Глава 6
26 сентября 2021 г., 12:17
Примечания:
Читаем аккуратно, близко к сердцу не принимаем
Это не воспоминание, это больное Петино подсознание
Он проснулся от того, что смеется. Не знал, почему, не знал, где он был и что видел, но смеялся глупо и до слез. Пальцы кололо мелкими иголочками, мокрые волосы слиплись на шее и легкие упорно не наполнялись воздухом до полного, разрывались без очередного вдоха. Он лежал в воде, по ощущениям как небольшая лужа, видел перед собой что-то красное. Пятна света расплывались, как облака собирались в какие-то фигуры и тут же рассеивались.
Он сделал короткий вдох и вдавился затылком в пол, который провалился под ним, и тело будто окунулось в бассейн, в глубокую холодную воду, которая тоже почему-то была мутной и красной. Он расслабился, дал оплести свои конечности. Мысли никак не принимали форму, он не задавался вопросом где он и что с ним. Вода, вопреки законам физики, не выталкивала его на поверхность, он шел ко дну, словно вспороли легкие, из которых противной жижей потекла смола.
Вдалеке, через толщу мутно-красной воды он слышал голоса. Много голосов, одного было даже не выбрать. Горло неприятно сдавливало, будто чужой рукой, и это отдавалось дрожью, неразумно приятной и острой. Он был не против, чтобы воздух перекрыли окончательно.
Тело неожиданно обдало жарким воздухом, он лежал на какой-то простыне, лампа на стене была похожа на аварийное освещение, ярко-красная, даже резало в глазах. Он рассматривал, как свет ложился на бетонные стены, пол, потолок. С потолка почему-то капало и помещение не имело совсем никакого запаха. Раскинутых в стороны рук коснулись пальцы, длинные ногти которых царапали кожу, на которой почему-то тут же выступали из порезов капельки крови, но боли не чувствовалось. Он притянул правое запястье к лицу, провел губами, но металлический привкус не разлился на языке. Он был безвкусным.
Глаза медленно закрылись под тяжестью век, хотелось спать, сердце стучало все медленнее и медленнее. Он словно очнулся ото сна, сидя на диване в квартире Игоря, но что-то во всем вокруг было не так: воздух был плотный и неподвижный, будто его можно было разрезать, никакого запаха, даже звуков, как если бы кто-то врубил наушники и не надевал их. Свет из лампы почему-то лился красным, освещая кухню. Казалось, если повернуть голову назад, туда, где стоял заваленный вещами Игоря стол, на стене висела куча бумажек и фотографий, вместо них будет черная дыра, веющая холодом в затылок. Огромное окно будто замазали черной краской, чтобы не пропускало свет, только облупившиеся белые рамы вились и переплетались.
Он видел у стола возле раковины спину Игоря, видел, как на нем были приспущены брюки, как перед ним, удерживающийся на одних вытянутых руках, стоял он. Это правда было. Когда-то давно. Ни одно движение большого тела не выражало заботы, только необъяснимое безразличие, будто тело под ним не было живым. Звуки сейчас не мешали, в затылок веяло холодом, красный свет противно резал глаза. То, что он чувствовал тогда, будто расцветало внутри заново: злость, обида, беспомощность. Будто его сознание вновь подкидывало ему то, что его пугало, но он смотрел безразлично, словно напротив было кривое зеркало, которое искажало все чувства внутри него. Сейчас это, возможно, было даже не страшным. Может, красивым. Было в Игоре всегда что-то от волны, большой такой, накрывающей с головой, неминуемой, которая может иногда в нерешительности отступить и, вспомнив о своей силе, прийти снова. Его напряженные руки перекатывали мышцами, лопатки ходили под кожей. Может, хотелось сесть в другое место, чтобы лучше видеть все, что происходило у стола, но густой воздух прибивал к холодной обивке дивана, будто он был мухой в янтаре.
Он видел, как его руки цепляются за столешницу, за ручку шкафчика, пытаются добраться до волос Игоря, чтобы оттащить от себя. Он помнит, что было больно. Неприятно. Обидно. Лампа над столом немного покачивалась, но свет оставался неподвижным красным кругом на полу. Противный. Режущий. Как будто смотреть ужастик, в котором ты сам снимался и знаешь, как все это выглядело за кадром, как в перерыве ржали актеры, и вся эта кровь — просто томатный сок.
