В этом мире я гость непрошенный

      Сережа снова досадовал на отсутствие адекватных людей рядом. Не то, чтобы их с Олегом отношения как-то сильно изменились, но призрачное волнение, что не так должно быть, кусалось из каждой картинки, книги и фильма. Даже делая скидку на Россию вокруг, их историю знакомства и условия жизни обоих, выглядело всё ещё как крепкая мужская дружба. Они перестали появляться в школе: остаток учебного года ничего не значил ни для десятого класса Олега, ни для давно готового к экзаменам Серёжи. Они много обнимались, иногда засыпая вместе посреди киновечеров, касались и гладили друг друга, почти никуда не выходили, ели вкусняшки Марины Викторовны и неудобно молчали о том, о чем хотели поговорить — кто же они друг другу.       В один из вечеров Сережа остался на ужин, Виктор Иванович как раз помянул всех химиков – жертв аварии на чернобыльской АЭС, когда приступил к более свежим воспоминаниям: — Я помню мы в один год с ребятами с нашего химбила в Сочи рванули как раз в апреле. А там еще ни туда ни сюда, море холодное, горы пустые, мы девчонок наших за собой потащили, Маринку вон, Катю, Свету, Лена даже поехала. Ну мы по скалам полазили, думали, все будет наше, не сезон. А тут только находим какой красивый вид — там обязательно леваков каких-то туча, таких же как мы хитрюг. Марин, принеси альбом, я ребятам покажу, — после рюмки речь из Виктора Ивановича полилась не так сумбурно, легче и плавнее. Сережа даже расположился слушать.       Марина Викторовна вынесла старый на вид, но ухоженный альбом большого формата, куда фотографии сажались на специальные уголки, и было отдельное пространство, чтобы добавлять подписи. Листая толстый картон медленно и осторожно, Виктор Иванович бормотал себе под нос, пока не остановился, развернув альбом к парням. — Вот эта скала кособокая, ох сколько же мы тогда там отстояли, чтоб такой кадр сделать, — выборочный мозг Разумовского сначала приметил имя матери с перечислении, затем общее местоположение турпохода, но после фотографии словно выкрутил себя на всю, запустив все программы мозга сразу на полном ходу, — вот тут как раз вся наша компашка: и девчонки, и мы со Славиком и Костяном, — улыбающиеся лица кляксами вползали под веки, в зрачки, в душу, скала с открытки щербато скалилась шероховатым боком, копируясь на фотографию в альбоме. — Мы ещё все после той прогулки купили в сувенирке себе открытки с этой скалой, как доказательство того, что было время, когда около нее нет туристов, — Марина Викторовна смеялась своим воспоминаниям и над всей жизнью Сергея Разумовского, — и туда же мы на нашу первую годовщину съездили, опять в очереди стояли. — Послушайте, вы же… Вы просто тогда переспали с ней и бросили, так ведь? — Сережа встал перед Виктором Ивановичем так резко, что Олег едва успел вытащить свои пальцы из сжавшейся ладони, — для вас она была просто Лена, какая-то не слишком умная, неподходящая вам дурочка, с которой вы поддались романтике юга, а когда пришла пора платить за веселье ушли к той, которая лучше готовит пирожки да печеньки? — Сергей, о чем ты говоришь? Да, Лена с нами ездила, но она… — А моя мама может и не самой красивой для вас была, но хотя бы честно поступила и выход нашла — если не может сама меня тянуть, официально сдала в приют! Но почему вы, почему ТЫ ничего не сделал, чтобы помочь ей? Я мог бы сейчас учиться в обычной школе, не донашивать тряпье и копить на свой ноут, как все дети! А вместо этого ты решил выбросить меня на обочину, первый блин комом, да и пускай… — Так! Слушай, я не буду терпеть, как какой-то парнишка… — Сын! Пап, я твой сын, только почему-то вместо меня это место занял он, — слишком слабый взмах, слишком больно, — ничем не лучше, ничем не хуже, просто он. Почему, пап? Почему ты бросил тогда маму, почему ты бросил меня?! — Сергей, успокойся и сядь, — всего шарма и легкости как не бывало, — я не знаю, почему ты решил, что я твой отец и что я бросил тебя, но ты не имеешь права бросаться такими заявлениями. — Я знаю, что… — Тихо! Я не договорил. Если тебе нужны деньги на психолога, мы найдем тебе хорошего врача, только вот таких спектаклей больше не потерплю! Ни оскорблений в мою сторону, ни в сторону Марины, ни в сторону Олега. Ты гость в нашей семье, веди себя соответствующе! — Так, ты… мой сводный брат? Поэтому ты… — Сережа зажмурился от хриплого голоса Олега так сильно, что заложило уши. Жаль оглохнуть насовсем было нельзя. Он не мог вместить столько боли, она перелилась через край и била ледяными жгутами по вискам. Олег — это все, что у него оставалось. Все его связи с миром людей. В тот момент оборвались и они: — Я не мог тебе сказать, Олег! Не мог, это было правдой, то, что происходило между нами и то, что происходит сейчас! Но это важнее, Олег, это вся моя жизнь! — Что это происходит между вами? На что ты намекаешь, вы с ним, что… Ну, в смысле… — у Волкова-старшего не получалось закончить то ли из-за злости, то ли от растерянности. Сергею не хотелось знать. Ничего больше об этой семье знать не хотелось. Ни о потерянной маме, ни о лживом отце, ни о… сыне. — Видимо, лучше и правда быть сиротой, чем иметь такую семью. Прощайте.       Было очень пафосно сказать им это на кухне, после слушая гулкую тишину во время сбора разложенной на матрасе Олега домашки, шнуровки крос, поиска упавших из кармана наушников. Судьба умела не только красиво пригласить Сережу в этот дом, но и не менее унизительно выгнать оттуда. Распахивая дверь, Сережа лицезрел другой сюрприз: на коврике топтался друг Олега. Колесо Сансары сделало оборот и сменило идиота, выжидающего под дверью Волковых свое счастье. Пока Сережа распутывал наушники, выигрывая каждую секунду у слез, которых видеть не должен никто, в подъезд высунулся Олег: — Проходи, Геныч. — А это кто? — Геныч махнул на отступавшего Разумовского. — Да так, псих один, таскается к нам постоянно. Из жалости подкармливаем, детдомовский чай.       Секунды смыло к чертям цунами. Слезы хлынули так, что щеки промокли сразу, ветровка — к первому же пролету. А взрыв внутри только нарастал. Ноги частили по ступенькам быстрее мозга, руки тряслись, внутри лопались пузырями все злые слова, что он готов был собаками спустить на Олега. Этаж, еще этаж, пролет с лифтами, вот уже забрезжил выход, воздух, спасение. Последняя дверь зацепила рюкзак, тормознула, что-то зазвенело по кафелю подъезда и эхом заглохло в пиликаньи домофона. Уже в детдоме Сережа скинул вещи и увидел: это был значок. Не крайний с Хакатона, не еле болтающийся с флагом России. Олегов значок со сплетенными лисой и волком. С дурацким фиолетовым фоном, несимметричными глазами зверей и пятном от лака. Он исчез так вовремя и так нелепо, что Сережу разобрал хохот. Он снова прокрутил подслушанный диалог, снова прозвенел значок об пол, снова всплыли отрепетированные после ссоры слова, снова сверкнула ядовитая улыбка Олега. Все кружилось и рябило перед глазами, пока до него не дошло, что он носился по комнате под жуткие звуки своей истерики. Мир замедлился и встал. Бунтующий огонь улегся, Сережа забился в угол кровати — ему бы собрать свой мир заново.