Омут тихих дней

      Пока Шинсо днём сидел в своём уютном доме из прошлого, разговаривал с Даби по телефону и узнавал, что Шото отправят лечиться в закрытую качественную клинику на некоторое время — чему, разумеется, был рад, — Мидория ушёл из академии куда глаза глядят. Ему не хотелось ничего. На уроки? С подбитым глазом и дырой в груди? Нет уж, спасибо. Домой, где мама вечером после работы обещает устроить этому Кацуки полный разнос? Тоже нет. А куда теперь и что делать вообще?       Я не хочу ничего. Без телефона, с последней парой тысяч йен в кармане, просто уехал на видовую площадку у горы Фудзи — не зная зачем, просто хотелось убраться как можно дальше, потеряться и больше никогда не найтись.       Внешний вид часто привлекал чужое внимание, но парню было всё равно. Иногда подходили патрулирующие герои или бдительные полицейские — Изуку уже на автомате отвечал надломленным голосом: — Спасибо, всё в порядке.       Конечно, всё в порядке. Всё в порядке, просто в голове мысли — лучше б я сдох. Лучше бы меня не было. У Шинсо каждое такое неприятное воспоминание Изуку о нём отдаётся резью внутри, но это было ожидаемо. Хитоши терпит — готов потерпеть сейчас, чтобы дальше у них всё сложилось наилучшим образом.       Улыбается, ощущая, как угнетён Мидория: думает, что тот уже поговорил с Бакуго, уже отпустил этого блондина ради них. Хочет утешить его, погладить, но всё это ждёт впереди, вечером. Если тот соизволит прийти. Или завтра, или послезавтра. Шинсо заберёт его с собой, чего бы это ни стоило.       Залезть бы на эту гору и кубарем скатиться вниз. Мидории через два месяца восемнадцать — он мечтал стать хорошим полицейским, два года встречался с лучшим героем, какого только знал (после Всемогущего, разумеется), был рад, что смог отпустить давнюю боль от похищения лучшего друга детства, которого тоже когда-то любил. Мидории через два месяца восемнадцать, но грудь уже разодрана любовными терзаниями, и с каждым годом думать о будущем становится только больнее.       Четыре часа дня, Изуку сидит на лавочке, смотрит на гору впереди, слёзы всё никак не иссякнут. Плачет, постоянно вытирает лицо. Глаза красные, чешутся, слезятся. Мимо проходят группы туристов и работников — тоже не остаются равнодушными, спрашивают, всё ли в порядке у одинокого плачущего подростка. Мидория улыбается им в ответ, стирая очередные потоки слёз, отвечает, что просто ждёт друга и ему немного грустно.       Грустно. Пусто. В горле пересыхает, Изуку покупает в киоске бутылку воды, немного восполняя водно-солевой баланс. Тело то и дело бьёт дрожь, ватные ноги сами куда-то ведут, а Мидория даже не знает куда. — Не смей ничего с собой делать. Ты ни за что ничего с собой не сделаешь, — проносится у него в голове властный голос Хитоши, который тщательно отслеживает состояние предмета своего воздыхания.       Изуку проходит огромный лесной заповедный парк за два часа — голодный, измученный. В голове прокручивается проекция последних двух суток: сначала Шото зовёт на выставку, и оказывается, что тот всё ещё психически нездоров, — напугал до дрожи и потемнения в глазах, несколько раз вмазал по лицу. Рука инстинктивно тянется к щеке. Блять. Как же вы все меня бесите! Больше никому не позволю так с собой поступить!       Погладив щёку, расплывается в какой-то пьяной, невольной улыбке. Люди смотрят кто с подозрением, кто с осуждением, кто с жалостью, а парень этих взглядов попросту не замечает — ему не-ин-те-рес-но.       К вечеру зелёные пейзажи ярких лесов сменяются стеклянными высотками, а для Мидории каждая локация теперь на одно лицо — прозрачная, невидимая. Он ничего не различает перед собой.       