право. Шинсо просто сходит с ума от своих же новых возможностей, думает Мидория. Бесит, что тот вернулся, пытаясь что-то исправить. Бесит, что сидит так близко, что уже успел его облапать, поцеловать. Бесит, что… он рядом. Что заставляет что-то внутри дрожать. Изуку изо всех сил прячет это, не разрешает себе никаких чувств. Нельзя. Просто нельзя. — Ты… стал таким жестоким. Ты… переходишь все границы, — нет сил объяснять ему свои настоящие чувства. — Что с Шото? — С ним всё будет в порядке, — в этом Шинсо уверен на все сто процентов.       Наверняка сейчас он расскажет о своих помутнениях дома, его снова проверят — только на этот раз Тодороки уже не станет притворяться, проходя тесты и отвечая на вопросы врача. Тодороки больше не хочет никому мстить: Шинсо передал ему ещё больше знаний, залез глубоко в его голову и уничтожил там все крохотные мысли о возмездии какой-то призрачной фигуре — ведь настоящие виновники давно мертвы. В голове у Тодороки царил полный хаос, и Хитоши было морально тяжело наводить там порядок — он этого не любит. Он, блять, все эти годы сторонился своей причуды, позволяющей захватывать чужой разум, а теперь владеет чем-то куда большим. Хитоши Шинсо теперь обладает нечеловеческими силами, каких больше нет ни у кого в мире, и до сих пор не знает ни их полного предела, ни того, сколько ресурсов уходит на то или иное действие, — просто потому что в нём всё ещё горит совесть. Когда ему пришлось из-за обстоятельств залезть в чужую голову, рыться в чужих чувствах, эмоциях, памяти, пропускать через себя все скверные мысли, что полтора года изъедали бедного Шото, — ему было плохо. Он и сам не знает, на что способен по-настоящему. Не знает, что его сила — тоже своего рода проклятие: она искажает действительность, подстраивая её под то, что удобно лишь ему самому. Хитоши Шинсо этого не знает — и, возможно, никогда не узнает. — В машине Шото остался мой рюкзак и телефон. — Я передам их тебе позже. — Я не хочу тебя больше видеть. Прошу… — Мидория прикрыл лицо ладонью, пытаясь мысленно выйти из этой машины.       Шинсо сощурился, нервно дёрнулась бровь. Сильнее вжал руки в руль. Сердце затрепыхалось, как бешеное. Ты любишь меня. Ты любишь меня. Ты любишь меня! — Ты любишь меня!       Мидория больше не отвечал. Его заставили замолчать.

*

      Оставив Мидорию на парковке ЮЭЙ, Шинсо уехал домой — сделать то, чего делать не собирался: вернуться. Знал, что и он тоже вернётся к нему. Перед тем как Изуку вышел из машины, даже не оглянувшись на прощание, Шинсо сказал: сегодня вечером он будет в видовом ресторане «Sky&Garden» — там, где они когда-то праздновали выпускной из средней школы, перед тем как отправиться в караоке, — и будет рад его компании, если тот захочет прийти. Шинсо точно знал: не сегодня, так завтра, но он вернётся.       Он любит меня. Шинсо ощущал это всем нутром — ведь даже доведённый почти до предела, Мидория ни разу не сказал слово «нет», а это уже само по себе о многом говорит.       Домой возвращаться в такую рань не хотелось: родители наверняка ещё спят, а увидев сына, точно не смогут спокойно работать весь день. Он немного покатался по городу, пока солнце не поднялось выше, создавая на дорогах пробки. За рулём вспоминал прошлое и сравнивал с тем, каким стал теперь.       Определённо я поступил подло… Навещу остальных Стражей перед отъездом обратно. И что мне делать с Изуку, что делать с предложением полицейского? Ладно, подумаю дома, кажется, уже можно возвращаться. Момент перед возвращением домой спустя столько лет всегда особенно трепетный.       