»…Он верный друг, он — принца датского
Твердит бессмертный монолог,
С упорностью участья братского,
Спокойно-нежен, тих и строг.
В его улыбке, странно-длительной,
В глубокой тени черных глаз
Есть омут тайны соблазнительной,
Властительно влекущей нас…»
В. Брюсов — Демон самоубийства
Ей снились странные сны.
Страх. Кровь. Боль. Смерть.
Тысячи убитых, изувеченных тел. И странный до жути неприятный затхлый запах крови вперемешку с жжёными волосами.
Огромная живая голова под ногами.
Вместо глаз кровавые, совсем темные дыры. А у ее подножия маленькая тень человека, окутанная облачком пыли.
Она смотрит назад и видит зеркало. В отражении девушка истерично смеётся.
Сильная. Сумасшедшая. Красивая…
Кровавый шар в небе над головой…
Двери этого мира опять неожиданно захлопнулись, отрезая последний путь к отступлению. Теперь покажется монстр, живущий здесь. Его длинные щупальца словно рождались из самой тьмы. Тянулись все ближе и ближе, пока не доставали до глаз.
Голова очень сильно болела. Да так, что словно виски сдавливали тисками, грозясь сломать твердые кости черепа.
Пожалуй, странность происходящего стала ее единственной спутницей в ощущениях последнее время. Все было неправильно.
Она думала, что понимала его.
Понимала застарелую боль, и почему он так отчаянно стремился показать, что ему никто не нужен, что привязанности надо рубить без сожалений, что связи делают человека слабым, а шиноби — никчемным.
Думала, дружба рано или поздно сделает свое дело!
Он сдастся. Обязательно, несомненно. Она же чувствовала, что, причиняя боль, он чувствовал её сам — как отражение в кривом зеркале. Ранил — кричал. Как же это все-таки глупо…
Она верила…
Но все оказалось иначе. Всё оказалось страшнее.
Она понимал не всё. И даже не половину.
Любовь…
Да. Любовь. Она рисует человеку несколько реальностей. В одной он сам по себе, в другой живут его лживые надежды, и в третьей его не существует и никогда не существовало.
Она всегда ненавидела его. Своего
лучшего друга. Он был во всем лучше: красивее, умнее, желаннее… Все были без ума от него. И лишь ей он был готов показать свою истинную суть.
Лишь ей.
И никто не понимал девушку. Все считали ее странной, злобной и грубой. Никто ее не любил, разве что только родители. Никогда. Друзья считали ее сумасшедшей: зачем ей было любить их? На всю доброту отвечала рычанием, словно дикая псина. Итачи был лучше. Ему не давали доброты. Никогда. Но он умел отдавать ее другому.
На глаза наворачивались самопроизвольно выступившие слезы.
Боже, что она делает? Кажется, тянется рукой, чтобы обнять, а сама медленно поворачивается на носочках, чтобы раньше времени не полететь вниз. Даже ненавидя его, отвергая и проклиная, все равно цепляется, ищет поддержки и помощи. Так почему не сделает шаг к двери напротив?
Нет, только не сейчас…
Она уже много раз стояла спиной к пропасти. И единственный, кто заставлял балансировать между жизнью и смертью, забывая обо всем, всегда был рядом. Всегда обнимал одной рукой, причем так крепко, что вся ее никчемная жалкая жизнь сосредотачивалась в этих руках.
Эти руки по локоть в крови, в чужой и ее собственной. Они стольких убили из-за неё. Они никогда не опускались ради неё.
Какие ужасные чувства.
Стыд. Сожаление.
Она слаба, и всегда была такой. Была лишь его тенью, и все это знали. Пока она упивалась собственным отражением, он молча стоял в темноте, зная, где ее место. Но никогда не давал ей об этом знать.
Итачи всегда был осторожен. Вежливо улыбался, лаского льстил, подбирая нужные слова с пугающей аккуратностью. Ни одного незначительного жеста, ни одного лишнего взгляда — все движения продуманы и отточены до мелочей.
Но Тори видит, к чему ведёт его. Какую боль причиняет своей учиховской натурой. Сколько ещё он будет заботиться о ней, делая вид, что не замечает ненависти и призрения? Ее лучший
друг. Ее злейший
враг.
Он думает, что никто не знает об этом. Он думает, что хорошо маскирует неуверенность и убивающее его одиночество. Он думает, что прекрасно справляется с собой. Но она все видит. Теперь видит. Дейдара, должно быть, тоже это видел, раз помог наконец открыть глаза…
Неуместный смысл. Ненужные извинения. Она ничем не может ему помочь. Никак не сможет загладить свою вину. Она даже не признает ее. Хоть убейте, не пересилит уже вошедшее в привычку игнорирование Учихи как пустого места.
