Время секонд-хэнд

      Утро в отделе началось тихо, все были заняты своими делами, или только делали вид, что это так. Когда Игорь вошел, Хазина нигде не было видно, Дима тоже непривычно не ошивался у его стола, и пока мужчина плелся мимо коллег, вспомнил, что у Дубина в графике на сегодня выходной. Утро ушло на прочесывание всех старых материалов, где хотя бы косвенно упоминалось подпольное производство наркотиков, проверяли, кто из арестованных уже успел выйти, сколько из них вернулись в город. Цветков периодически притаскивал новые дела, которые находил в архиве, Ивлев пролистывал все, что было оцифровано. Список пополнялся фамилиями, но не давал гарантии, что это хоть немного приблизит их к разгадке.       Хазин, собственной персоной, объявился ближе к обеду. Он, на самом деле, уже несколько раз проходил через оупенспейс, чтобы покурить, уже даже забил накидывать пальто, мерз в свитере, игнорируя стучащие зубы, и возвращался обратно. В этот раз он стоял в верхней одежде, оперся руками на столешницу, едва не задевая ручки, подставки, бумаги и кружки, расставленные в хаотическом порядке на столе Грома.       — Игнат сменил адрес? Мне нужно с ним поговорить.       — Не знаю. — пожал плечами Гром и думал уже сунуть нос в папку, как рука резко захлопнула ее, едва не проехав костяшками по этому самому носу.       — Я задал тебе вопрос. Это относится к делу. — прорычал он.       — Что ты собираешься у него узнать?       — Тебя это не касается.       — Глянь-ка вот сюда.       Игорь подрывается и буквально пихает тому в лицо листок, обходя стол по кругу и вставая плечом к плечу. Список фамилий и адресов ни о чем Хазину не говорит, он хмурится и бросает в Игоря острый взгляд, который тот отбивает противной глуповатой усмешкой.       — Это — кивает он на листок, — все, кто откинулся после подпольного производства. Все, что красненьким — те, кто снова обитают здесь. И знаешь, что, Петь? Это не дает ровным счетом нихуя! Мы не там роем, надо искать тех, кто работает сейчас, а не варил когда-то по-тихому.       — Еще бы, блять, это что-то давало! Ты чем в столбик адресочки выписывать и год рождения, лучше бы, блять, глаза открыл и посмотрел, чем именно они башляли. Следопыт хуев. В жопу себе можешь этот листок засунуть.       — Не учи меня работать. — шипел Игорь.       На них уже предпочитали внимание не обращать. Федор Иваныч смотрел через стекла своего кабинета, качал головой, но не лез, пока эти двое не заходили дальше взаимных оскорблений. Наверняка те, кто работает здесь уже достаточно давно, припомнили старые слухи. Еще немного и они с новой силой потекут по участку, переходя от стола к столу, люди приукрасят их своими догадками и все в конце концов сделают вид, будто жизнь обоих майоров известна им не хуже их собственной. Змеюшник.       Гром в итоге послал Хазина нахуй и сказал, что Игнат здесь ничем не поможет, умолчал, правда, что сам был у него два дня назад и узнал ровно нихуя. Хазин еще раз зыркнул и скрылся в коридоре на пути к своему отделу. Ехать куда-то он явно передумал.       Он действительно занялся тем, что стал шерстить через даркнет, где можно достать что-то подобное. Наркота предлагалась на любой вкус: колеса, трава, порошок, инъекции — аж слюна собиралась. Периодически заходил кто-то из отдела, свет клином на этом деле не сошелся, у них вечно подвисало оформление новых «клиентов», отчетность по рейдам, запросы кинологам. И со всем этим теперь потихоньку крались к московскому майору, потому что он, вроде, опытный, а их начальник скоропостижно скончался месяц назад и отдел существовал и работал на честном слове. Три часа за компом дали не больше, чем нарыл Гром: по компонентам все это можно купить, но нужно место и техника, чтобы сварганить из этого коктейль, от которого откинулись семь человек. Петю резко осенило, он подорвался с кресла и чуть не сбил дверью шастающего здесь химика, которому он бросил что-то грубое.       