Дома Хитоши Шинсо встретил ласковый Вудс — его серый кот, которого он тут же принялся гладить и обнимать. Тот, несмотря на всё время без хозяина, до сих пор помнил одного из тех, с кем так любил засыпать под тёплым боком по ночам. Мурчащий комок шерсти помог Шинсо немного расслабиться. В Америке он так и не завёл нового питомца — слишком завалил себя делами по обустройству на новом месте.       Глаза розовеют и светятся: парень оглядывает квартиру, подмечая перемены. На рабочем столе в зале — новая фоторамка с подругой матери. На подоконнике больше нет горшка с фикусом — наверное, мама снова перелила и случайно его загубила, за ней такое водилось и раньше. Новый оттенок штор на кухне, в коридоре светодиодные лампочки теперь светят холодным светом вместо тёплого, а в ванной родители так и не убрали третью зубную щётку. Шинсо заглянул в свою комнату — там всё по-прежнему, всё на своих местах. Улыбка сама поползла по лицу.       Умылся в ванной прохладной водой. Благодаря «Evo-1» снова выглядел как обычный человек: кожа лица, несмотря на лютый недосып, была нормального цвета, мешки и синяки под глазами пропали, а сами радужки искрились от счастья и переполнявшей его любви — фиолетовый то и дело подёргивался зелёным, стоило только вспомнить, как там сейчас Изуку разбирается со своими отношениями с Бакуго.       Парень поставил кипятиться кастрюлю с водой — хотел приготовить лапшу на ужин. Родители точно удивятся, застав дома сына, которого не видели полтора года, — тот не звонил, не писал, а теперь ещё и приготовил на ужин невероятно вкусную собу с говядиной.       Так и вышло. Хаджиме смотрел на Хитоши с другого конца стола, не притрагиваясь к еде, — с явной подозрительностью, руки согнуты в локтях. Зато Михоко с удовольствием уплетала лапшу — на удивление вкусную (!), приготовленную родным сыном, пусть даже всё это и странно. Но вкусно и тепло на душе. После тягостного рабочего дня, она мечтала лишь о лапше, а готовить совсем не хотелось. И вот, заходит домой, а там не пусто — уже из коридора тянется дурманящий запах жареного мяса с яркими нотками кумина и чеснока. А в довершение — повзрослевший Хитоши, мило улыбающийся с порога. Михоко думала, что ей всё это снится.       Парень ловит на себе взгляд отца — и всё его внутреннее негодование. Слышит все его мысли о себе, и ему… неприятно. — Что всё это значит? — не выдерживает отец после первой же пробы блюда. — Ты появился так внезапно… — А разве ты не рад, пап? — парня расстраивает этот взгляд.       Слегка разочарованный, отец на самом деле просто страдает от того, что его любимый сын пропадает невесть где, не звонит, не пишет, не отвечает. Ему обидно, что Хитоши стал для него потерянным. Он так и не свыкся со словами из последнего визита сына — что тот теперь другой. Другой? Тогда почему перед ним сидит Хитоши в привычной футболке с котом? Почему на нём его любимые домашние штаны, которые стали коротки? Что он хочет этим сказать? Зачем дразнить их с матерью видимостью того, что всё как раньше, если уже давно ушёл, разъединив их адреса? — Хаджиме, — Михоко поднимается, забирает пустые тарелки — свою и сына, — испуганно косясь на мужа. — Всё хорошо, мам. Ты прав, пап. Я ушёл, я хотел уйти и больше не возвращаться. Потому что несу слишком тяжёлый груз, мне слишком тяжело, и я просто не хотел обременять вас. Не хотел, чтобы вы видели мои страдания. Так пойдёт? — парень тоже встаёт из-за стола, отходит к дверному проёму, потягивается. — Я люблю вас. Очень сильно. И так же сильно скучал — настолько, что не сдержался и вернулся. Я не останусь надолго. Но больше не хочу говорить «я покончил с прошлым» — нет, я с ним не покончил! Прошлое — часть меня. Я просто двигаюсь дальше. Поэтому буду приезжать домой. Потому что люблю вас, скучаю по вам так же сильно, как и вы по мне! Забыли? Я ведь всё чувствую… — Хитоши говорил от чистого сердца.       