Игорь не оборачивался, больно толкался, чтобы тазовые кости каждый раз ударялись о край столешницы, чтобы на них поплыли желтые уродливые синяки. Беспомощный. Смотреть ужастики без звука глупо, не интересно.
Все тогда закончилось так легко — Игорь взял то, что хотел, небрежно бросил его там, ушел в гостиную. Хотелось, чтобы сейчас он взял нож в подставке у плиты и всадил дрожащему под ним телу в горло. Чтобы красные разводы испачкали кухню, чтобы огромные лужи застыли на границе со светом. Хотелось смотреть, как его собственное тело, прижатое к чужой груди, перестанет колотить руками, закинутая на столешницу согнутая в колене нога ослабнет, скатится и сам он останется на полу. И чтобы выглядело это некрасиво, чтобы тело мерзко скорчилось, залитое из огромного пореза на горле.
Игорь толкается еще раз, так резко, что по квартире, наверное, должен прокатиться его сорванный крик и улететь в черную дыру. Его тело оставляют там, живое, с тяжелым дыханием и трясущимися плечами, на спине которого лежал липкий красный свет. В дрожащих ногах он чувствовал это: наслаждение. Привкус острого удовольствия от чужой грубой силы, как если бы пойманная за крыло бабочка кончала в руках своего убийцы.
Игорь больше не смотрел, застегнул на ходу брюки и упал рядом на диван, глядя в экран выключенного телевизора так, будто там показывали его любимый фильм. Глаза заплывали отвратительной чернью, пустые и страшные. Он обернулся, оглядел сидящее рядом тело, которое наблюдало за всем этим будто со стороны. Удалось преодолеть густой воздух, янтарь треснул, муха смогла дернуть крылышком. Игорь смотрел на него в упор, заплывшие черным глаза не выражали ничего, его руки были закинуты на спинку дивана, пресс блестел от пота, сам он стал каким-то гротескно сухим, непривычно широким. Он еще раз глянул на свое тело, которое уже умудрилось натянуть какие-то шмотки и все не оборачивалось. Интересно, у него тоже были черные глаза? Было ли в этих глазах удовольствие? Злость? Страх?
Игорь неожиданно положил ему руку на горло, от этого закатились глаза, потому что так даже лучше. Хотелось, чтобы кровь, блять, залила пол в этой квартире. Боль расходилась от крепких пальцев, открыв глаза в последний раз, он видел, как его двойник напротив обернулся, с такими же черными глазами и порезом на горле, огромным, будто ножом еще хорошенько поковырялись, футболка была залита от ворота, и в красном свете была черной. Они улыбались друг другу. Кривое зеркало.
Он открыл глаза и увидел, что перед ним длинное помещение с огромным окном в конце, высоким и узким, из которого лился ровный красный свет. Непропорционально огромное отражение лежало на полу. Его шаги не отдавались эхом от высоченного потолка, он вновь даже не пытался обернуться назад. На небольшом подъеме под самым окном, стоял черный открытый гроб, вокруг которого прямо по полу были горстями раскиданы цветы. Он с каждым шагом подходил все ближе, в воздухе не слышалось запахов ни срезанных цветов, ни формалина — ничего. Мутное красное «ничего».
Он надеялся увидеть внутри себя, чтобы его отражение лежало там, заваленное никому не нужными цветами, желательно, избитое настолько, чтобы и лица разобрать нельзя было, чтобы такого только в закрытом хоронить.
Окно выглядело гигантской электрической лампой в оконной раме, слепило глаза, и вот-вот должно было зажужжать от напряжения. Он шел прям по цветам, сминая крупные черные бутоны. Шипы на стеблях должны были колоть босые ноги, от ранок оставались мелкие капли крови, но боли не было. Он стал обходить вокруг, со стороны скрывающей «сюрприз» крышки, будто хотел растянуть удовольствие и предвкушение.
