Haikyuu!! Драбблы

Личное пространство — неотъемлемая часть любого человека, незыблемая и неприкосновенная. Должна быть. Однако многие забывают об этом и без согласия вторгаются в запретную зону, не то, что не спрашивая, а игнорируя все замечания законного обладателя на этот счёт. И апогея такое вмешательство достигает в отношениях между детьми и родителями, позабывших о том, что их чадо давно уже выросло из стадии младенчества, когда его несформированная личность отождествляла себя с матерью или отцом. Нет, теперь они выросли, отделили своё «я» от родительского, обзавелись своими жизненными позицией и взглядами, а также секретами и тем самым заветным личным пространством. Вот только как донести это до своих старших родственников, даже не воспринимающих твои слова всерьёз, списывающих всё на излишнюю эмоциональность и категоричность подросткового возраста? И даже самые прямые аргументы пролетали мимо их понимания, а в закрытую, но не запертую за неимением замка дверь, раз за разом вламывались, отвлекая, сбивая, мешая. Но ладно, когда внезапное появление прерывает общение с друзьями, ход мыслей, должный привести к верному решению очередной не самой простой задачи, игру, где ты резким исчезновением подводишь несколько решительно настроенных азартных человек. Ладно, бывает, неприятно, конечно, но простительно. А если дело касается прерывания чувств, глубоких мыслей, ярких и нужных эмоций, которые невозможно оставить в присутствии другого, пусть и родного человека. Что тогда? Такая ситуация коснулась Тсукишимы. Внешне ледяной и холодный, мрачный и язвительный, непрошибаемый и бесчувственный, он тоже обладал довольно широким спектром эмоций, как и любой другой человек, но тщательно это скрывал от большинства окружающих. Исключением являлся разве что Ямагучи, помогавший ему справиться с морально сложными периодами, видевший его слёзы, приступы агрессии и апатии, видевший его сущность, подноготную, скрывающуюся за внушительной самоуверенной маской. Но сейчас Тадаши рядом не было, а он вновь находился в кризисной ситуации, когда при всех стараниях не проявлять эмоций, всё равно пробивала дрожь, когда оставался не человек, а бомба с тоннами тротила, готовую взорваться от малейшей искры, принося губительные последствия. Кей сидел в своей комнате, смотря в одну точку и мелко подрагивал не то от ярости, не то от истерики, на глаза наворачивались слёзы, а с губ периодически срывались тихие смешки-выдохи. Наверное, если представлять душевно больных, они вели себя так же, как он сейчас, пока его внутренний мир и психика ломались на мелкие части, причиняя невозможную боль с каждой трещиной. А самое ужасное — он не мог это остановить, не знал причины, словно накопилось, и теперь одним мощным торнадо вырывалось наружу, а стихийное бедствие одной лишь силой воли, какой бы она ни была, предотвратить невозможно. И Тсукишима осознавал это, готовясь принять этот выплеск, поддаться эмоциям. И тут нараспашку открывается дверь, в погружённую во тьму комнату врывается искусственный свет из соседней, а на пороге, если прищуриться, можно заметить чужой силуэт, неизбежно тянущийся к переключателю света. В глазах появился неугасаемое пламя ненависти к этому человеку ещё до момента тихого щелчка. Рука потянулась к глазам, чтобы стереть едва не пролитые слёзы и сделать взрыв яркости не таким резким. Вот только теперь весь ураган прежде разобщённых эмоций слился в единое чувство ярости, направленное на одного человека. Дикая природа Кея нашла свою цель. Во взгляде сквозило злобой и пренебрежением, он пал на собственную мать, отношения с которой прежде складывались нейтрально, и даже ближе к хорошему, но теперь грозили испортиться навсегда после гневных слов Тсукишимы в её сторону, а он был готов сорваться на крик. В руках у неё была швабра для мытья полов, а взгляд изумлённо и смешливо упирался в злобную физиономию сына, красные глаза которого говорили явно не о долгом сидении за выключенным компьютером. Но вместо того, чтобы понять и уйти, она осталась, заходя внутрь, и задорно и весело стала убираться под наблюдением шокированного такой глупой бестактностью и полным неуважением Кея. Пара мгновений, не больше, и из последних сил не переходя на рычание, он через сомкнутые зубы, но бесконечно чётко и раздельно произнёс: — Выйди из моей комнаты, — никакой реакции, всё те же нелепые и клоунские действия с полным равнодушием к чувствам другого человека, по её словам, горячо любимого. Интересная любовь, выходит. — Выйди вон! Прочь! Я тебе не разрешал входить! Неужели это так срочно?! Я и сам могу помыть, представляешь?! Просто потом! — каждая реплика на несколько тонов громче и выше, пока ком в горле не стал придавливать связки, не давая им издавать травмирующих звуков. Но градус понижать было слишком поздно, он сорвался. Голос то и дело обрывался, скользил, переходил на сип, сравнимый с беззвучным криком, но он не оставлял попыток избавиться от назойливого присутствия этой беспринципной женщины, вытолкать за дверь которую не мог. Оставалось только давить, ранить морально. — И дверь закрой! — последнее, что прозвучало в опустевшей комнате. И дверь и правда закрылась, вот только лучше это не сделало, ведь мать всё равно не оставила своей затеи и вышла не по яростным болезненным просьбам, а потому что просто закончила. И это добило. Рука резко с грохотом опустилась на столешницу, челюсти сжались до максимального давления, являя оскал, полный ненависти, огонь которой продолжал полыхать, а боль, последовавшая за ударом, вызвала не менее сильную — моральную, чувство долбанной вины за то, что он нагрубил, человеку, который его любит, хоть и весьма оправданно и отнюдь не беспричинно.