На глаза чужая кепка никак не попадалась, стол пустовал с грудой вещей и включенным экраном рабочего ПК. Хазин грубо прихватил Цветкова за локоть.       — Гром где?       — У Прокопенко. — опешил тот и сразу выдал правду.       — Давно?       — Минут десять.       — Сам пошел или вызвали?       — Не знаю.       Хазин бросил его одного и взбежал по ступенькам, лишь раз ударил по косяку двери и тут же вошел, прервав речь Федора Ивановича. Гром сидел на стуле спиной к нему, даже не обернулся, но Петя был слишком возбужден, чтобы легко сдаваться.       — Игорь, надо поговорить.       — Я занят. Подожди за дверью.       Хазин буквально раскрыл рот от того, как грубо это звучало, оглянулся на мрачного Федора Ивановича, и тут же взял себя в руки. Так просто его никто не выкинет. Он тоже занял стул возле стола начальника, прямо напротив Грома, посмотрел на него и сложил руки на груди, как бы говоря «не сдвинусь, пока не выслушаешь».       — Ты с первого раза не понял?       — Я уверен, что причина смерти именно в передозировке, а не в травмах. Скорее всего, травмы были при попытке утащить человека, погрузить или выгрузить из машины. Вводится наркотик — тело либо выдерживает, либо нет. Те, кто не справились — в мусор. Значит, мы еще можем найти оставшихся живыми. — он буквально ждал, что Гром смягчится, подкинет что-то дельное, но тот только поднял бровь.       — Это все? Дверь там.       — Гром, блять, сейчас не время вести себя как ребенок! — Петя повысил голос.       — Петь, язык. — пожурил Федор Иванович, — Возможно, ты прав. Тогда все концентрируемся на составе наркотиков. Жертвы появляются слишком часто, предыдущую мы нашли пару дней назад. Надо работать быстрее, чем умрет еще кто-то.       — Я все еще уверен, что мы ищем не там. — серьезно сказал Гром, глядя на начальника, — Это должен быть маньяк, а не какой-то наркокартель.       — У него нет почерка. — влез Хазин.       — Нахуй почерк. — Прокопенко уже не стал ругать, — Он убивает красивых и молодых. Это детский комплекс, возможно, травма.       — Скажи, Игорь, ты когда видишь красивого молодого человека, о чем ты думаешь? — прищурился Хазин, поймав темнеющий Игорев взгляд. — К красивым людям формируется желание, но не все жертвы были изнасилованы, у них нет идентичных травм, чтобы делать выводы.       — Он не обязательно хочет их. Это может быть месть. Красивая подружка или друг подсадили на наркоту, вот он и расправляется с теми, кто…       — Жертвы. Не. Похожи! — прокричал последнее Хазин и вскочил с места. — Игорь, разуй глаза! Ты строишь теорию исходя только из того, что я говорю обратное! В работе, сука, так не делают!       — Майор, сядьте! — попытался успокоить Прокопенко, и Хазин, на удивление, послушно сел.       Кто-то сказал, что истина зарождается в спорах. Если это так, дело было бы давно закрыто. Федор Иванович хмурился, двое сверлили друг друга глазами.       — Каждый мне по аргументу. Быстро!       — Анализ крови позволил выделить компоненты дури, от которой умерли люди. Их невозможно синтезировать без аппаратуры. Вести этот процесс, отыскивать жертв, привозить их куда-то, накачивать — слишком много на одного. Должна работать группа. — первым успел Петя и Прокопенко повернул голову к Игорю.       Гром наклонил ухо к плечу, оглядел Хазина с неприятным холодным прищуром. Рука сняла с головы кепку, которую Игорь стал мять в руках, разглядывая швы со все еще держащимися нитками. Тишина давала возможность подумать и успокоиться.       — Люди не доверяют друг другу. Даже то, в чем вы клянетесь, очень легко забыть. Кто-то наверняка бы уже раскололся. Этот маньяк пытается вылечить что-то внутри себя, он отыскивает красивых людей, которые, возможно, сами ему доверяются. Он пытается что-то компенсировать, дает людям смерть от эйфории. Он хорошо понимает, что такое наркотики.       — Почему тогда он так заморачивается, чтобы исключить ломку? Если он все равно дает им умереть, имеет ли это значение?       — Без ломки наркотики перестают быть зависимостью. Он хочет контролировать. Остается сильнее них.       Игорь все теребил в руках кепку, рассматривал ее, и будто сам продолжал распутывать этот клубок. Хазин молчал, тоже задумался, что Гром, возможно, прав, и без привязки наркотики теряют свой привычный смысл и обретают нечто… философское, что ли. Тишину прервал Федор Иванович, с хлопком опустив руки на свой стол, удар заглушила только тонкая стопка бумаги под его ладонью.       — Значит так, каждый работает со своей версией. Пока конкретики нет ни в одной из них. Я жду результатов.       Петя, всегда упрямый как баран, все равно по памяти стал выискивать дорогу, по которой они приезжали на задворки Купчино, где был тот старый спортзал, который для своих «чистых» и не очень дел арендовал Игнат. Народу в этот раз было немного меньше, на Хазина смотрели как-то недобро, один мужик даже преградил дорогу прям посреди спортзала. Он стоял в одних штанах, от него несло пóтом, и вся открытая кожа блестела в электрическом свете. Эластичные бинты на руках съехали, немного приоткрыв сбитые в кровь костяшки, в рыжеватой бороде путались стекающие по вискам капли. Расплывающаяся черным пятном по правой груди татуировка позеленела от времени, контуры размылись, и уже тяжело угадать, что она когда-то значила. Голос у мужика был неприятный, как скрежет металла друг о друга. Он оглядывал Хазина как будто он по вызову приехал, а не сам пришел, и руки, еще и после утренних скандалов, так и чесались встретиться с чужой челюстью.       — Красавица, заблудилась?       — А где еще шесть гномов? Пока вижу только одного. — выплюнул Хазин, замечая, что к ним постепенно начал стекаться народ.       — Что-то ты не с того знакомство начинаешь.       Пете было одновременно смешно и противно, что сейчас он вел себя совсем как Игорь: пара ироничных фраз и начнется мордобой. Фантастическое желание поупражняться в остроумии. Гром хотя бы был тяжелый и сильный, Хазин, как правило, в силе уступал, но был быстрее других, поэтому захват вывозил именно тем, что заставал противника врасплох, и порой кабан валился от одного удара.       О своих комплексах Петя предпочитал не думать. Отец с детства смотрел сердито каждый раз, когда мама измеряла рост сына, со временем это стало восприниматься как что-то стыдное. Это утихло лишь на время, Игорь превратил это в странное удовольствие — оказываться рядом с высоким Громом, который даже старался чуть-чуть пригибаться, чтобы Пете было комфортно, хотя иногда было забавно повиснуть на нем и все равно едва оказываться на одном уровне.       Еженедельные тренировки, на которых Хазин дал себе слово появляться, помогли ему управляться с телом более ловко, но даже сейчас отец смотрел так, будто он совсем девчонка, и толку от него на службе никакого. Хазина эти мысли разозлили еще больше, чем сравнение самого себя с Громом.       — Я ищу Игната. Где он?       — Сегодня не появлялся. Ты кем ему будешь?       — Старый знакомый. Я от Игоря Грома.       — Так тот и сам на днях заглядывал, они о чем-то перетерли и Гром ушел хмурый. — ответил тот рыжий, почесывая бороду.       Петя выругался под нос и вернулся к своей машине, закуривая на ходу, вытащил мерзнущими пальцами телефон и набрал Игоря. Гудки тянулись, Петя закипал все больше, пока на том конце он не услышал короткое:       — Да?       — Мог бы, блять, просто сказать, что с Игнатом уже говорил! — выкрикнув лишь это, он бросил трубку.       На город постепенно опускался вечер, солнце торопилось скрыться за горизонтом и Пете стало даже до истерики смешно, что он стоит посреди узкой улочки в Купчино, курит и смотрит на небо над ебаным Питером. Его жизнь отвратительно напоминает мертвую петлю.       