А может, он хотел увидеть там отца? Чтобы тот лежал со своим серьезным лицом, в дорогом костюме, или лучше в форме, даже в погонах, гротескно огромных, чтобы он даже на том свете мог кончать от наслаждения своим званием. Да, видеть его холодное бесполезное тело доставило бы удовольствие. Это даже возбуждало. Больше никогда не раздался бы этот голос, никогда больше не было бы ни одного блядского слова осуждения. Да, отец бы смотрелся отлично. Его бы хоронили только в открытом, непременно в открытом, он бы не упустил возможности лишний раз показать себя. «Смотрите, генерал Хазин уходит. Сейчас ваше блядское небо упадет на землю». Красный свет бы красиво играл в его седине, в землистой коже. Может, его лицо было бы перекошено инсультом, глаза в испуге распахнуты. Его рука не поднялась бы опустить веки и подарить вечный спокойный сон.
Он все шел вокруг, расстояние будто увеличивалось с каждым шагом, будто каждое движение вперед откидывало его обратно. В этом было какое-то удовольствие. Красный свет наверняка освещал и его, заливал с ног до головы противными электрическими лучами.
Хотя, он видел, гроб был немаленький. Может, там был Игорь? Да, возможно. В очередной раз нарвался на то, из чего уже не смог выбраться. В этот раз пуля прошла через кожу, тонкую жировую прослойку, мышцу и разорвалась бы точно войдя в сердце. Хотя, это было бы слишком легко. Лучше, чтобы она лишь задела, и тогда он бы долго валялся в сознании, а под телом разливалось бы море, колышущееся красными волнами. Красота. Она наверняка была бы сладкой на вкус.
А может, это он сам в него и стрелял? А что? Снова застал с какой-то блядью и дал сдохнуть, не вынимая из нее. Очень романтично. Интересно, хотя бы смерть смогла сделать его вечно хмурое лицо гладким? Чтобы без морщинки между бровей. Вот кого бы точно не хоронили в форме. Никогда, что вы. Он все же любит его. И он бы точно распорядился запихнуть его в блядскую кожанку и кепку нацепить сверху, чтобы вообще как живой. А может и положил бы его голым, чтобы смотреть, как все бляди на похоронах пускали бы слюни вместе со слезами. И он бы залез на его блядское холодное тело прям на глазах у всех, даже у отца, чтобы они все посмотрели, кому Игорь принадлежал до последнего вздоха.
Черная крышка блестела глянцевой поверхностью, но в ней не отражалась его проходящая мимо фигура. Смятые под ногами цветы не скрипели, лепестки не разлетались.
Так много цветов. Может, там мама? Конечно, отец решил хотя бы после смерти проявить к ней внимание. Так благородно с его стороны. Она даже с того света смущалась бы от такой заинтересованности, а гости, все эти отцовские верные шавки, разглядывали бы ее с мыслью, как часто она гуляла от своего мужа и от кого понесла сына. Единственного, блять, ребенка. Самое большое разочарование. Отец бы наверняка снял с нее кольцо, чтобы потом не застило глаза, когда найдет себе новую «маму», может даже младше собственного сына. Смерть бы сделала ее морщины еще глубже, все деньги семьи бы уже не помогли ей выглядеть так, чтобы не позорить мужа. Что может быть страшнее стать недостойной его, правда, мама?
Бедро едва не столкнулось с краем гроба, но он вовремя сделал полшага в сторону. Крышка медленно перестала закрывать обзор. Внутри было пусто. Розовая в красном свете ткань лежала идеально ровной, даже не примятой. Он разглядывал края гроба, провел по боку пальцами, и не почувствовал ничего, кроме холода, как от бездны за спиной, которая будто двигалась вместе с ним. Он разглядывал эту маленькую подушечку и думал о том, что не чувствует разочарования. Здесь не было отца, Игоря, мамы, но здесь лежал он. И он действительно опустил одну ногу, вторую, и лег внутрь. Теперь он смотрел в потолок, на котором почему-то зеркально полу лежал свет от окна, только маленький. Он смотрел в красную пустоту и вдруг рассмеялся, и собственный смех — истерический, болезненный, — единственное, что он мог слышать.