Как же больно.
Плевать, что он сделал. Плевать на все. Но ее чертова натура не может смириться. Она выворачивает тело наизнанку, заставляя корчиться от боли и ужаса. По утрам, по ночам. И во сне.
Почему-то все Учихи со странностями. Их заживо пожирают собственные чувства, собственная беспомощность, приводя к сумасшествию. Они убивают друг друга, они ненавидят всех, в том числе и себя. Эта
грязная кровь… Она не мешает мыслить правильно, но как только дело доходит до искупления, она застывает в жилах, не позволяя телу двигаться. Эта кровь разбивает сосуды на мелкие части, причиняя невыносимую боль, словно говоря: «
Посмотри, ты выбрал верный путь, но свернёшь на другой и будешь чувствовать все мучительные последствия».
Только Итачи другой. Не такой как все остальные Учихи. Не жестокий, не самовлюблённый. Он — жертва собственных действий,
святое божество, что снизошло на Землю, чтобы спасать порочных людей.
Порочную Тори.
— Тебе было плохо, но ты скрывал это ото всех. Боялся казаться слабым? Показать, что у тебя тоже есть чувства, как у всех живых людей? От чего же скрывать это, если твоей силы достаточно, чтобы продолжать жить…
Тори бубнила себе под нос, то и дело впиваясь ногтями в собственную шею. Каталась по полу, шепча словно в бреду свой монолог. Чтобы сказал Итачи, увидев это? Ах, ничего, наверное. Она все поняла. Наконец-то, будучи слепой, увидела свет. Этот свет озарил чёрную густую как мёд кровь. Кровь клана Учих. Она была обречена с самого рождения. Запечатана в этом порочном грязном теле. Обязана страдать до конца своих дней от собственной глупости.
— Моей огромной любви, хватит нам двоим с головою… — судорожно шептала она, проводя дрожащими пальцами по острому лезвию катаны.
— Я рыдала, долго, упорно стараясь забыться… В море из моих слез можно было купаться. Ты правда думал, что я смогу забыть?
Истеричный совсем тихий смех наполнил тишину комнаты. И в полумраке засверкали красные горящие ненавистью глаза. Она вся тряслась, смеялась, все громче. Но этого никто не мог слышать.
— Да, так и случилось… Но каждый день я все равно вспоминала твой запах, голос, улыбку.
Учиха прикоснулась к своим глазам. Сначала палец нежно погладил веко, а после с силой впился, давя за складки.
— Помнишь, ты когда-то улыбался мне? Я помню.
Помню все. Как однажды ты не захотел оставаться в одиночестве. Шисуи… Помню и его.
Тори рухнула на пол, раскинув руки в стороны, и засмеялась снова. Из глаз текли слёзы. Безостановочной рекой. Слёзы отчаяния. Слёзы радости. Слёзы боли.
— Учихи любят один раз, помнишь?
Ты — кровь, я — смерть, помнишь?
Она широко улыбалась, закрывая глаза. Вдыхала полной грудью и поочередно загибала пальцы.
— Это безумие… Проклятый клан… И как же я рада, что во всем ебаном мире не нашлось ни одной живой души, кроме тебя… Как я счастлива, что это ты, Итачи… Безумно…
Девушка толкнула ногой стул, и со стола рухнул маленький клинок. Его блеск в тусклом свете лампы рождал желание.
— Я
ненавижу тебя… Думаешь, мне слабо искупить свою вину? Думаешь, я не смогу этого сделать?
Смех.
—
Я — смерть, помнишь? И эта грязная кровь останется лишь на моих руках… Проклятье клана Учих сойдётся клином на моих венах. И ты больше никогда не сможешь меня спасти.
Взяв в руку клинок, Тори медленно и нежно приставила его к запястью. От небольшого давления на ручку, острое лезете едва вошло под кожу, откуда показалась алая кровь.
— На этот раз спасать буду я. От себя…
Девушка медленно повела ножом вверх к локтю, чувствуя как лезвие прорезает тонкую кожу. Приятно. Больно. Не слишком глубоко, но достаточно для того, чтобы яркая кровь сочилась наружу и быстро стекала грязными дорожками по бледной коже. Руки затряслись с новой силой, и она крепче сжала ручку клинка в кисти.
На этот раз она ждала боли. И это куда приятнее, чем быть сумасшедшим без вскрытых предплечий.
