Время секонд-хэнд

      Игорь едва не выдергивал ящики стола. Он должен был что-то найти, хотя бы маленькую подсказку, хоть что-то важное. Невыносимо было думать, что Петя не вернулся в свой кабинет, что остался где-то и весь день не выходил на связь. На его столе как всегда была полная подставка для бумаги, куча папок, которые придавали солидности. Под экраном компьютера несколько квадратных бумажек с какими-то пометками его извилистым мелким почерком. В голове всплыло из краткого курса графологии в институте, что сильный наклон вправо говорит о любвеобильности и общительности человека.       Он достал листы, вложенные в блочную тетрадь и опустился на стул. Петя отметил на распечатанной карте точки, выписал все, что казалось ему важным, о каждой жертве, выделял маркерами общее. Ничего не давало системы: ни последовательность, ни расположение. Тут же была куча вариантов карт, исчерченных. В компьютере он не увидел ничего более толкового: поданные Прокопенко рапорты о ходе расследования, попутные мелкие дела, которые он сбагривал на кого пониже званием, и лишь ставил внизу свою подпись ВРИО.       Игорь нашел любимые часы Хазина оставленными на краю стола. Он часто снимал их, когда долго работал, чтобы размять уставшее запястье. Значит, он действительно выходил ненадолго. Искать здесь было бесполезно и Игорь в раздражении хлопнул ящиками.       Он лично собрал отдел, который временно возглавлял Хазин, и сказал, что если хоть кто-то проболтается о пропаже сотрудника полиции, Гром придушит собственными руками. Таким злым его здесь не видели давненько, он буквально гонял всех, над кем даже не был начальником, но дело о пропаже людей, бывшее теперь камнем преткновения всего отдела, делало его на время чуть ли не центром всего участка. Несколько человек упорно просматривали все ближайшие камеры, к которым у полиции был доступ. Попытались запеленговать телефон, но тот вовсе не отзывался. До ночи Игорь сидел в участке, раз в час заходил в кабинет Хазина и оглядывался. Ему все казалось, что он упускает какую-то деталь.       Федор Иванович вызвал его в десятом часу вечера, сам до последнего не покидал свой кабинет. Игорь опустился на стул разбитый, с будто осунувшимся за день лицом.       — Нашли что-то?       — Ничего. На камерах светится до угла дома напротив. Зашел в табачку, вышел, и пошел почему-то в другую от участка сторону.       — Может, он уехал куда-то без машины?       — У него по графику сегодня рабочий день. И он бы не поехал куда-то на такси, когда собственная машина в паре дворов. И он оставил свои часы на столе. Значит, собирался вернуться. — уверенно отбивал каждую версию Игорь.       — Может, он выпил?       — Вряд ли. Он был весь вечер в участке, а в кабинете у него алкоголя нет.       Прокопенко опустил голову на руки и нахмурился. Игорю почему-то вспомнился разговор два дня назад, когда Петя сказал, что им надо бы поберечь Федора Иваныча, не чужой все же человек, как за родных же переживает. Пока с заботой как-то не складывалось. Виски противно тянуло от напряжения, руки нервно подрагивали от того, как он боялся и как до сих пор его не отпускало.       — Я вынужден позвонить его отцу. — вздохнул после долгого молчания Федор Иванович, — Мы можем терять время зря, а он замминистра. Подключит силы, на которые у нас полномочий нет.       — Если он согласится помочь.       — Игорь… — вздохнул мужчина и в каком-то теплом отеческом жесте потянулся через стол и взял Грома за руку, — Петя его сын, как бы там ни было. Мы должны хотя бы попробовать.       — Я боюсь, что с ним что-то случится. — признался Игорь.       