Он буквально представлял, как люди стоят вокруг него. Как до соплей ревет мать, на которую отец бросает презрительные взгляды, будто она лично оскорбляет его своим поведением. Он сам бы неловко топал ногой, рассчитывая убраться как можно быстрее. Стояли бы люди с его работы, кем он руководил когда-либо и переговаривались бы, что он был хуевым начальником и его, мальчишку, никогда не слушали. И наверняка Игорь притащил бы все эти цветы, будто хоронил любимую невесту. Его журналистка стояла бы в углу и с улыбкой снимала всю эту церемонию. Вышли бы красивые кадры.
Интересно, а Игорь бы захотел его такого? Он ведь сейчас выглядел просто как его мечта: беспомощный, безвольный, податливый. Такой, каким его всегда хотели. Маленькой безотказной игрушкой. Или Гром бы притащил ту девку и трахал бы ее прям у гроба бывшего мужа? Захлопнул бы крышку и посадил ее сверху, их движения бы раскачивали гроб, а он внутри истерично смеялся, рассчитывая, что они оба кончатся прямо здесь, что огромное окно открепится от стены и полетит пластом на пол, придавливая и переламывая кости.
Он закрыл глаза, слушая свой смех. Неправда. Никто бы не пришел сюда. Все откупились бы цветами и забыли о нем, едва его тело успело бы остыть. Он бы лежал в комнате одинокого помещения, пока незнакомые люди не закрыли бы над ним крышку и не опустили бы его в холодную сырую землю. Он закрыл глаза. Да. Так было бы правильно.
Открыв глаза, он едва не оступился. Посреди комнаты, в которой он стоял, красный свет, шедший неизвестно откуда, уже перестал резать глаза. Его по каждой стене окружали зеркала, некоторые будто были натянуты между потолком и полом. Он глупо оглядывал десятки своих отражений, которые также глупо пялились в ответ. Какое-то шестое чувство глубоко внутри подсказывало, что поднимать голову нельзя, иначе — конец. Засосет и не выберешься. Он ловил толпу таких же, как он, но все же они не были им. Это он мог поднять руку, и они вынуждены были подчиниться и сделать то же самое.
Сделав несколько коротких шагов, он остановился возле одного из зеркал, и уперся в него руками, соединяя пальцы со своим отражением. Ощущение было будто их разделяет не стекло, а тонкая поверхность воды, которая шла рябью от прикосновений и дыхания. Было отвратительно тихо. Он смотрел на себя, и видел худое тело, которое будто пыталось вытянуться, чтобы выглядеть прилично. Одежды на нем не было, волосы на руках приподнимались, по коже ползли мурашки, хотя холода он не чувствовал. Внутри сворачивался неприятный страх, когда он видел на дне чужих глаз что-то темное и осмысленное, будто это был другой, вполне самостоятельный человек с его лицом и телом. Хотя ему казалось, что они не были похожи. Тот, второй, был каким-то более худым, и щеки у него проваливались сильнее, и глаза были медленные, но умные, длинные волосы закрывали уши и спускались на шею. Он был даже красивым.
И что-то неприятно ухнуло вниз, когда фигура напротив склонила голову к одному плечу, рассматривая его оценивающе. Он отшатнулся от зеркала, испуганный тем, что он увидел. Переступив тонкую границу, его отражение будто прошло через стену воды, не обмочив кожи, и стало красться к нему. С каждым шагом спиной вперед, он все четче ощущал страх. Этот кто-то был не им, был таким уверенным, что в каждом движении сквозила опасность, во взгляде азарт, с которым обычно самые отмороженные маньяки распарывали горло своих жертв.
Он уперся спиной в зеркало и смотрел, как его отражение мягкой походкой подходит, загоняя свою жертву в угол, улыбается белоснежными зубами, которые способны выгрызть кусок плоти. Тот останавливается в полушаге и рассматривает, напитывается чужим страхом, их отражения множатся и множатся в поверхностях. Залитые алым светом тела, одинаковые и такие непохожие одновременно, оказались друг напротив друга.