Федор Иванович был прав, Гром и не думал покидать квартиру на Васильевском, но стоять перед ней теперь Пете казалось как-то неправильно. Делать ремонт в парадной никто не собирался, краска облупилась еще больше, она отваливалась тонкими сине-зелеными пластинками. На стук долго никто не реагировал, Хазин успел накрутить себя, что Игорь не дома, как обычно шляется где-то. А может он был не один, и Петя будет совсем не к месту? Он был близок к правильному ответу.       Когда дверь открылась, Хазин нос к носу столкнулся с Юлей, та выглядела сердитой, оглядела его с ног до головы, пока в квартире слышался шум, но Игорь в прихожую не выходил. Глаза девушки горели недобрым огнем, на который Петя отвечал холодом во всем своем виде, это он делал уже профессионально. Юля, вроде бы и торопясь уйти, прошипела как кошка:       — А ты что здесь забыл?       — Юля! — послышалось из квартиры.       Пчелкина еще секунду сверлила глазами мужчину напротив и несильно толкнула его плечом, сбегая по ступенькам вниз, цокая по каждой невысокими каблуками. Игорь оказался в подъезде в одних джинсах, заставив Петю скривиться и сложить руки на груди.       — А ты что здесь делаешь?       — Пришел поговорить. Но я, видимо, не вовремя.       Игорь неопределенно махнул рукой и вернулся в квартиру, не захлопывая за собой дверь, и это Петя расценил как приглашение войти. С его ухода не особо что-то изменилось, только диван Гром почему-то убрал, оставив вместо него маленький, с потертостями, будто с барахолки. Пока Хазин осматривался, хозяин квартиры вышел из спальни у него за спиной и натягивал через голову футболку. Они будто специально не смотрели прямо друг на друга, Петя пялился в окно, наблюдая, что даже пары лет достаточно, чтобы город изменился. Впервые мужчина собственными глазами наблюдал, как жизнь здесь действительно идет, а мир не вертится вокруг него.       — Чай будешь?       — Нет, я ненадолго. Просто хотел сказать, что наш развод — это наше личное дело. Я переживаю за Федора Иваныча, он остро реагирует на наши ссоры. Думаю, стоит подумать о нем.       Глупо пялясь в облупившуюся белую краску витиеватых оконных рам, Петя думал о том, как глупо, что он здесь. Все это можно было сказать и по телефону, не дергать Грома, не сталкиваться с его новой подружкой, не возвращаться в эту квартиру. Игорь сложил руки на груди, присев на край кухонного стола, смотрел в пол.       — Ты прав. — кивнул он после недолгого молчания, — Давай просто сделаем работу.       — Та девушка… Она, кажется, расстроилась.       — Тебя это правда волнует?       — Не особо. Я даже немного удивлен, что ты не успел жениться.       — Ты тоже без кольца ходишь. — заметил Гром.       — Второй свадьбы мой отец уже не переживет.       Игорь видел кислую ухмылку на чужом лице, Петя всегда нервно дергал плечом, когда речь заходила о его семье. Они оба чувствовали эту тонкую грань: в семью они друг друга все равно не пускали, даже когда были вместе. Хазин ничего толком не знал о погибших родителях Игоря, только то, что бегло успевала говорить тетя Лена, которую названый сын тут же прерывал. И сам он Грома тоже не пускал, тема его отношений с отцом была болезненной и неловкой. Они жили только с тем, что успели сказать друг другу тогда, в тот долгий телефонный разговор, с тихим голосом Пети и Игоревой неловкой поддержкой.       Честно, Игорю было интересно, что генерал-майор Хазин сказал своему сыну, когда тот вернулся спустя два года обратно. Лучшее из того, что он себе представлял — Петя сказал, что муж ему изменял, и не получил хотя бы в свою сторону обвинений, что не постарался, что даже здесь все просрал. У главы семейства Хазиных забота отсутствовала даже в зародыше — это все, что Игорь о нем знал.       — Вы видитесь? — спросил Игорь, хотя сам не знал, какой ответ его бы устроил.       — Редко. Он не в восторге от моего возвращения.       — Как мама?       — Она… — в какой-то момент Пете даже показалось, что Игорь специально давит на больное, чтобы поскорее от него избавиться, но тот как обычно хмурился, имел виноватый вид, какой у него был всегда в попытках проявить заботу, — Нормально. Мы виделись полгода назад.       Брови Игоря сошлись на переносице. А вот это уже было ненормально. Петя часто писал что-то матери, даже когда не хотел, чувствовал, что должен дать о себе знать, раз в два месяца уезжал на день-два, чтобы увидеть ее, а теперь, когда они в одном городе, то ли сам прячется, то ли его уже не ждут.       Игорь чувствовал повисшую в воздухе не то неловкость, не то бьющее разрядами напряжение, от которого в квартире становилось больно дышать. Петя, кажется, хотел уйти, но не мог, что-то держало его прикованным к чешуйкам краски на раме, к бардаку, который он не позволил бы устроить, к уставшему хмурому Грому.       — У нас снова нет начальника ГУНК, месяц назад от рака умер. Федор Иваныч ждет, когда направят кадры. Ты можешь остаться, если не хочешь возвращаться в Москву. — медленно, сомневаясь в своих словах, говорил мужчина, оглядываясь на тут же прилетевший ему нервный смешок.       — А я не хочу?       — Почему ты поругался с мамой?       — Это не твое дело, блять. — отрезал Хазин, — Ты понимаешь, во что превратится наша работа? Сколько еще мы сможем портить друг другу жизнь?       Он нервно шарил по карманам, вспоминая, что это уже не его квартира, и, возможно, закурить прям здесь будет неприлично. Пачки теперь улетали у него, не успев появиться в руках, полторы-две в день. Иногда по ночам мучил бьющий в легкие кашель, который он запивал остывшим чаем со столика у кровати и ложился обратно. Его сотрудники уже не обращали внимания на то, как после рейда Хазин может стоять в тени здания пятнадцать или двадцать минут, не расставаясь с сигаретой, только зажигалка все чиркает и ненадолго рассеивает темноту.       — Я думаю, что мы зря развелись. — под нос сказал Игорь, ожидая, что этим сможет пробить это надменное спокойствие, с которым Петя теперь смотрел на него каждый раз, едва только замечал сутулую фигуру в кепке, но тот молчал, может, хотел сделать вид, что не услышал. — Неправильно, что мы от первых же проблем разбежались.       Петя наблюдал как на крышах соседних домов в островках, нетронутых ржавчиной, собирались мелкие птицы, пригревшись у труб в холодный вечер. Все еще рано темнело, от этого дни казались короткими и бессмысленными. Возможно, в словах Игоря и была правда, может, они просто провалили какое-то важное испытание. Умерли и забыли сохраниться.       — Все бы зашло только дальше. — задумчиво ответил Петя, — Мы бы поняли, что можем и сами по себе, а это гораздо хуже, потому что смысл быть рядом уже пропадает. Я рано или поздно заебался бы от одиночества, снова подсел бы, чтобы хоть что-то чувствовать. Может, стал бы искать кого-то на стороне. Ты бы менял любовников и любовниц, а рано или поздно мы бы проснулись в одной постели абсолютно чужими людьми.       — Ты пессимист. — улыбнулся Игорь.       — Возможно. — пожал он плечами, — Я думаю, если бы мы поговорили тогда, когда все только начиналось: все эти поздние возвращения, отмененные встречи, мелкие ссоры… Может, что-то бы мы и смогли изменить…       На улице включили освещение, фонари горели ярко-рыжим, некоторые противно пищали из-за старой проводки, но в целом, все было как раньше. На плечи резко навалилась усталость, хотелось просто закрыть глаза и окунуться с головой в горячую воду, чтобы не чувствовать ничего, кроме потребности сделать еще один вдох. За весь этот разговор Хазин впервые повернулся к собеседнику, оглядел открытые руки Игоря, испещренные парой новых шрамов. Под лопаткой он успел заметить темный синяк, видимо, от неудачного приземления. Губы тронула легкая улыбка, когда он подумал, что Гром все еще ведет себя как ребенок — кроме кулаков никаких навыков коммуникации.       