Отражения в пруду

Жить в Питере и не побывать золотой осенью в Царском Селе, город Пушкин? В Екатерининском парке, чтобы быть досконально точным. Можно, конечно, только это как зима без новогодней елки. Что опять же можно, но это уже совсем не то. Сережа с Игорем зашли у «Любезных ворот», получивших такое негласное, особенно у местных на слуху, милое название за высокопарную, однако не менее трогательную позолоченную надпись «Любезным моим сослуживцам». На французском. В честь победы над Наполеоном. От императора Александра. Это Разумовский предложил пробраться в парк здесь, зная, где можно бесплатно проскользнуть через исторически-бесценную ограду, сэкономив на входном билете, который теперь он мог себе более, чем с легкостью, позволить, а у Грома вообще ксива была. Но Сережу обуяла ностальжи. Он и предложил сюда сгонять в честь не по-питерски хорошей погоды, Игорь же, которому больше всего хотелось провести выходной дома, в постели, со своим парнем, огненно-рыжим таким, совершенно верно, сделал вид, что не понял, что дело тут явно в чем-то совсем другом. В чем-то еще… Ради такой немаловажной разгадки можно было и прокатиться полчасика на электричке с Витебского вокзала. Сереже хотелось покормить парковых белок и попинать опавшую листву. Кедровыми орешками он радостно запасся за несколько дней до намеченной поездки, и Игорь почувствовал себя многократно более расстроенным, чем он, когда им так ни одной и не встретилось. Заодно пропали втуне все им загодя заготовленные шутейки, которые чем дальше, тем больше не терпелось озвучить, что тот сам в точности, как белочка, даже рыжик такой же. Зато облетевших листьев они напинались вдоволь, когда более-менее никто этого не видел, взрослые дядьки ведь, не пацаны какие-нибудь, и не солидно капец. Но, словно не соглашаясь с так им и не озвученным, Сережа украдкой сунул в карман плаща несколько, типа незаметно подобранных рядом с дубом в три обхвата, крупных, красивых желудей, в трогательно-забавных «шляпках» с хвостиками. Они долго, никуда не спеша, растягивая удовольствие, брели вдоль Большого пруда, увлеченные разговором либо ни капли не тяготясь молчанием в оживленной перед тем беседе. Останавливались чем-нибудь полюбоваться вдвоем, когда замирал на месте Сергей и, счастливо улыбаясь, буквально впитывал взглядом очередной открывавшийся им вид, определенно знакомый ему получше собственных пяти пальцев. Радуясь, словно при встрече со старым добрым другом, не раз приходившим ему на выручку и всегда его лучше всех понимавшим. Игорь аж малость ревновать его уже начал, ко всем этим как их там. Египетским пирамидам с Турецкими банями. Сережа, который шел сейчас рядом с ним, ничем больше не напоминал того Сережу Разумовского, который не сразу решился пожать ему в ответ руку. Напротив, Сережина рука задевала его ладонь при малейшей к тому, остающейся незаметной для окружающих, возможности, и мгновенно, горячо отвечала на легчайшее прикосновение его пальцев. Это и было самым прекрасным… Что они пришли туда, куда его бойфренд (что за дурацкое слово!) на самом деле и рвался, Игорь понял в ту же долю секунды, когда это произошло. Интуитивно или еще как-то, да мало ли. Понял и все. И не ошибся, как вскоре выяснилось. Сережка аж «солнце русской поэзии» на одном дыхании продекламировал, неотрывно глядя на скульптуру бронзовой девушки, сидящей на настоящем камне над черепками металлического же разбитого кувшина, из которого, серебристо звеня, который век нескончаемо лилась живая родниковая вода. - «…Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит». – с чувством закончил он, поворачиваясь к Игорю, в ожидании его реакции. - А за другой тарой сгонять не судьба? – хмыкнул Гром, безуспешно стараясь скрыть за иронией уже вовсю охватившее его ревнивое раздражение. – Прости, Сереж. - Ты прости. – вздохнул тот, окидывая «неприятельские» подступы из-за кустов быстрым взглядом и утыкаясь ему головой в плечо, всего на мгновение. – Плохая это была мысль. - Притащить меня туда, где ты был до меня с кем-то другим, в кого был влюблен? Или любил? Да уж, так себе. – нестерпимо обжигающее сердце выплеснулось вовне и сменилось гораздо худшим ощущением – холода пустоты. Не просто же так Сережа привел его сюда и, уж конечно, не затем, чтобы причинить ему боль! – Это ты меня прости… - Нет, ты меня! - Нет, ты! - Ты! - Ты! И пробравший обоих до костей холод сменился нежным теплом, и горячо встретились в едином порыве навстречу друг другу губы, и только потом Игорь с Сережей опомнились настолько, чтобы оглядеться по сторонам, проверяя, все ли еще они одни. Разумеется, нет! По счастью, это была незаметно, для слишком увлеченных друг другом молодых людей, присоединившаяся к осмотру чарующего взор фонтана группа иностранных туристов, не обратившая на них внимания. Немцев, судя по их речи. Повезло, что ни говори. - Я дважды бросал здесь в воду монетки, чтобы вернуться, вместе с тем, с кем пришел. Сейчас, на третий, как в сказке, с тобой, я пришел сюда, чтобы попрощаться с прошлым, и больше никогда не возвращаться. - Да просто пять копеек пожалел на ветер выкинуть, признавайся. - Только в присутствии моего адвоката. - Я люблю тебя, Сереж. - Я тебя тоже люблю, Игорь. - Ты мне раньше этого не говорил. - Я этого никому раньше не говорил. Хотел сказать здесь, тебе, тут ты меня и обошел на повороте. Они говорили торопливо, быстро, словно боясь, что не успеют сказать самого главного. Все получилось совсем не так, как изначально планировалось. Возможно, как раз поэтому, все в итоге и получилось. И никакие суеверия, которых невольно опасается любящая душа, ничему не стали помехой. А через год они вновь прошлись под пламенеющими, как Сережины ярко-рыжие волосы, деревьями, помнящими лицеиста Пушкина. И Сережа, как ему хотелось, покормил шустрых рыжих белок. Семечками, к счастью оказавшимися у Игоря в кармане. Нарочно захватывать кедровые орехи он на этот раз не стал. - Стихи ты тоже только мне читал? - Ты только сегодня об этом догадался? - Подозревал давно. - Я тебя люблю. - Я тебя тоже люблю. Золото листьев отливало цветом рубинов.