Мозг заставил его застыть как в свете фар, сконцентрировать все внимание на человеке напротив, заметить каждое из их отличий, понять, почему они разные. Рука с длинными пальцами и узкой ладонью легла на грудь, придавив тяжестью, будто сверху упала целая машина, прожигала голую кожу. От адреналина, сбивавшего с него все тормоза, кровь побежала по венам быстрее, он сумел лишь чуть-чуть податься головой вперед и прижаться губами.
Целовать себя было… Странно. Интересно и иррационально возбуждающе. Тело напротив не двигалось, ослабило напор на грудь, но перехватило инициативу. Он пытался задавить, каждым скупым движением доказывал, что он главный, и это было хорошо, от этого хотелось сжимать чужие длинные волосы и просить еще. Губы жгло поцелуем, когда они немного отстранились. Он смотрел в эти черные бездонные глаза, не те, что были у его двойника и Игоря там, в тот раз, это были его глаза, но в них будто горел и бушевал огонь.
Его отражение улыбнулось, еще раз коротко прижалось к губам. Хотелось позволить прижать себя теснее, опустить руки на свои бедра, и самому сжать чужую шею, повиснув от резко ослабевших ног. Но тот, второй, отстранился, усмехнулся, мазнув взглядом по чужим приоткрытым красным губам. Горячие пальцы коснулись подушечками контура губ, обвели их, немного оттянули нижнюю. Отражение будто любовалось самим собой, игралось, но от ощущения чужого превосходства он почувствовал укол зависти. Он не был таким хищным, таким опасным и изящным в своей неизбежности. И отражение это точно чувствовало, оно, стоя вот так, будто совсем живой человек, купалось в красных лучах, горело огнем и было так прекрасно, что не давало отвести взгляд.
Без исчезнувших с тела рук вдруг стало холодно, от него отстранились и стали отходить спиной так, словно кто-то поставил видео на обратную перемотку. Ему захотелось потянуться следом, он будто на поводке шел за тем, другим, и когда его тело прошло сквозь пелену на поверхности зеркала, он будто слышал, как в том помещении все стекло рассыпалось, лязг и дребезг оглушили его, уже забывшего о звуках. Тяжелая рука, держащая за подбородок, не позволяла обернуться и посмотреть, что там произошло, заставляла смотреть прямо на него. В комнате было хорошо, темно, ни одного окна, все было в густом мраке, все, кроме застеленного матраса прямо посередине и круглой тени красного светильника. Почему они все были красными?
Отражение переплело их пальцы, потянуло за собой. Он лежал на спине, глаза резало светом лампы над головой, на стене уже не было никакого зеркала, из которого они вышли, только густая бескрайняя темнота. Его отражение висело над ним на вытянутых руках, прижималось, на лице застыла будто приклеенная улыбка, волосы идеальные, ни одно движение не нарушало закрученные внутрь кончики и плавную волну челки. Блядское совершенство. Его трогали ласково, смотрели прямо в глаза, он обхватывал коленями чужое тело и слышал свое сбитое дыхание. Это было безумно неправильно, как часы, стрелки которых шли в обратную сторону, странно, как склеенное по кусочком зеркало, нарушавшее тонкими швами цельную картинку.
Он закрыл глаза. Это было даже хорошо, приятно. К нему прижимались, не целовали и не трогали нигде, кроме крепкого захвата на бедре. Он не чувствовал боли от того, что его собственное отражение сейчас трахало его посреди непонятной бескрайней комнаты под электрической красной лампой, которая могла в любой момент сорваться на них. Было приятно, будто кто-то понимал, знал твое тело лучше тебя самого. По губам мазнули чужие пальцы. Он лениво думал, на какой опоре тогда держится тело над ним, но забил. Было хорошо, горячо, мокро. Извращенное удовольствие. Его даже не пришлось готовить. Все было идеально.