Эмоционально и по-настоящему. Он был дома. В безопасности, там, где его всегда ждут.       Хаджиме нужны были эти слова. Он поднялся со стула и обнял сына, который уже почти догнал его ростом за прошедшие полтора года. От Хитоши даже пахло его старым парфюмом — тот специально достал его с полки и распылил на себя, пока ждал родителей. Михоко тоже не выдержала, подошла к ним, замыкая тройные семейные объятия. Внутри у родителей яркими вспышками взрываются сверхновые — оттого, что они снова обнимают своего сына вдвоём, как в детстве. Родителям всегда особенно приятно окунуться в те воспоминания, где их дети ещё маленькие, несамостоятельные, — обычно эти времена кажутся самыми тёплыми. Как бы больно ни было внутри у Хитоши, этот долг перед семьёй он обязан был отдать. Просто обязан сделать вид, что всё нормально. Хотя на самом деле нет — все его мысли, что бы ни происходило, заняты лишь одним человеком. И приехал он повидать семью не только ради этого — эгоист, он приехал ещё и забрать Изуку с собой. И заберёт.

*

      Мидория твёрдо шёл к входу в ЮЭЙ. Сканер пропустил его по биометрии, железные ставни за спиной опустились, но звука отъезжающей с парковки машины так и не донеслось. Изуку знал: он всё ещё там. Провожает его жадным взглядом. Всё ещё мечтает об их совместном будущем. И слышит его мысли. Блять. Почему? Почему всё повторяется?.. Нет. Не люблю. Не люблю тебя, ясно?.. Я не люблю тебя, нет. Сжимает кулаки, понимает, что глаза уже на мокром месте. Плетётся по слабо освещённым дорожкам ЮЭЙ к своему корпусу, думая только о том, как бы поскорее принять душ и смыть с себя чужие прикосновения, чужой поцелуй…       …поцелуй, о котором когда-то так страстно мечтал. Поцелуй, который, вопреки его нежеланию, оказался… запоминающимся. Изуку жмурится, пытаясь выкинуть это из головы. Мне нельзя. Нельзя снова любить тебя. Я люблю Кацуки. Что бы ты там ни сделал со мной, Хитоши, я буду видеть на месте Кацуки только Кацуки. Я не хочу видеть тебя. Я уже принял своё другое будущее, прими же и ты своё!       Это отдаётся болью в груди у Шинсо, который как раз тронулся с парковки, обрывая свои размышления. А Мидория тем временем уже хватал свежую одежду с полотенцем и почти бежал в сторону душевых корпуса. Блять. Блять! Уйди из моей головы!       Пока горячая вода стекала по слегка побитому телу, Мидория думал, что это Хитоши заставляет его так много о себе думать. Но это была только его собственная воля. Прятал слёзы под напором воды, опирался о холодную кафельную стену с закрытыми глазами и думал, что теперь делать. Кожа покрылась мурашками, стоило представить, как тёплые губы Хитоши касаются его плеч, а горячее дыхание обжигает шею. Прекрати…       Хватается за волосы, опускается на корточки, понимая, что тоже так и не смог отпустить чувства, которые, казалось, похоронил ещё два года назад, когда Шинсо пропал. Я люблю Каччана. Каччан. Я люблю Каччана… Мидория всё ещё не открывает век, пытается представить на месте Шинсо Бакуго. Это немного помогает, но привычный ритм сердца так и не возвращается. Все эти уговоры самого себя со стороны выглядят жалко и неубедительно даже для него самого — и это лишний раз доказывает правоту слов Хитоши: если бы это было не так, Изуку не заморачивался бы настолько, не пускался бы в такие впечатлительные представления, не разрыдался бы от внутренней боли.       Мидория ложится спать, понимая, что не хочет просыпаться завтра, — ощущая тревогу от слов Хитоши:

— Каждый раз, когда ты будешь иметь с Бакуго тактильный контакт, на его месте тебе будет видеться я. Я сделаю всё, чтобы ты принял меня.

