В этом мире я гость непрошенный

      Олегу везло много и часто. Его никогда не касался жребий, если он чего-то не хотел, он всегда успевал на любой автобус или встречу, из всех людей чистым выходил из лужи только Олег, а из сотен кандидатов в спецотряд военной подготовки он оказался в десятке избранных. Поэтому момент, когда стоит подойти к отцу, он не выбирал — знал, что когда соберет слова, момент наступит сам. — Пап, можно мы поговорим об этом? — он кивнул на столик с альбомами, — мне важно понять, что он имел в виду. — Давай, — улыбка отца погрустнела, а лицо осунулось. — Ты ведь не веришь, что он всерьез псих, правда? — Олеж, что у него в голове я понять никак не могу. Но да, он не похож на поехавшего с катушек. — То, что он говорил… Что ты и эта Лена… — Ты готов дослушать до конца? — Да, готов. — Лена Проскурова всегда самой загадочной из девчонок была. Умная очень, стольким интересовалась, любую тему могла поддержать. Мы все уважали её, но сближаться с ней было сложно, закрытая и нелюдимая всем казалась. И в общем-то никто из нас и не успел сблизиться. После той поездки в Сочи она с парнем в аварию попала жуткую. Никто не выжил, — он повернулся к сыну, укладывая пухлую ладонь на олегово колено, — Никак не могла она матерью Сережи быть. Эта поездка-то еще в том тысячелетии была. Твоему Сереже уже больше 20 должно было стукнуть.       Олег так и сидел в задумчивости, изучая узоры советского ковра, переваривая события этих дней, месяцев, весны. — Прости меня, пап, —он вспомнил, что должен открыться, — я не говорил, что он, ну… не из программы. Я заявку так и не подал. Не знаю, зачем только продолжал его на порог пускать, да еще вас обманывать. — Так твой все-таки… друг? Я видел, как вы сдружились, не отлепить было. Я думаю, по вашей дружбе он скучает. Но такое не каждый переживет, еще и в одиночку, да не сломается. Сколько он пытался с нами поговорить, сколько думал, что тебя предает. Он может и не прав совсем, но это только потому, что у него правда своя, и она ему глаза застилает. — Пап, он не только мой друг. Я, кажется, чувствую… то же, что и он, — Олегу хотелось спрятать глаза, они самые уязвимые. Но отец смотрел прямо в них, не меняясь в лице. — Подожди ты еще, понесся он куда-то, серьезное что-то чувствовать. Что там от твоих чувств останется, если вы теперь никто друг другу, даже не братья. Ха! И ведь не остановило это его… — Виктор Иванович крепче сжал руку на колене, сдвинул брови пониже. Всё прошло проще, чем Олег боялся. Все-таки везет ему много и часто. ***       Сил отрывать голову от подушки не было. Как и сил жить в принципе тоже. В коробке запасных причин на это имелась всего одна бумажка с подписью «назло». Но чем ближе становился ЕГЭ, тем отчетливее вырисовались новые перспективы. Слишком распланировавший свою жизнь Сережа не знал, чем можно заполнить пустоту здесь и сейчас. Маргарита Михайловна не дала ему даже подумать: выделила общественную нагрузку в 20 часов в неделю и посадила под красочные баннеры новой добровольческой программы «ДоброТворцы». Сережа может и усмехнулся бы в лицо издевательской судьбе, но сил не было — все и так были брошены на сопротивление мыслям об Олеге. Наваждение превратилось в проклятие зеленой обезьяны. Олег вспоминался то по кусочкам, то целиком, то только образ, то намеки-ассоциации-ощущения, но все сводилось в него как в огромную воронку всего сережиного бытия. В конце его затянет в любом случае, так что страх и брезгливость отпали.       