Он открыл мутные, затянутые пеленой удовольствия глаза, и увидел, что над ним висело уже не его отражение. Это был Игорь. Никакой перемены он не почувствовал. Одна рука так же имела точку опоры у головы, едва не прижав русые волосы, разметавшиеся по подушке, другая стискивала бедро. Глаза были абсолютно черные, как тогда, но на это внимания он не обращал. Было хорошо. Как и почти всегда с Игорем, который тоже неплохо чувствовал его, понимал, как нужно, как можно, куда лучше не лезть. Его пальцы были холодные и буквально липли к коже, глаза словно застыли, хотя как тут разобрать, куда вообще он смотрит. С такого ракурса он был очень даже красивый. И спина у него, наверное, была красивая. Он чувствовал себя как на водном матрасе, его укачивало, так приятно, что глаза слипались, хотелось уснуть окруженным теплом, и пусть с ним делают все, что захотят. Игорь тоже своеобразное отражение его самого. Значит, не навредит. Не перейдет границу.
С закрытыми глазами все ощущалось лучше. Даже мысли перестали зудеть — он не оценивал чужой внешности, не думал, что не дотягивает до того отражения, что Игорь, возможно, хотел бы его таким разморенным и отзывчивым. Он слышал только себя, свое дыхание и стоны. Игорь сверху будто вовсе не дышал, простыни не шуршали, чужое тело между ног не ударялось со шлепком по его промежности. Захотелось еще раз посмотреть на то, как напряженные плечи упрямо удерживают тело на руках. Игорю, наверное, было не особо удобно. Мог бы лечь сверху, точно не придавил бы, они смогли бы быть еще теснее друг к другу. Обычно Игорь редко позволял быть с собой лицом к лицу, он чаще поворачивал спиной и выливал всю свою нежность и напор на его голодное до ласки и внимания тело.
Открыв глаза вновь, он уже не видел ни Игоря, ни себя. Это был Илья. Лицо у него не особо изменилось, глаза тоже были совсем черные. Он не выражал вовсе никаких эмоций и ничем не отличался от предыдущих — двигались и ощущались они абсолютно одинаково. Внутри при виде этого лица ничего не происходило. Может, он предполагал, что это могло бы произойти. Только более грубое, жестокое, с его криками, с его болью, с бесполезной попыткой искупить вину. Секс с убийцей еще ни разу не возвращал никого к жизни, так что это было бы просто доведенным до высшей точки жестокости наказанием. Илья не трогал его лицо, не тянулся целовать, смотрел пустыми черными глазами, и, реши он сейчас придушить его, голого, распластанного на постели в блядском красном свете, нежащимся от удовольствия с неизвестно каким из мужчин, он был бы не против.
Возможно, на секунду он бы расстроился, что не смог убить себя сам. Было бы зрелищно. Его бы пальцы сжимали горло, перекрывали воздух, заставляли хрипеть и колотиться. Он бы запомнил собственное лицо напротив, безумно красивое, перекошенное наслаждением от секса и возможности убить самого себя, вычеркнуть собственноручно каждый недостаток. Да, он бы хотел, чтобы это сделал он сам. Не Игорь. Игорь был вспыльчивым иногда, когда долго отмалчивался, но сгоряча мог натворить всякого. Он бы потом пожалел. Смотрел бы на его холодное тело с синяками на горле, закатившиеся глаза и чувствовал ненужную вину. Он обязан был сделать это сам.
Но Илья его не трогал, позволял чувствовать себя внутри, наслаждаться толчками, стонать от этого монотонного темпа, который он любил — резко внутрь, медленно наружу. Он моргнул еще раз, подержал глаза закрытыми. Что еще сможет подкинуть его сознание, и сколько еще раз его веки дернутся, прежде чем он увидит то, что хотел? Снова себя. Если это был доведенный до высшей степени нарциссизм — пусть так. Но они не были похожи. В своем отражении он видел лучшую версию себя, идеальную, подогнанную из лучших частей. Эксклюзив на заказ.
В четвертый раз перед глазами возник отец. Может, будь он сейчас не в таком состоянии чистого кайфа, он бы… испугался? побрезговал? закричал? Была даже какая-то жесткая ирония в том, что раньше отец умудрялся только мозг ебать, а теперь, вот. Но, учитывая, что до этого он лег в кровать со своей копией, был не худший вариант. Хорошо, что брата-близнеца у него нет. Грешно все-таки. А грех имеет свойство возбуждать. Черные глаза смотрели сквозь него, в них чудилось презрение, даже в этот, блять, момент. Его тело не ощущалось тяжелее, хотя расплывалось, живот висел и едва не касался его поджавшегося живота. Кожа шла складками на шее. Возраст был ему к лицу. Если бы у всей этой картинки был звук, он наверняка бы слышал тяжелую отдышку. Может даже лучше, что он не слышал ничего, кроме себя самого. Была в этом иллюзия того, что все вокруг служит только твоему удовольствию.