      Мидория засыпает, не желая просыпаться.       Но утром, проснувшись с первыми солнечными лучами, переодевшись из пижамы в стиле Всемогущего в школьную форму, парень включает компьютер, чтобы написать Бакуго в соцсетях: пока остался без телефона, и если тот захочет встретиться сегодня — пусть подходит к корпусу. Отправляет сообщение, пролистывает последние новости, без особого интереса заходит в любимую онлайн-игру убить последние минуты перед выходом на учёбу, забирает дневной бонус и выключает всё. Собирается выйти, приглаживает непослушные, растрёпанные кудри — уснул с мокрой головой, — и в комнате появляется он. Кацуки не выдержал. Шото, значит, на территории ЮЭЙ нет, Мидория не берёт трубку — та вообще потом оказывается выключенной. Бакуго закрывает за собой дверь, смотрит на Изуку с тревогой. Замечает его усталый вид, спрашивает: — Деку, что за дела?       Блондин просто волнуется. Просто не хочет его терять. Ни за что. Мидория поджимает губы. Вот он — стоит передо мной. И это не ты, Шинсо, это мой Каччан. — Прости, так вышло, — Деку выдавливает лживую улыбку, хотя улыбаться совсем не хочется, но и заставлять парня переживать тоже не хочется.       Бакуго не знает, что и думать. Просто хочет обнять — и в одно мгновение оказывается рядом, прижимает к себе. Запускает сильную руку в копну тёмно-зелёных волос, другой крепко держит за спину. Мидория резко зажмуривается, стоит только Кацуки начать обнимать. Боится разомкнуть глаза — боится увидеть то, о чём предупреждал Шинсо. Просто обнимает Бакуго с закрытыми глазами. Это его Каччан, его герой, его спасение и его любовь. Он не хочет отпускать всё это, не имеет права. За два года отношений было столько всего: они хранят сердца друг друга, и нельзя просто взять и вырвать своё из чужого. Нельзя, да и не хочется. Но стоило только успокоиться, поверить, что всё вроде бы идёт нормально, и открыть глаза — лоб сразу собирается двумя складками: перед ним не привычные короткие светлые колючие волосы, а отросшие, мягкие, фиолетовые. Что?.. Чёрт… Чёрт. Нет. — Чем занимались, не расскажешь? — Кацуки не отпускает ревность. — Каччан, — Мидория слегка отстраняется, не убирая рук.       Глаза наполняются слезами: вместо Каччана перед ним образ Хитоши. От мимики Кацуки не осталось ничего — ни этих небольших морщинок от вечного хмурого прищура, ни густых белых бровей, ни тех вечных «заедов» в уголках губ от острого и кислого. Осматривает сверху вниз — нет даже родинки у локтя. Ноздри Изуку быстро раздуваются и опадают, дыхание совсем сбивается, а Кацуки, ничего не понимая, задаёт уже пятый раз один и тот же вопрос: — Что с тобой, Деку?.. Всё в порядке?       Изуку трясёт, накрывает истерика. Ты не он. Ты не он… Каччан! Жмурится, кидается в объятия. Хотя бы голос остался прежним, и на том спасибо. Бакуго измучен собственными догадками: неужели у Деку действительно есть что-то с этим Шото? Почему у Изуку такая реакция, почему он так себя ведёт? — Я не могу так, не могу так больше, — Мидория еле шевелит губами.       Я этого не выдержу. Не выдержу! Мне так больно! За что ты со мной так? За что ты это сделал, Хитоши?.. За что? Забираешь меня, я что, твоя кукла?! За спиной Бакуго, на месте которого видится только Хитоши, приоткрывается дверь — одноклассник Изуку говорит, что они уходят на занятия и прикроют его на пару минут. Изуку ничего не отвечает, и на это молчание одноклассник смотрит на них с мрачным подозрением, чувствуя, что здесь намечаются личные разборки, на которые уйдёт время. Скоро прозвенит первый звонок, все уже расходятся с общежитий по классам, а Изуку так и стоит, держа Бакуго за руку, отведя от него взгляд, — слишком больно видеть перед собой Хитоши в такой обстановке. — Как это — не можешь? — парень искренне недоумевает. — Изуку, что с тобой? Расскажи мне, пожалуйста. Расскажи всё, ты же знаешь — я выслушаю, не осужу, что бы там ни было, — губы Шинсо поджимаются от волнения — Бакуго в смятении.       