Они не поняли, как оказались рядом друг с другом, все еще молчали и смотрели. Они оба изменились, как бы не делали вид, что их прошлое ничего не значит. Игорь стал еще более хмурым, с колючей щетиной и грустными глазами, когда глаза Хазина промораживали нутро своим безразличием, тонкие пальцы вечно потряхивало. Но они остались теми же: не могли работать в команде, переживали и замалчивали все.       Руки Игоря легли на чужую талию так, будто всю жизнь только там и находились. Когда он наклонился и провел губами по чужим губам, Петя по привычке закрыл глаза, положив холодные руки на чужие колючие щеки. Все это было слишком знакомым и оба понимали: не отпустили, не забыли. Игорь притянул немного ближе, заставил упереться в свою грудь, и целовал медленно, будто наощупь вспоминая все это.       — Игорь… Мы не можем.       — Не можем. — тихо в чужие губы согласился он.       — Игорь…       А он все еще помнил, как неудобно целоваться с их разницей в росте, как у Пети торчат позвонки, когда проводишь по спине рукой, какие его волосы мягкие и пахнут приятно. Пальто полетело на пол у телевизора, они стали суетиться, будто боялись, что что-то сейчас произойдет. Боялись одуматься, боялись, что этот момент исчезнет — их маленький шанс не засыпать ночью в одиночестве или с кем попало. Петя все говорил под нос, Игорь затыкал его поцелуями, едва не запутался в вороте своей футболки, которую все стискивали чужие руки, комкая мягкую ткань. Отступать спиной к спальне было неудобно, они едва не наткнулись на диван, и все же свалили напольную вешалку.       — Блять… Игорь.       — Чшш… Расслабься.       На белой простыне Петя смотрелся все так же охуенно, все такой же бледный, с тонкой кожей и выступающими под ней мышцами, с узкой талией и бедрами, тонкими ногами. Игорь дернул его с подушек чуть ниже, дал вцепиться в свои волосы, притянуть в грубый мокрый поцелуй, через который пытались выплеснуть эмоции. Грудь ходила ходуном от сбитого дыхания, в тишине срывались вздохи, тихие стоны. Плечи Игоря горели длинными царапинами от чужих ногтей, он пытался держать руками раздвинутые под ним колени, хотел оторваться, чтобы растянуть, чтобы сделать хорошо, но раз за разом один поцелуй — голодный, скомканный, страстный — перерастал в другой.       Становилось жарко, простыни под спиной сбивались, Игорь сжимал их в кулаках, двигался резко и быстро, так, как они когда-то оба любили. На постельном белье подсыхали капли смазки, стекавшей с Петиных бедер, наволочки мокли от его горячего дыхания, впитывали слезы от эмоций. Он никогда не умел сдерживаться, он был максимально комфортным — в постели всегда прямо показывал, чего хотел. Если он хотел быстрее, он просил, если был совсем близок к финалу, по щекам начинали течь слезы, если было больно, сжимал Игоря за руку так крепко, что он тут же сбавлял темп. Игорь получал странное удовольствие, когда Петя стоял или лежал спиной к нему, чтобы можно было облизнуть шейный позвонок, вплести пальцы в волосы на затылке, сжать горло. Игорь любил, когда ему доверяют, когда подчиняются, и Петя, замученный ответственностью и страхом ошибиться, с радостью отдавал ему это. Так они могли позволить себе страсть, уместную грубость, которой не было, когда Петя был сверху, он так легко с телом Игоря управиться не мог.       Маты на разный лад летели в подушку, одеяло наполовину было скинуто на пол, было слишком темно, за окнами спальни особо не было фонарей, машины редко проезжали снизу. Когда руки Игоря уперлись в матрас по сторонам от россыпи русых волос, Петя понял, что тот тоже уже близко, он обернул пальцы вокруг его запястья, уперся лбом в подушку, каждой клеткой ощущая, как это было необходимо ему все это время. Боже, ему было хорошо. Ему нужен был Игорь, нужно было отдаться, довериться, нужно не стесняться реветь и кричать, не бояться, что тебя перестанут воспринимать как равного, просто впитывать чужую грубую ласку, чувствовать себя защищенным и нужным.       