Он ни о чем не думал. Было хорошо, пусть он и не знал, сколько это уже длится. Может час, может всего пару минут. Казалось, что если вспороть ножом матрас под спиной, из него потечет непременно красное и вязкое. Но было плевать. В животе клубочком сворачивалось тепло, хотелось положить на него руку и подержать, почувствовать, как пальцы согреваются. Он открыл глаза через целую вечность. Его лицо встретило его же напротив, довольного и все еще качающегося от движения всего тела. Он одной рукой, которая с самого начала была свободна, провел по лицу напротив, пальцы скользнули по гладкой коже, зарылись в светлые волосы, но не дергали. Знал, что больно, поэтому лишь мягко, просяще, потянул чужую голову вниз. Поцелуй вышел медленным, он обнимал за шею, чувствовал вес тела и весь будто провалился в приятную послеоргазменную слабость.
Тишина уже не раздражала. Он очнулся на кушетке, напоминавшей больничную, но в остальном в комнате не было ничего. Под тонким одеялом он не чувствовал на себе одежды. Мозг почему-то понимал, что ему должно быть сейчас больно, но ему не было. Так же, как не было запаха больницы, шума шагов. Он пристроился на узкой койке, а у него на груди лежал младенец. Маленький, сморщенный, он тут же ухватился миниатюрной ручкой за протянутый ему палец. Губки его причмокивали, и это почему-то слышалось отчетливо. Он кряхтел, сопел, но не плакал, лежал смирно, укрытый чужой поддерживающей спинку ладонью. Он смотрел на это маленькое чудо, от которого будто веяло теплом, будто он сам был клубочком света, не красного электрического, а правильного солнечного света. Малыш давил своим тельцем на грудь, тащил чужой палец в рот, а он все разглядывал его маленькую голову с короткими волосиками, кулачок, игрушечный по сравнению с мужской ладонью.
Он прижался носом к чужой макушке, пытаясь выразить какую-то животную ласку, накрывающую его сейчас. Он прикрыл глаза, чтобы не упустить ничего в этом моменте, малыш иногда неловко ворочался, дергал за палец, но позволял обнимать себя и прижимать ближе.
Его будто вырвал из сна цепкий взгляд, устремленный на него. Над головой бетонный потолок с аварийной лампой, затылок холодит тонкий слой воды на полу. Он чувствует невероятную усталость в теле, будто все его конечности гирями тянет к земле. У стены, прям под фонарем, стоит его отражение, сцепив руки в замок за спиной и смотрит, а во взгляде хороводы водят те же черти. Оно медленно подкрадывается, прям как тогда, но от него теперь не убегают. Жертва готова, уже загнана. В руке блеснуло лезвие, своей гладкой поверхностью оно ловило отражение лампы, но не их двоих. Будто их не существовало. Гротеск.
Оно присело на корточки рядом, посмотрело еще раз и улыбнулось успокаивающе, без безумного наслаждения маньяка, без жестокости. Так, будто он мессия, который вот-вот избавит от ненужной боли. Бросив взгляд на лезвие, он увидел обычный кухонный нож с металлической ручкой, наверняка хорошо заточенный. Он кивнул то ли своему отражению, то ли сам себе, и прикрыл глаза, готовый к тому, что сейчас произойдет. Горло обожгло огнем, от чего тело будто дернулось, и ощутило, как лезвие исчезло, кровь не растекалась больше по шее и груди и будто ничьи глаза уже не наблюдали.
Он вынырнул из толщи воды, распахнув глаза и судорожно хватая ртом воздух. Красного света вокруг не было.
Примечания:
Если вы сидите с лицом "что я блять сейчас прочел", я достигла своей цели
Буду рада вашим отзывам