И до смерти боится услышать, что здесь как-то замешан Шото Тодороки, — уже заранее возненавидев этого двуличного урода, который тянул к Изуку свои руки уже как минимум полгода. — Это всё… Отсутствие в моей жизни. Рейды. Ощущение потерянности.       Изуку плачет. Плачет, понимая, что должен сказать всю эту гнилую ложь так, чтобы она задела Кацуки до глубины души. Чтобы ни слова не сорвалось о Хитоши Шинсо, чтобы не заставить его ненавидеть Шото Тодороки. Чтобы Бакуго возненавидел только его одного. Изуку решает выставить себя в самом неприятном свете — так, чтобы тот ни капли не пожалел об их расставании. Сквозь боль. Сквозь слёзы. Сквозь раздирающую изнутри любовь.       Я люблю тебя, Кацуки Бакуго. Я не был тебе подарен, понятно? Не был! Я полюбил тебя сам, всем сердцем! Да… поначалу я иногда представлял на твоём месте Шинсо. Я это помню. Это было мерзко и неправильно с моей стороны. Я обижал тебя, мой любимый Кацуки. Сыпал соль на твои раны, вспоминая о Шинсо, когда отдавался тебе без остатка. Вёл себя эгоистично… и я с этим согласен. Я люблю тебя, Кацуки Бакуго, но это сделал Шинсо. Заставил меня вспомнить и думать только о нём. Я люблю тебя, Кацуки Бакуго, хочу обнимать только тебя, целовать только твои губы, слышать только твоё игривое рычание над ухом, когда возвращаешься с недельных рейдов… Хочу любить только тебя, Каччан, а сейчас передо мной Хитоши. И я не знаю, как выдержать этот удар. Не знаю, как снова жить. Не знаю, что мне делать. Не знаю, что он со мной сделал. Залез мне в голову, играет моими эмоциями и желаниями. Тиран. Стал другим, перерос себя прошлого, вернулся — и непонятно зачем. Неужели, чтобы испортить мне жизнь? Хочет сделать меня своим. Как же меня это достало. Я… недостоин тебя, Каччан. Ты — самый светлый и лучший луч в этом грязном мире.       Ты поддержал меня в самый трудный момент, всегда был рядом. Мне так плохо. Я так несчастен, что должен отказаться от тебя. Отказываюсь от тебя, бросаю тебя! Потому что иначе Шинсо найдёт способ надавить и на тебя тоже. Я не могу этого допустить, не могу! Прошу, прости меня! Я так люблю тебя, хочу быть с тобой, но… не знаю, что будет дальше. Не знаю, что будет с тобой. Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Надеюсь, наше расставание сделает твою жизнь только ярче, ты найдёшь кого-то, с кем тебе будет лучше, чем со мной. От меня у тебя были одни проблемы… — Прости, Каччан, я устал постоянно беспокоиться о тебе, устал вечно ждать, я… не знаю! Я выгорел! — Мидория снова зажмуривается и бросается поцеловать Бакуго в последний раз.       Думает только о нём. Только о его тёплых губах. Только о его прикосновениях. Вспоминает шрамы на его руках, вспоминает тепло — и чувствует его по-настоящему. Кацуки поддаётся поцелую, а как иначе? Кацуки любит Изуку. И не хочет отпускать — не отпускает, не разрывает объятие и поцелуй, когда Деку уже собирается вырваться и убежать в дальний угол ЮЭЙ, чтобы хорошенько выплакаться. Бакуго не выпускает. Прерывает поцелуй, смотрит своими красными, полными обиды и злости глазами в два родных зелёных. Касается рукой щеки, гладит веснушки. А потом сжимает её с силой. — Что значат твои слова, Деку? Скажи мне прямо, какого хрена ты имел в виду! — парень на повышенных тонах приближает лицо к Изуку — а тот в этом лице видит только Хитоши.       