— Я помню твои глаза… Они самые красивые…
Тори бормотала совсем слабо, еле хватая ртом воздух. И, разделавшись с одной рукой, которая во всю сочилась темно-алой кровью, она приступила ко второй. Пальцы чертовски немели и держать нож так же крепко уже не было возможным.
В ушах все загудело, и тьма подступила к глазам. Она не видела и трети комнаты с любимым белым ковриком, который теперь покрывали красные пятна крови. Приставив нож к запястью она из последних сил надавила и резко дернула вверх, съезжая с нужного пути. Но этого было достаточно. Клинок с тихим стуком упал рядом с ней, а из нового разреза хлынула кровь.
— Когда закончатся слова… воспоминания — то, что я боюсь потерять. Я буду помнить все… Ведь больше у меня ничего нет…
Тори окончательно рухнула на пол, и пушистый ковёр смягчил этот удар. Но она уже не чувствовала боли.
Бледный тусклый свет от лампы на столе становился все тише и тише, постепенно гаснул, и взор окуривалась тьма. Она приближалась все ближе, а шум в ушах становился все громче. Пальцы на руках так и продолжали подрагивать. И Тори кричала что есть мочи. Но на самом деле не издавала ни звука, лишь пусто уставившись в потолок. По щекам текли слёзы, и он улыбалась.
Темнота. Мягкая, дружелюбная. Приятная и такая тёплая. Она обнимает ее. Просаживается в каждую клетку. И тихо тихо шепчет на ухо. Девушка не понимает, ее слов. Она улыбается. Она счастлива. Ведь наконец-то свободна.
***
Когда закончатся слова,
и потускнеет блеск планет,
когда исчезнут города,
и уходящий силуэт,
увидишь ты сквозь крик дождей,
умрет последняя мечта,
уйдет в туман забытых дней…
И нету смысла говорить,
когда и в чем кто виноват,
попытка к бегству — суицид,
попытка выжить — шаг назад…
Когда молчание — ответ…
Ледяной загробный голос.
Вокруг ни души.
И тихий скрежет метала где-то далеко, за пределами видимости.
Ему страшно. И это чувство неподдельного ужаса растёт с каждым мгновением, грозясь поглотить его с головой. Он хочет спросить. Хочет позвать. Но губы не поддаются, и тело не слушается.
— Проснись, друг мой… Проснись…
Он хочет бежать, хочет обернуться, но продолжает стоять на месте. А голос все ближе.
Ближе.
— Проснись…
Ещё ближе, совсем уже рядом, но нет возможности обернуться.
Он чувствует холод. Ледяные порывы, несмотря на то, что ветра здесь нет.
— Открой свои глаза…
Странная холодная сущность касается его плеча, и ведёт своим пальцем вниз по руке. Больно. И ужасно холодно. Она склоняется ниже, и он чувствует ее ледяное дыхание на своей шее.
— Кровь. Смерть. Сон. Жизнь… — шепчет неизвестный прямо на ухо, — Беги.
Итачи проснулся в холодным поту посреди ночи. На коже до сих пор оставалось это жуткое ощущение. В комнате никого кроме него не было, и все же страх начал усиливаться. Он почувствовал нечто странное, словно незнакомую чакру или какое-то тому подобное изменение.
—
Тори, — только и прошептал он, вскочив с кровати и побежав к двери.
В коридоре было совсем тихо и темно.
Комната напротив. Неприятное чувство усилилось как только он подошёл к ней. Без раздумий Учиха открыл дверь.
Маленькое бледное тело, цвета серой бумаги, лежало посреди огромного пушистого ковра. Только он не был белым. Тори окружала лужа тёмной густой крови, которая уже пропитала собой ее одежду.
Итачи быстро сел рядом с девушкой и зажал ее руки, чтобы хоть как-то остановить сильные потоки крови. На глазах сразу выступили слёзы, которые он столько лет лил в одиночестве своей комнаты, не показывая никому. Сейчас он не замечал, как они застилают глаза и падают с дрожащих ресниц.
Она улыбается. Она была счастлива, когда оставляла его.
— Кисаме! Дей! — кричал Итачи, в надежде разбудить хоть кого-то.
А кровь лилась сквозь его пальцы, стекая на мокрый ковёр. Чакра стремительно покидала тело девушки, и даже с волосами начали происходить изменения. Они белели от самых кончиков, и этот цвет постепенно распространялся все выше и выше. Не задумываясь ни на секунду, Итачи все понял. Ее волосы показывают состояние жизненной силы. Они выпадали, когда девушка испытывала сильные внутренние переживания, и теперь теряют свой цвет, также как она теряет чакру вместе с кровью.