За что же ты так со мной? Ты же знаешь: если люди любят по-настоящему, они так не поступают?.. Ты эгоист… Я не люблю тебя. Нет. Хитоши! Ненавижу тебя! Рядом пахнет едой — это возвращает его в реальность, которая на мгновение перестаёт быть серой и непонятной: он посреди проходной улицы, мимо снуют люди. Оборачивается вправо, подходит к высокой стеклянной витрине кафе и видит своё отражение. Мидорию охватывает ужас. Физическое истощение, моральный упадок, разбитое сердце, заплаканные глаза, взъерошенные волосы. Свежий след засоса на шее, хорошо заметный даже в вечернем свете, белок глаза всё ещё залит кровью, пострадавший глаз слегка опух.       Бредёт среди людей, сам не зная куда. Просто ходит по городу, размышляя, что делать дальше. Понимает: не хочет ни домой, ни в ЮЭЙ в таком виде. К другим, более дальним друзьям — тоже не тянет. Сердце беспокойно колотится, а небо предательски темнеет с каждой минутой, погружая город в бездну по имени «ночь». Красно-розового заката не будет — весь день стояла серая погода. Шикарного вида из ресторана Шинсо тоже не увидит.       К слову, тот уже закончил ужинать с родителями и собрался в ресторан — с единственной целью: ждать Изуку. Ждать и верить, что тот всё-таки соизволит прийти. Прощается с семьёй, говорит, что может вернуться поздно, а может не вернуться и вовсе — может, приедет завтра или послезавтра. Хитоши прямым текстом признаёт, что теперь сама непредсказуемость, но всё ещё сильно их любит и когда-нибудь точно вернётся. Михоко крепко обнимает сына, отец прощается крепким мужским рукопожатием — будто чувствует, что тот снова может пропасть на год, а то и дольше. Серый малыш Вудс, давно уже никакой не малыш, запрыгивает на руки, напрашиваясь на прощальный поцелуй в мокрый нос.

*

      Девять вечера. Бакуго весь день был на нервах — не пошёл на учёбу, а поехал в геройское агентство напрашиваться на миссии, лишь бы избавиться от душевной боли, причиняя кому-то боль физическую: он герой, и ему можно бить потенциальных уродов, которых нужно поймать. Находит утешение в геройской работе, решает переключиться исключительно на неё. А Деку для него больше нет. Есть только Изуку Мидория — когда-то друг, даже любовник, а теперь — никто.       Бакуго винит себя за срыв, за своё поведение, но, кажется, этот конец был предрешён с самого начала, если вспомнить, при каких обстоятельствах они вообще сошлись. А ещё добили слова этого ёбаного Шинсо — что-то в духе «я отдал его тебе, а не ты забрал». Бакуго думает: Изуку не вещь, чтобы передавать его туда-сюда, — но тут же ловит себя на мысли, что и сам порой был чрезмерно собственническим. Кацуки Бакуго желает Изуку простить его за все грехи и найти кого-то более достойного — того, кто всегда будет рядом. Потому что Кацуки уже выбрал свой путь, получив «Один-За-Всех», — путь героя-защитника.

*

— Я съёбываю. И вообще, что за дела такие? Не собираюсь я на полицию работать, — голос Даби на другом конце провода звучит неспокойно. — Это не полиция, а правительство. Тайная организация, — Шинсо сидит у огромного панорамного окна, не стесняясь говорить о таких вещах при гостях и персонале — теперь ведь может переводить мысли людей вокруг, и даже необязательно подходить к каждому лично. — Я говорил с Наомасой Цукаучи, звучит вполне интересно. Мы можем работать тайными агентами в Америке, так что на нашу жизнь это никак не повлияет. — Не знаю, Хитоши, звучит сомнительно. — Всё в порядке, не переживай. Как там ваша домашняя тусовка? — Будто ты не знаешь, — презрительно фыркает Тойя.       Потому что Шинсо мог бы знать, если бы настроился на сознание Шото или Даби, — если бы захотел подглядеть. Но нет, не настолько интересно. Куда интереснее мечтать об их совместном с Изуку будущем — этим он и занимался весь день. — Не знаю.       