От этого на сердце становится ещё темнее. Всё выглядит так, как есть на самом деле: Изуку любит Кацуки, а на него из-за этого грубо рычит лицо Шинсо. Грубо впивается пальцами в щёку, заставляя тяжело вздохнуть от нарастающей ноющей боли. — Мы расстаёмся, — Мидория смотрит исподлобья, изо всех сил стараясь, чтобы Кацуки его возненавидел.       Чтобы Кацуки не понял, что на самом деле происходит, чтобы никогда об этом не узнал. Мидория считает, что тот и так достаточно натерпелся. Кацуки — герой. Лучший герой. Он заслуживает лучшей жизни, а не этой драмы с Деку. Слеза стекает на руку Каччана. Мидория окончательно вырывается, садится на край застеленной кровати, ожидая, что Кацуки будет раздавлен — и уйдёт.       Прошу, уйди, уйди… Ты же знаешь, как я тебя люблю! Я не могу на тебя смотреть! Но из-за прерванного тактильного контакта Кацуки выглядит невероятно яростным и обиженным. Светлые брови нахмурены, багровые, такие любимые глаза смотрят с пугающим безумием, а руки уже тянутся к нему снова. Мидория зажмуривается ещё раз. Бакуго не отпустит. Нет. — Ты мой.       Я устал. Я так устал быть чьим-то. Так устал. Колотит руками по спине Бакуго, когда тот наваливается сверху, желая показать всю силу своей любви, пытается оттолкнуть чужую голову от своей шеи, где тот снова начинает оставлять свои ебучие метки — засосы, лишний раз показывая всем, что Изуку — его. А распахнув заплаканные изумрудные глаза, Деку стискивает зубы, видя вместо привычной светлой макушки у своей шеи — волосы Хитоши.       Блять! Блять! Блять! Напрягается до предела и отталкивает парня от себя. — Каччан! Хватит! — Ты никуда не уйдёшь! — громко рычит у самого уха родной бас.       Деку думает: лучше бы это была очередная их ссора, после которой они помирятся и всё снова наладится. Но сегодня не тот случай. Больше не будет их ссор. Больше не будет их. — Всё, я сказал! — Изуку тоже срывается на крик.       Все ученики и классный руководитель давно ушли, никто не слышит этих двоих. Никто не услышит, как кричит Изуку. Никто не услышит, как срывается Бакуго. Деку с силой бьёт Бакуго в грудную клетку, пытаясь отодвинуть, — оказывается ещё сильнее вжат в кровать. Мотает головой, пинается: получается неплохо ударить в живот, отчего Кацуки заводится ещё сильнее. Он в гневе. На пределе. Способен выдержать любой удар — но не эти слова: — Мы расстаёмся. — Мы не расстаёмся, ясно тебе?! Мы вместе! Ты мой! Мой! Я люблю тебя, Изуку!       Изуку дерётся с Кацуки, тот тоже отвечает на удары, уже не сдерживая обиду и злость. Бьют друг друга кулаками, неловко падают с кровати на пол, катаются, меняясь местами. Изуку в ужасе — перед ним не Каччан, не тот любимый и заботливый парень, что мурлычет от неожиданных объятий сзади, не тот, что ласково целует в макушку перед сном. Изуку видит над собой Хитоши Шинсо, который грубо бьёт кулаком прямо в лицо, попадая по глазу, — боль резко расходится по всему лицу и голове.       Предательство. Ярость. Обида. Руки Кацуки тянутся к шее Изуку, будто это способно его успокоить. Мидории не хватает воздуха. Он царапает руки Каччана, выдыхает что-то неразборчивое и понимает: становится плохо. Не хватает воздуха, смотрит в фиолетовые глаза Хитоши, склонившегося совсем близко, — взгляд полон ненависти. Руки у Каччана мощные, крепко держат Деку за шею. Воздуха не хватает, тело почти не сопротивляется под навалившимся сверху Хитоши Шинсо — и в тот же миг тот отпускает, отшатывается, превращаясь обратно в самого себя: в испуганного собственной дикостью Кацуки Бакуго. Когда-то милого и заботливого, а теперь разбитого их отношениями.       