Он вышел в майские праздничные выходные, обогнул здание и почти без отвращения стал искать, у кого бы стрельнуть сигарету. Помня о чувстве самосохранения, он выбрал самую безобидную женщину — она убирала у них в приюте, а сейчас привалилась к большому дереву под окнами мальчишеских туалетов. — Простите, пожалуйста, сигарету не одолжите? — А ты мне её потом вернешь что ли, скуренную? — она ухмыльнулась краем рта и протянула пачку, куда была вложена зажигалка, — ты же вроде не куришь, Разумовский. — Вы меня знаете? — Пока за каждым из вас дерьмо помоешь годков так 20, всех наперечёт будешь знать. Ты вот у нас гордость дома, и умный, и не шаловливый, нелюбимый и нелюдимый только. Радостный ходил с начала весны, я уж думала счастлив, что скоро на свободу разлетитесь, взрослая жизнь. А ты вона куда забрел, в богадельню грусти, да в самый час пик, — Лизавета Пална, он тоже её вспомнил — звучала так адекватно и бодро, что Сережа больше не мог упускать шанс на человеческий разговор, выложил все карты разом. — Я с семьей познакомился, там мой отец родной, у него жена и сын, мой сводник, получается. Я всё поговорить с ними хотел, узнать, за что меня бросил тогда он, ну и мать. А он открещиваться начал, и своим счастьем хвастать, и семья у него такая… Такая идеальная, что ли. И все это он забрал. Взял и забрал, потому что мама ему не угодила чем-то! — Хэй, хэй, ты тормози там, наверху. Ганс Христиан Андерсон, ты тут что за выдумки разбросал. — Но, вот смотрите… — Сережу задело больше не насмешка, а непоколебимая уверенность Лизаветы в своей правоте, которая не изменялась, какую часть истории он бы ни начинал. Он порывался даже сбегать за открыткой, но Лизавета придержала его за руку: — Поняла я, о чем ты. С этим камнем у половины Питера фотография есть, туда всем профсоюзам давали путевки, да и только. Выбора-то ни шиша! Да и потом, такой-то гений, как Сережа Разумовский взломал детскую систему нашего компьютера, а прошерстить интернет об этой Разумовской Елене Николаевне не догадался? Фотку хоть сличить с тем, что в альбоме.       Лизавета продолжала говорить здравые вещи, приводить аргументы, но напоминание об альбоме снова выстрелило не туда: Сережа вспомнил, как судорожно вскакивал, теряя хватку пальцев, теряя нагретый бок, теряя запах волос и одежды Олега. Его опять понесло в Волчьи степи. — …Не вся это история, похоже, а, Сережа? — он стушевался, но вернул себя в русло разговора: — Но все равно столько совпадений, не может же быть… — Давай я расскажу тебе последний аргумент, а ты вторую часть своих приключений. Так вот, секрет весь в том, Сережа, что детдом у нас небольшой, и ребят берут только с ближайшей к нему пропиской. А что тут кругом: малосемейки да общаги, старый пропитый район. Тут все друг друга через одного знают. Ленка Разумовская через два двора от меня жила. Мужиков любила, а ответственность нет. Чуть заносит её – она исчезнет с радаров, переждет, да к новым приключениям возвращается. Ты у нее поздним приключением, конечно, вышел. Но каким талантливым, ты посмотри. Говорят, она как тебя сдала, на юга с очередным хахалем поехала, только мне вот кажется, не так все радужно, как в песне поется. Но уже вот тут чего не знаю, тормошить не буду, — Лизавета деловито отбросила хабарик, что жевала уже минут 15, и резко сменила тон, — твоя очередь, рассказывай, что там в твоей голове жмется.       К такому резкому вывороту Сережа был не готов. Из червоточин мозга посыпали вопросы, неясные картинки плохой жизни, тоска. Все это прервала даже не Лизавета, а Маргарита Михайловна, которая объявилась в курилке под тонкие визги и шипение тушащихся сигарет: — Разумовский! Разумовский, почему я должна тебя ловить! Тебя там на стойке ждут, работа не дремлет! — она зацокала каблуками обратно, как только рассмотрела через смог рыжие волосы. — Простите, пожалуйста, мне нужно… — Да слышала я! Иди, только учти, поймаю как-нибудь и все вытрясу! — он отходил от нее с полуулыбкой, но огромным комком зацементированного бетона под ребрами.