И он был честен. Он так не боялся Чумного доктора, не боялся бандитов в подворотнях и маньяков. Никто из них не посягал на его, родное. Может, это было ему в наказание за тот раз, когда он заставил Хазина переживать и искать себя по всему городу? Да, он мудак, но если Хазин завтра тоже зайдет живой и здоровый, Игорь клянется, что простит ему всю эту херню. Он кивнул Федору Ивановичу, как бы давая согласие, что без помощи Хазина-старшего им не обойтись. Встреча с его отцом и правда была не худшим, что могло теперь произойти. Домой идти он не хотел, но его буквально запихали в машину и высадили у парадной, настаивая, что даже если спать он не ляжет, пусть думает у себя дома, а не в одиночестве в участке. У Игоря не было ни одной зацепки и очень мало времени. Вводные данные явно не подарок.       Глаза открывались титаническим усилием, веки будто зашили, чтобы избавить страдающего от созерцания мира вокруг. Во рту противно пересохло, по вискам тек пот, заливаясь под ворот рубашки, ткань противно липла к спине. Петя еще пару раз моргнул и попытался оглядеть, где он находится. Комнатка была небольшая, с каким-то старым еще советским интерьером, похожа на детскую. Он лежал на узкой высокой кровати, будто накрытой парой матрасов. За окном едва светало, он понятия не имел, как давно здесь находится, и где он, собственно говоря, находится. Сквозь стекло было видно разве что листья кустов и кусок рассветного неба. Тело противно ломило, будто он отлежал себе все, и нестерпимо хотелось пить. Сон мутной пеленой еще лежал на нем, картинки врывались в голову и все это было похоже на слишком реалистичный приход, каких у него еще никогда не бывало. Вспоминались только всплески красного цвета, он пытался отделить каждую картинку, хотел разобраться, что за чудовище вещества вытащили из его подсознания.       Думать, глядя в белый потолок, было проще. В затылок не веяло холодом от ощущения какой-то пустоты, красный свет не резал глаза, только конечности были свинцовыми, но покалывание затекших мышц пока еще было терпимым.       Он смутно помнил, как сидел на диване в квартире Игоря и смотрел со стороны на них двоих. Еще бы он до сих пор не цеплялся за эту блядскую обиду, что Гром обошелся с ним как с вещью. И пусть гнев поутих, но в закоулке сознания это все еще терзало его. Он сидел и смотрел, как Игорь насиловал его тело, на что получал вроде как немое разрешение. Хазин даже спустя столько времени тешил себя мыслью, что если бы он захотел, он сумел бы защититься. Он хотел увидеть, как Игорь убьет его там, чтобы он наконец причинил физическую, осязаемую боль, а не упивался его напуганными злыми глазами.       Петя смутно помнил стоящий посреди зала гроб, в который он залез. Зачем? Помирать он, вроде, пока еще не собирался. Он вспомнил зеркала. Да, было что-то странное, а потом его отражение вышло, похожее и непохожее на него одновременно. Он нахмурился, глядя в потолок. Почему собственный вид вызывал у него такие эмоции? Потому что таким он выглядел красивее? В чужих глазах он видел непоколебимую силу, которую якобы пытался воспитать в нем отец. Такой он, вероятно, нравился бы ему больше. Пусть худой, пусть с волосами «как у девчонки», но способный затыкать одним взглядом. Да, отец был бы доволен. Может, поэтому он хотел, чтобы этот, второй он, убил его, чтобы внутри него наконец победило все то, что мечтали в нем видеть. Чтобы он стал идеальным.       Стало как-то стыдно и противно от собственного сознания, когда он вспомнил, что буквально трахался с самим собой. Класс, настолько мечтал нравиться всем вокруг, что готов был дать идеальной версии себя. Вспомнил, как видел Игоря и внутри кольнуло какой-то обидой. Почему он не почувствовал, что все это приход? Почему накрыло так, что он не тупо пялил смешные мультики, а видел какую-то крайне хтоническую муть. Его едва не вывернуло, когда он вспомнил, как безразлично смотрел на ебущего его Илью. То ли внутри него живет ебаная нимфоманка, то ли он в край уже спятил. Как его мозг синтезировал вину в желание, Петя не имел ни малейшего представления.       