Тогда он снял свою майку и, разорвав ее на несколько длинных лоскутов, начал обматывать ими руки своей любимой маленькой Учихи. Ткань сразу потемнела, но немного замедлила потерю крови. Она все еще дышит.
Не теряя времени, парень побежал к себе за бинтами и всем необходимым. В коридоре послышались шаги, и вскоре на пороге комнаты девушки появился Кисаме.
— Что случилось, Итачи-сан?! — испугано воскликнул тот, увидев, как его напарник быстро перевязывает руки лежащей в кровавой луже Учихе.
— У тебя есть бинты? Моих не хватает… — судорожно бормотал парень, затягивая повязки вторым слоем.
— Конечно… Сейчас принесу.
— Скорее… И призови, пожалуйста, Тоби.
Хошигаке быстро скрылся и через пару минут уже стоял рядом, подавая новые бинты.
— Как это вышло? — взволновано, но предельно тихо поинтересовался мечник, опускаясь рядом с Учихами, — Вы знаете, зачем она это сделала?
— Нет, — соврал Итачи.
Дверь тихо хлопнула и в комнату зашёл человек в оранжевой маске.
— Ой! Какой кошмар! Вы не боитесь затопить соседей снизу? — тоненьким голоском пролепетал тот, и задергал руками, словно в конвульсии, изображая ужас и удивление.
— Кисаме, оставь нас, пожалуйста, — едва слышно отозвался Учиха, не отрываясь от девушки ни на миг.
Мечник покинул пропитанное кровью пространство, закрыв за собой дверь.
— Я говорил, что это плохая идея, брать ее с собой, — тише и уже серьезным низким голосом произнёс Тоби.
— Помоги мне… Закрой эти разрезы, — словно не слыша его, прошептал Итачи.
— Я не медик, — покачал головой человек в маске, — Моих способностей хватит только, чтобы остановить кровь. Руки останутся изувеченными.
— Так сделай хотя бы это…
Тоби склонился над телом девушки. Он размотал одну руку, и кровь тут же хлынула с новой силой. Ее волосы стали почти белыми, лишь на пару сантиметров возле корней, они по-прежнему оставались темными.
— Отдай ей немного своей чакры, — приказал человек в маске, положив свою ладонь на сочащийся кровью порез.
Место соприкосновения в момент засветилось синим и от от него стало разносишься тепло. Итачи завороженно смотрел на происходящее, понемногу передавая свою чакру девушке. Ее волосы стали белеть заметно медленнее, и это изменение замедлилось на столько, что почти остановилось.
Тоби повторил действие со второй рукой. После чего на предплечьях Учихи остались обожженные пятна, вокруг которых была вспоротая кожа. Такое вряд ли когда-то бесследно заживет, но главное, что кровь больше не лилась стремительными потоками на пол.
— На этом все, — закончив, подтвердил Тоби, — Следи за уровнем чакры, скоро ей должно стать лучше.
Он поднялся и направился к выходу.
— И ещё, — сказал, обернувшись у самой двери, — Не повторяй ошибок, Итачи Учиха.
Человек в маске ушёл, оставив парня наедине с разрывающими мыслями и бледным беспомощным телом. Девушка едва дышала, а сердце билось редко и очень слабо. Она перестала стремительно терять свою чакру, но та, которой Учиха делился с ней тут, же уходила на восстановление организма.
Ему было больно и тяжело смотреть на ее совсем серое обескровленное лицо. Неужели, пытаясь спасти ее от проклятия клана, он все только испортил?
Это он довёл ее до попытки самоубийства? Маленькую, совсем ещё беззащитную девочку. Она и правда по-настоящему любит его? Да так, что с ума сошла…
Итачи положил девушку на кровать, заботливо укрыв тёплым одеялом. Ей нужно время, чтобы прийти в себя, отдохнуть и хотя бы согреться. Он никуда не уйдёт.
Будет рядом до тех пор, пока она не откроет глаза.
Пока ее сердце вновь не начнет стучать в своём ритме.
Тогда он все ей расскажет. Будет готов принять любое решение, и даже отпустить ее, если от этого Тори станет счастливой.
И все же он впервые испытал настоящий страх. Несмотря на все пережитое, Итачи никогда не был так слаб от боли и ужаса. Казалось, он потерял уже всех… Но в этот момент, как гром среди ясного неба, увидел истину. Он и правда мог все потерять. Но жизнь дала ему второй шанс.
—
Ты — мое проклятие… Мой свет… — прошептал он, грея ее своим телом.
