Человек, возомнивший себя Богом

Я понимаю, что ничего не случится со мною, если я выйду из дома. Страх, несмотря на это, сковывает моё тело, а я не могу усмирить себя; я выпиваю рому, чтобы выйти из дому сегодня. В противном случае я буду дрожать, и даже если выйду, то буду шарахаться от каждого шороха, сжимая сильнее колючи в кармане куртки. Так хочется позвонить в 911, но жаль, что мы в России и законы здесь иные. Я не могу просто взять и сказать, что у меня появился некий фанат-преследователь, желающий меня убить и совокупиться с моим хладным трупом. Может он желает и не труп, но живым я не дамся, а значит, что его максимум возможностей — труп. Он хотел бы завладеть мною, поработив меня, желательно по моей собственной воле. Так, как это произошло с Пятницей и Робинзоном Крузо: чтобы я был признателен ему, чтобы поклялся служить вечно, сдав всё оружие (в том числе и психологическое (то, что заставляет его хотеть гонки)), чтобы был готов стерпеть самые худшие пытки, чтобы самолично решился зайти в клетку, из которой мне никогда не выбраться, сказав: «Готов умереть, мой хозяин». Надо понимать: он хочет меня живого, желающего погрузиться во мрак его власти, но сопротивляющегося. Если бы я сдался, как любой школьник, который пытается посчитать итоговую цену на пиво с учётом скидки в уме, то не заинтересовал бы его вовсе. Самый главный фактор, первостепенная причина природы погони — моё сопротивление его убожеству. Он мерзкий, грязный, противный уродливый и не нужный миру мальчишка. Он это знает и сам. Его больной нарциссизмом рассудок, привыкший покорное и рабское отношение к нему, не готов принять мою борьбу. Получается парадокс: он хочет (а точнее его внутренний нарцисс), чтобы я ретировался, но борьба будоражит его. Без борьбы я не интересен. Зачем опытному хищнику тупой зверь, когда существует противник, соответствующий его уровню. Жизнь настолько скучна, что любое соревнование возбуждает сознание и возрождает стремление к жизни, погибшее на этапе взросления. Только состязание двух нарциссов может дать и мне самому ощущение, прошедшей мимо меня, жизни. Это так смешно и глупо, просто тупо. Я нужен только сопротивляющимся, а иначе я желаем, но всяко меньше, как легкодоступный леденец. А леденец хочется тот, что нужно забрать у другого. Я перестаю быть целью, источником вдохновения, будучи доступным. В таком случае я просто тривиализируюсь; а я хочу владеть умами, и не только его. Он хочет меня живым больше, чем мой труп. От него он тоже не откажется. Рано или поздно я все равно стану трупом, в том числе если попадусь ему живьём; ведь он не рассчитает силы в приливе ярости и убьёт меня. Убив, будет горько плакать, как ребёнок, лишившийся единственной игрушки. Радость и горесть, сопротивление и податливость. Всё это сплошной парадокс. Всё это алогично и контринтуитивно, но никак иначе дела с такими, как он, обстоять не могут. В общем-то я слишком много думаю об этом. Набравшись смелости, я решился наконец-то выйти из дома, чтобы, во-первых, преодолеть страх и, во-вторых, купить хотя бы воды, которой у меня совсем не осталось дома (осталась только мерзкая вода из-под крана, отдающая ржавчиной и бедностью, жить в которой уже как-то надоело). Ощущение опасности мне нравится, оно делает меня таким живым: заставляет чувствовать себя нужным хоть кому-то. А я так в этом нуждаюсь. Меня это не могло не радовать, пугая одновременно. Все сильные эмоции имеют обратную сторону. И в данном случае, страх и ужас имел приятную сторону. Сначала плохое, потом хорошее. Сначала опасность, потом второстепенная выгода всей ситуации — радость бытия желанным и нужным. Опасность и значимость. Будь иначе, если бы я видел сначала хорошее, а потом плохое, я, право, стал бы больным упырём, как мой преследователь. В этом я отличаюсь от него: я прекрасно осознаю, что происходящее — варварство, в котором я принимаю участие самолично. Варварство, в котором я вижу отдушину, прекрасно осознавая всю опасность и греховность не только его, но и свою — ужасное тщеславие. Нужно видеть хорошие стороны плохих ситуаций, а не стараться сделать из трагедии комедию. Это дурная привычка многих «блаженных». Это неспособность принять жестокость мира к тебе. Это попытка ослепить себя собственноручно, и хочется сказать людям такого склада: «Ты не Эдип, угомонись уже». Но им хочется не замечать всячески негатив. Я отличаюсь от них: я признаю как минимум его наличие, я не избегаю его, а всего лишь вижу хорошую сторону плохих вещей. Я не слеп, ну или думаю, что нет. Я другой.