Когда перед глазами ясно и четко встало, как он трахается с собственным отцом, его все-таки вывернуло на пол. Пустой желудок сжимался спазмами, из рта вместе со слюной стекала желчь и бурые разводы от выпитого когда-то кофе. Перед глазами все было так ясно, что из горла вырвался неясный вой. Блять, да ему лечиться надо. Теперь он точно не сможет заснуть.       Петя лежал, слегка свесив голову с края кровати и подложив руку под щеку, смотрел на старый ковер. Вокруг было тихо и он не мог думать ни о чем, кроме своих видений. Ведь все это действительно сидит в его голове и может вылезти в какой-то момент. Все, что ему с детства твердили о его внешности, все шутки и комплексы теперь вылились в то, что он одновременно воспринимает себя и единственно как предмет внимания, будто без желания трахнуть на него не смотрит никто, и как на что-то серое и неинтересное, будто он самый обычный. Стандартный.       Желание видеть Игоря рядом, чувствовать его внимание и интерес доходит в нем до зависимости, и вполне возможно, что он даже простил бы ему распоротое горло, лишь бы рядом был, лишь бы своими руками… И отец, в котором он всю жизнь искал гордость и поддержку, теперь уже не видел в нем достойного наследника. Он вообще после того, как Петя вернулся из Питера, не желал с ним больше разговаривать, будто он был прокаженный. Как будто он своим неудачным замужеством опозорил весь род, еще и принес в подоле.       Петя разглядывал мелкие ромбики на старом ковре с истертым временем ворсом и думал о том, как держал на груди ребенка. Своего ребенка. Он зажмурил глаза до звездочек, чтобы приглушить накатывающие от усталости и боли слезы. Он так и не пережил этого чувства сам, и теперь неизвестно, сможет ли когда-то. Какой же он был молодой идиот. Перед глазами стояло заплаканное лицо матери, которая просила его не делать этого, не делать аборт, оставить их внука. Он не послушал. Куда ему такую ответственность, он, вот, сам в себе разобраться не смог.       Дыхание постепенно успокоилось, спазмы не скручивали желудок, и он смотрел неподвижными глазами перед собой. Его убила собственная идеальная версия. Значит, отец победил. Сумел сделать его безжалостным, особенно к самому себе, так, что настоящий он, и в половину не такой уверенный, как тот, с благодарностью позволил перегрызть себе хребет.       Ему точно нужно сходить к психиатру.       Когда красные картинки перестали мелькать перед глазами, Петя вздохнул и потер лицо ладонью. Пальцы все еще неприятно кололо, едва не сводило судорогой.       Он еще раз осмотрелся вокруг. Вспомнить что-то до «мультиков» давалось с трудом. Он сидел вечером в своем кабинете, зашел Андрей, с которым они едва обменялись парой фраз, он положил на стол экспертизу по новой девушке и ушел. Та до сих пор находилась в коме и по мнению врачей шансов у нее было мало. Было уже поздно, когда он нашарил в кармане пустую пачку сигарет и решил прогуляться до ближайшего ларька, заодно немного проветриться. Хазин кивнул охраннику в его небольшой «будке», который залипал в экранчик и пил ярко-зеленую газировку из бутылки. На крыльце задувал ветер, весны здесь всегда были холодные. Он выбил из пачки последнюю сигарету и смял коробочку, отправив лететь в наполовину забитую мусорку. Дым горчил на языке, но в целом стало чуть легче. Мозг легко ведется на любой кайф. Хазин не спеша пошел к знакомому магазину в соседнем дворе, курил на ходу, хотя очень это не любил, кутался в пальто и думал обо всем подряд. Небольшая прогулка правда пошла ему на пользу. Но вот почему он вышел из дверей и пошел в обратную от участка сторону, он не помнил, дальше была полная темнота.       