Он был таким узким и горячим внутри, что Гром буквально вжимал его тело в постель, сам в голос стонал от того, насколько это было хорошо. Приподнятые бедра двигались навстречу, толчки выходили резкими и короткими, отдавались внизу живота. Игорь чувствовал себя гребанным монахом, перебравшим с воздержанием, а Петя отлично смотрелся сейчас под ним, нуждающийся в том, чтобы им обладали. Руки будто и не расставались с этим телом, губы находили свое место, светлые волосы щекотали лицо. Игорь своим низким хриплым голосом стонал в чужое алеющее ухо, сжимая и оттягивая кожу на Петиных бедрах так, что там точно появятся синяки. Игорь дышал все тяжелее, навалился, прижимая грудью к матрасу, мешая шевельнуться или сделать глубокий вдох, он был тяжелым и горячим, даже поправился с их последнего раза.       — Игорь… Игорь, пожалуйста… Ах-х, Игорь, кончай.       — Петя. — услышал он хриплый голос прямо над ухом.       По бедрам текло, тяжелая рука довела его в два движения, после которого из груди вырвался крик, а тело резко сорвалось и с головой накрыла волна болезненного удовольствия. Сил не хватало даже на то, чтобы просто перевернуться, Петя сжимал в руках смятую мокрую подушку, в которую продолжал дышать, на бедра подтянули одеяло. Игорь лежал рядом, закинув руку за голову, в попытке отдышаться. Его взгляд скользил по потолку над головой, сердце постепенно успокаивалось и уже не норовило выпрыгнуть из груди. Пресс, грудь, плечи блестели в тусклом свете от пленки пота, Петя тоже чувствовал, что у него взмокли виски, корни волос слиплись, челка лезла в глаза.       Мысли отказывались собираться в кучу, мозг коротило от того, что это ощущалось охуенным сексом после большого скандала, но они ведь просто поговорили, буквально перекинулись парой фраз. Пете хотелось поднять бедра и прогнуться назад, чтоб хоть немного растянуть спину.       Они ничего не говорили, не пытались взять друг друга за руку, оставляли друг другу пространство для тела и мыслей, только одеяло было одно на двоих. Пете очень хотелось покурить и уехать, он буквально ощущал, как цепенеет все внутри от страха из-за того, что они сейчас сделали. Он ведь клялся, что ничего больше не повторится, он же почти вытравил из себя все, что сколько-нибудь чувствовал к Грому. Игорь тяжело дышал рядом, его лицо не выражало никаких эмоций, но неожиданно разгладилось, стало спокойным. Наверное, со стороны у них обоих были удивленные глаза, будто им временно отключили сознание, и вроде бы только стояли по разным углам гостиной, а теперь, вот, Петя чувствует, как у него все тянет от ощущения, что Гром снова был в нем.       — Петь… — голос уже не прыгал на каждом вдохе, шепотом стелился, как будто громкие слова могли сломать что-то, нарушить что-то важное в атмосфере спальни.       — Игорь, пожалуйста, давай не будем ничего говорить…       Гром все понимал, сам еще не мог определиться, как воспринимать все это, потому послушно замолчал, не дотрагивался, просто сначала долго смотрел в потолок, а после повернул голову к Пете, который все еще грел животом простынь, опустил глаза вниз, и то ли не чувствовал чужой взгляд, то ли позволял себя рассматривать. В полутьме он был почти прозрачный, непослушные волосы смялись, еще ощущались фантомной мягкостью зажатых в кулаке прядей. В Петиных глазах мелькали мысли, что это было неправильно, они могли бы устроить очередной скандал и было бы легко списать неожиданный страстный секс на эмоции и агрессию. А теперь выходило, что они просто потянулись друг к другу. Казалось, столько надо сказать, но в ушах еще звенели их крики днем на работе, обвинения, слова вылетевшей в подъезд девушки, их общие стоны, и тишина, натянутая между ними как канат.