Мидория видит знакомую вывеску перед собой. «Sky&Garden» английскими буквами. Поднимает голову, оценивая высоту здания. Действительно sky. Стоит у входа, меряет охранника пустым взглядом, но не заходит. — Поедет лечиться. Остальным-то поможешь, да? — Разумеется. Сегодня уже написал им — говорят, чувствуют себя хорошо, кроме, кажется, Шиндо. У него, похоже, глубокая депрессия. Пострадал больше всех из нас.       Не считая Инасы… — А котёнок-то твой где? Ещё не забрал? — тон Даби становится насмешливым, и это раздражает Хитоши. — Сам придёт. — Ладно… Удачного разруливания. Слушай, не закажешь мне самолётик? Полечу обратно, нечего мне здесь больше делать. — Поругался с папочкой? — Нет, вроде всё нормально. Навещу их позже. Просто хочу обратно — своё дело я сделал, кстати, спасибо за это, — Тойя замолкает, а потом неловко добавляет: — Ты столько всего делаешь. Не забудь хоть раз отдохнуть. И не смей нас кидать, мы тебя ждём.       Ха-ха! Шинсо готов лопнуть от смеха — забота от Тойи это прямо восьмое чудо света. Это всё влияние Тоги. И всё-таки она молодец. — Конечно, удачи вам. И перепроверяй выручку за Спиннером и Твайсом — они любят халтурить. — Окей, — Даби сбрасывает.       На душе почему-то становится тепло от воспоминаний о тёплой, беззаботной Флориде. Но… такой пустой без него.       Мидория спустя время всё-таки заходит внутрь огромного бизнес-центра. Мужчина-охранник с явным подозрением смотрит на побитого молодого человека, провожает взглядом до самого лифта.       Я здесь? Почему? Как я сам сюда дошёл? Без карты, без телефона. Без денег… Я просто шёл весь день, обошёл, наверное, почти весь город. А в итоге пришёл сюда. Как? Ты постарался, Шинсо, да? Заходит в лифт вместе с остальными, снова становится жертвой укоризненных взглядов. Глаз так и не прошёл, только фингал стал заметнее, больно моргать.

*

      Шинсо приносят бутылку выдержанного красного вина сорта «Риоха», которое полюбилось ему во Флориде. Из компании вино пьют только он, Тога и Спиннер (тот пьёт вообще всё и везде), а за последние пару дней он даже не прикладывался к нему — да что там алкоголь, даже к сигаретам не притрагивался. Всё это последствия «Evo-1»: организм теперь сам контролирует свои желания и любые проявления ломки, бросить курить получилось легко и спокойно, а вот с вином расставаться он не собирался — с ним всегда интереснее. Официантка при нём откупоривает бутылку, слышно, как в бокал льётся тёмно-фиолетово-бордовое — под цвет его нынешних глаз — вино. Парень переводит взгляд на окно, всматривается в огни ночного города, а заката, к сожалению, уже не будет: небо стремительно потемнело почти чёрными тучами, по стеклу застучали первые капли дождя. Вдруг в груди становится тепло — Шинсо слегка усмехается, понимая, что Изуку уже близко. Обводит взглядом почти пустой зал в надежде разглядеть знакомую ауру, но его всё ещё нет.       В лифте Мидория хочет нажать на самую верхнюю кнопку — подняться на самую высокую точку и… но не делает этого. Держит себя в руках. Я не сломаюсь. Ни за что. Я дам тебе отпор.       Шинсо покачивает бокал, ловит яркие ноты бочки, в которой выдерживалось вино. Делает глоток, прикрывает веки. Улыбается. Изуку уже рядом. Ты всё-таки решился прийти… Я так рад!       Вино плотное, кислое, с нотками вишни и чёрного перца, оставляет жгучее послевкусие. Открывает глаза — и боковым зрением ловит, как за окном за считаные минуты разыгралась настоящая гроза. Погода — это его душа. Молнии бьют, потому что Шинсо радуется: эти два любимых зелёных глаза идут ему навстречу с другого конца зала. Только вот на лице никакой улыбки. Улыбка сходит и с лица Хитоши, когда Мидория, снова притянув к себе множество взглядов, еле доходит до стула и садится напротив. Смотрит разочарованно. Один глаз затёк кровью, под ним тёмное пятно — след насильственных действий. Шинсо кусает губу, желая убить Бакуго за то, что тот поднял руку на его Изуку. Сука… Я убью его. — Это твоя вина, — Мидория ставит локти на стол, подпирает ими лицо, не в силах держать осанку.       