Изуку судорожно хватает недостающий воздух, лежит на полу, глядя на плывущего перед глазами, шокированного собой Бакуго, который вцепляется в собственные волосы и сжимает зубы. Несдержанный. Ревнивый. Слишком сильно любящий. — П-п-р-ости меня, — блондин тоже начинает плакать, только делает это на удивление тихо, без истерики, без скандала. — Деку?.. — Уходи, — спустя время отвечает запыхавшийся Мидория.       Бакуго смотрит виновато, раздавленно. Раздавлен собственной любовью к нему, захватившей все остатки здравого смысла. Изуку когда-то вытащил из этой светлой головы всё критическое мышление, подстроил всё под себя, — а теперь бросает. Внутри всё рушится, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра, — а ветром был Изуку, за одно мгновение превратившийся из полного штиля в настоящий ураган, доведший Бакуго до дикого исступления. Говорит, что ему не хватало любви Бакуго, который постоянно ею разбрасывался, никогда не жалел для него. Бакуго раздавлен и разбит. Шмыгает носом. Ему жаль Мидорию, но себя жаль ещё больше — из охотника в одно мгновение пришлось стать жертвой, да ещё и рухнуть на самое дно. Теперь Бакуго будет винить в их расставании не только Деку, но и в первую очередь себя. Качает головой: — Я любил тебя.       И уходит. Бакуго не вернётся. Хотел бы. Долго не отпустит это, но уже не простит Мидорию. Никогда — потому что устал ревновать и терпеть эту боль. Уходит, оставляя Изуку одного. Уходит, пытаясь вырвать чужую половину сердца из своей груди: с половиной жить и то будет легче, чем с такой, от которой одна только боль.       И Мидория остаётся один, поджимает колени, слыша, как хлопает дверь за Каччаном. Кричит долго и протяжно, лупит себя по коленям, бьёт разбитыми костяшками по полу, глотает собственные, ядовито-солёные слёзы. Пинает стул, сметает со стола клавиатуру с мышкой, все тетради, ручки, книги. Ходит кругами, сдавливая голову руками так сильно, с одним-единственным желанием — чтобы она наконец лопнула, чтобы не осталось ничего: ни чувств, ни эмоций, ни этой боли, разрывающей всё изнутри. Садится на корточки, опускает голову — перед глазами только серый ковёр. А потом перед глазами встаёт образ Хитоши Шинсо, душащего его, смотрящего своими фиолетовыми глазами прямо в центр сознания — или, может, души.       Что же ты натворил? Зачем ты всё это сделал? Я ведь любил, я ведь отпустил… — Я люблю тебя, Кацуки, — шепчет и начинает смеяться.       От сотрясения, разрядившего избитое тело, на ковёр капает кровь. Изуку касается языком верхней губы — кровь идёт из носа. Четвёртая капля, пятая, шестая. В глазах всё мерцает, в ушах шумит, перекрывая любую тишину. Седьмая, восьмая, девятая. Ковёр придётся долго отмывать. Поднимается, подходит к зеркалу: кудри растрёпаны сильнее прежнего, правый глаз налился кровью от удара, на шее — заметный розовый засос, из носа течёт кровь, вот-вот капнет с подбородка на рубашку, но Изуку успевает поймать капли ладонью. Уходит умываться. Слава богу, сейчас здесь никого нет и никто этого не видел. Слава богу, что Мидория вместо фигуры Кацуки видел фигуру Шинсо. Но… знает, что это всё равно был он. Это был его Каччан. С которым дороги теперь явно расходятся.