Он устал. Хитоши нервничает. — А ты приоделся, кстати, стильно выглядишь, — Изуку окидывает взглядом лёгкую расстёгнутую у ворота рубашку, закатанные рукава, тонкую цепочку на шее и пару свежих пирсингов в мочках — что-то среднее между модным туристом и человеком, который окончательно забыл про дресс-код. — За границей совсем от нас отвык, да? А на меня посмотри. Прости, не успел заскочить в магазин потратить пару тысяч на новый костюм в честь воссоединения. Денег нет. Да и желания тоже, — Мидория фыркает скомканно, срывая и без того сорванный от долгих отчаянных криков голос.       То низко, то высоко. За окном бушуют молнии, гремит гром. Хитоши приносят заказанный ранее стейк — как он и любит, с кровью. Мидория нагло придвигает его к себе. — Позволишь мне поесть? Я голодный как чёрт, — несмотря на избитый, измученный вид, Изуку всё-таки ведёт себя прилично — берёт вилку с ножом вместо того, чтобы есть руками, как хотелось на самом деле. — Изуку… — Шинсо пытается начать.       Рука Мидории медленно поднимается: — Заткнись. Не хочу тебя слышать. Ни слова. Не хочу тебя видеть. Посмотри на меня, Хитоши! — парень поднимается из-за стола, снова притягивая к себе внимание всего зала; подбегает официант, просит вести себя спокойней, но Шинсо волевым усилием выпроваживает всех, кто есть в ресторане, — и люди послушно покидают заведение, и гости, и персонал.       Шинсо не моргает, сверлит Изуку печальным взглядом. — Это всё из-за тебя, Хитоши. Я не… — Стой, — парень заставляет Мидорию замолчать.       Залпом выпивает бокал вина. Не хочу. Не хочу это слушать, это всё чуждое! Давай просто начнём сначала! — Ешь, Изуку, ты… правда очень голоден, ты заслужил хороший ужин.       Зелёный цвет его глаз тускнеет, светлеет — Мидория выполняет команду, утоляя голод вкусным, чуть остывшим, но всё равно превосходным стейком. Таких он ещё не пробовал. А Шинсо наливает себе второй бокал. — Я любил тебя. Всё то время, что был в отъезде. Неужели ты этого не чувствовал — как во мне отзывалась моя любовь к тебе?       Мидория просто ел. Ел и думал про себя, что вкусно. А ещё — что Хитоши Шинсо полный мудак. Ел и думал, как его вообще угораздило сюда прийти. Ел и думал, как сильно сделал больно Кацуки, и как сильно всё ещё его любит. — Прекрати думать о нём, Изуку, — цедит тот сквозь зубы.       Это задевает достоинство Хитоши. Он молча сидит, наблюдает за Мидорией, изредка отпивая из бокала. Дождь бьёт по стёклам, но здесь, на верхних этажах, они толстые из соображений безопасности, и отдачи почти не слышно. Только вытяжки, кондиционеры да звук того, как Изуку жуёт наполовину сырой кусок стейка — сок вперемешку с кровью брызжет, и он совсем не следит ни за собой, ни за приличиями. Шинсо тяжело вздыхает. Мы всегда будем вместе…       Когда Изуку доедает, Шинсо освобождает его разум, позволяя проморгаться и вернуться в себя. — Изуку, не говори мне неприятных вещей, я ведь не сделал тебе зла. Ты злишься, что пришлось расстаться с Кацуки, да? Ну а что поделать — вы и так встречались временно, только потому, что меня однажды похитили, ты ведь сам это прекрасно понимаешь, да, Изуку? Мы связаны чем-то большим, нам ведь было так хорошо вместе — в младшей, в средней школе, ты же помнишь…       Мидория помнит. Помнит, как им было хорошо вместе. — Мы должны быть вместе, нам так предначертано. — Ты поехавший, — не выдерживает Изуку, поднимаясь со стула. — Не стоит так говорить… Изуку, я понимаю. Думаешь, я, блять, не знаю, каково тебе сейчас? А каково было мне тогда? Ты знал, что я пару раз вспоминал всё, сидя в этой чёртовой камере, в этой тюрьме, из которой не сбежать? Я вспоминал о тебе! И мне было дико больно! Мечтал, что однажды нас спасут и мы снова будем вместе, а ты… а ты с Кацуки! Блять!       У Мидории внутри всё скручивает режущей болью. Это настоящие чувства Хитоши, которые он сейчас в полной мере ощущает. Ему больно. Он любит — и от этого больно. Он хочет прекратить эту боль, выведя свою любовь на другой уровень — уровень взаимного желания, к которому, как он думает, они должны были прийти уже давным-давно. — Вода не утекла, Изуку! Мы можем быть вместе, мы будем вместе!       У Хитоши из глаз стекают первые слезинки, его фиолетовые преображаются в нефритово-зелёные. Изуку видит это: оно даже отражается где-то в груди. Сердце начинает колотиться как бешеное. Шинсо своей силой телекинеза заставляет свет в ресторане погаснуть, на них светит только мерцающий ночной Мусутафу с улицы, где бушует настоящая гроза с тысячами молний: тоже самое творится и в их душах сейчас. Мне не страшно. Мне совершенно не страшно… Шинсо думает, что пришло время. Он встаёт со стула, закрывает глаза, после того, как осушает ещё один бокал. — Изуку, покажи мне, что ты чувствуешь ко мне на самом деле.       Мидория кричит внутри себя, когда тело двигается в сторону Шинсо, прижимается к чужому корпусу. Мидория внутри срывает голос к чёртовой матери, потому что его губы мягким, но безудержно страстным поцелуем липнут к потемневшим от вина сладким губам Хитоши. Там во рту вкус алкогольной вишни, язык Хитоши ласкает язык Мидории, руки рефлекторно вжимают желанное тело в себя ещё сильнее. Шинсо хочет Изуку всего, без остатка. Мидория дрожит от накатившего возбуждения и желания, потому что хотел. Всегда хотел. Всегда мечтал. Запечатал эту давнюю страстную, заветную мечту глубоко подо льдом, который сам же наморозил, лишь бы не дать ей вырваться наружу. Пытался залить этот лёд теплом, подаренным от Кацуки, но тепла всегда было слишком мало — оно таяло, не достигая дна, стоило Каччану хоть ненадолго отлучиться. Изуку Мидория любил Хитоши Шинсо всё это время, но так тайно, так подсознательно, что боялся признаваться даже самому себе. Занимался самообманом, ругал себя за любые воспоминания о Хитоши, и пытался наслаждаться компанией Кацуки каждый миг, когда позволяло время.       Шинсо прерывает поцелуй, чтобы перевести дух, потому что воздуха в лёгких уже не хватает. Его зрение даже в темноте примечает на шее Изуку небольшой свежий засос и Хитоши слегка накрывает волной гнева — его пальцы ещё грубее впиваются в бока Мидории, который щурится от неожиданного порыва Шинсо на грубость. Оба нагревают воздух своим тёплым дыханием, пока восполняют его. — Прости, что я так долго не мог решиться, — шепчет он ему в ухо, проложив влажный и сладкий след на шее, с другой стороны, где не было следа от Бакуго.       Когда это уродство заживёт, я оставлю своё… Нет. Я не нуждаюсь в этом, мне не нужно это! Я итак знаю, что ты — мой. Целиком и полностью. Ты только мой. Ты всегда будешь моим. А я — твоим. Мы всегда будем вместе. Всегда! — Я люблю тебя, Изуку, — страстно целует в плечо, приспуская школьную рубашку.       У Хитоши на глазах наворачиваются слёзы. Потому что он здесь. Потому что он обнимает его. Потому что Изуку — это больше не проекция. Отпускает разум Изуку, оставляя его в своих объятиях в полном адеквате. Мидория не уходит, просто молча сверлит осуждающим взглядом. Внутри всё горит. Горят щёки, горит в паху, горит в душе. Горит прижжённая рана на сердце. Шинсо запаял его на живую, теперь никуда не деться. Мидория кладёт свою голову на плечо Хитоши по своей воле и закрывает глаза. — Я тоже тебя люблю.       Неправильно, грязно, неуклюже. Тоже любит его. И всё это время не переставал. Сзади раздаётся самый мощный раскат молнии, Шинсо улыбается, поглаживая мягкие тёмные локоны. Такое облечение — знать, что тебя любят взаимно.