Петя ощупал себя. Табельного при нем не было, телефона тоже. Из заднего кармана брюк торчали бумажник и ксива, из переднего та самая новая пачка сигарет. Чудесно. Еще и часы оставил в кабинете, а без них трудно было понять, как долго он здесь и сколько уже времени. Сгиб локтя неприятно ныл, по нему расползалось маленькое сине-желтое пятнышко. Не попали в вену. Он до того, чтоб пускать по вене, еще никогда не опускался. Так, начал с травки, потом веселые таблеточки, потом трассы. Но так его еще ни разу не вставляло.       Он прикидывал, что ему делать в таком охуенно не завидном положении, и, что еще интереснее, что теперь сделают с ним самим. Петя попытался сесть, голова тут же закружилась, а спину прострелило резкой болью, но он опустил ноги на пол и сжал пальцами виски. Он остался в своих шмотках, только пальто валялось на стуле рядом и рукава рубашки были небрежно закатаны до локтей. По привычке он потянулся к кобуре на груди, где носил оружие, но там было пусто, а человек в дверях застыл, заметив резкое движение.       — Проснулся что ли? А ты крепкий.       Мужчина выглядел… странно. Трудно было сказать, сколько ему на вид. Землистая кожа на исчерченном морщинами лице была наполовину скрыта коротенькой бородой, в которой перемешивались клочки темных и седых волос. Одет он был как-то несуразно, в слишком широкие ему брюки, черную футболку и огромную кофту поверх всего. И глаза были какие-то не сумасшедшие. Обычные такие глаза, даже немного виноватые. Он подошел чуть ближе, выставив вперед левую руку, будто это он боялся свою жертву. В другой он держал бутылку воды, которую протянул вперед.       — Травануть что ли пытаешься? — прохрипел Хазин.       Мужчина испуганно глянул, но бутылку не убрал, дождался, пока Петя заберет ее. Хлопнувшая крышка никак его не успокоила, он обнюхал горлышко, но вода не пахла абсолютно ничем. Хазин неотрывно смотрел на мужика и сделал пару коротких быстрых глотков. Горький противный привкус вроде ушел с языка, он вздохнул и закрыл бутылку. Странный мужчина вроде не собирался уходить, он присел в старое кресло у двери. Похожее было в квартире Федора Ивановича. Блять, его наверняка уже ищут, мало ли, как давно он пропал, сколько уже здесь «загорает». Игорь себе, наверное, места не находит.       — Ксиву видел? Пизда тебе, дядь. — рассмеялся он, но мужчина в лице не изменился.       Он оглядывал Петю с каким-то даже сочувствием, а не интересом, в его глазах не мелькала противная похоть или жажда истязать. Как будто они случайно встретились на улице, а у Хазина спустило колесо. Голова сильно болела и от неудачного движения локоть противно заныл.       — Ну и нахуя ты это делаешь? Людей воруешь и накачиваешь. Чем они тебе помешали? — мужчина едва улыбнулся.       — Почему все красивые люди такие несчастные? — спросил он очень низким голосом, который выдавал его возраст и давнюю привычку курить.       — Мне откуда знать?       — Ты красивый. И ты это знаешь. И ты несчастный.       — А тебе откуда знать, несчастный я или нет, дядь?       — Я увидел тебя ночью на улице одного, пока ты курил у дома.       — А ты бы чаще рядом с полицейским участком ошивался. Мы там все заебанные такими, как ты, вот и грустные. — огрызнулся он.       Мужчина почему-то покачал головой и посмотрел на него с сочувствием каким-то, Петя вспомнил, что он, на самом деле, полицейский, поэтому постарался откинуть тупую боль на второй план и посмотреть внимательно. Он бы дал ему лет сорок пять — пятьдесят. На правой кисти позеленевшая от времени татуировка, по виду тюремная, а не армейская, на пальце обручальное кольцо блестело золотом в тусклом свете от окна. Вещи были заношенные, но явно чистые, короткие волосы вымыты. К подошве ботинок было приклеено что-то черное, похоже на дополнительную резинку, чтобы не оставлять следов.       — У тебя кольца нет. — вдруг нарушил тишину мужчина. — Не замужем?       — Замужем. — почему-то соврал Петя. — Кольцо на раскатке. — тот кивнул, нахмурившись.       — А чего один стоял?       — А что, нельзя? Может я один из всего участка курю.       — Говорю же, красивый и несчастный. Все вы такие. А все потому, что боитесь, что разлюбят, что постареете. Жалко мне вас.       — Поэтому убиваешь?       — Многие в душе хотят умереть молодыми и красивыми. Я даю им шанс избавиться от проблем и умереть без боли.       — Мессия. — фыркнул Хазин.       Боялся ли он когда-то состариться, скопить жирок на пузе и седину в волосах? Как-то не задумывался. Вроде это нормально, даже естественно. Все когда-то перестают выглядеть как в двадцать. Ему еще повезло. Иногда даже без паспорта не продают, а потом видят ксиву и извиняются. Паспорт в такие моменты Петя принципиально не показывает.       — Зачем тебе это? — спросил он, ворочая в руках бутылку воды, плеск о пластмассовые стенки напоминал ему, что он уже не спит.       — Хочу помочь. Моя жена умирала от рака. Полгода мучилась, ходила по врачам. Я видел, как она увядала на глазах, а она все твердила, что теперь некрасивая, что люди пугаются ее на улицах. Она всегда, сколько я ее помню, боялась постареть. И мне стало жалко таких. Никто ведь не знает, какая у человека судьба, вдруг они тоже будут вянуть и мучиться от боли. А здесь… — он кивнул в сторону кровати, — Я даю им возможность поговорить с самими собой. Понять, что они были прекрасны всегда.       Петя задумался. Он ведь правда никогда особо не парился внешностью, почему тогда все эти «мультики» вертелись именно вокруг его самовосприятия? Если он говорил правду, то люди, возможно, тоже видели каких-то других «себя».       — Как ты это делаешь?       — Дело в формуле. В веществе, которое заставляет либидо подскочить, а так как человек находится в своем подсознании, его желание автоматически направлено на него самого. Иногда тяжелые переживания, связанные с кем-то, сублимируются в желание или влюбленность. Любить же лучше, чем бояться и ненавидеть.       — И почему ты так уверен, что людям это нравится?       — Они улыбаются. Ты тоже улыбался. Видел что-то хорошее. Что ты видел? — как-то неловко спросил он, но тут же почему-то спохватился, — Прости, это личное, наверное.       Глядя на него Петя подумал, что все это какой-то сюр. Он сидит не пойми где наедине с маньяком, которого они все дружно ищут и слушает про его несчастную жену. Наверное Петя рад, что не работает в розыске, для такого он слишком чувствительный. Даже сейчас он в глубине души жалеет этого странного мужика, похожего на постаревшего мальчишку. От него не исходит ужаса и ауры безумия, только глухая тоска. Наверное, Хазин плохой мент.       — Ребенка, который у меня не родился.       — Мне жаль. — понимающе закивал тот.       — Сам виноват. Сам избавился, потому что ответственности испугался. Не хотел один тянуть.       Он чувствовал, как внутри поднимается злость на самого себя, огнем горит от осознания, какой он был долбоеб. Вода тихо плескалась, а он все думал.       — Давно я здесь?       — Двадцать семь часов.       — Блять. — под нос выругался он. — Мой муж наверняка город на уши поднял.       — Никто еще так не говорил. Кто-то один жил, кто-то кроме друзей-подруг никого не имел. У одного парня, кажется, была жена. Он сказал «переживать будет».       — Ты знаешь, блять, кто мой муж? Ему город перевернуть как два пальца. — в Петиных словах было не столько угрозы и пафоса, сколько удивления от собственных слов, — Он майор полиции. — прибавил он зачем-то.       — Любит, наверное?       — А куда ж он денется. — вздохнул Хазин. — Че делать будешь? — даже как-то отрешенно спросил он, будто от этого его судьба вовсе не зависела.       — Хочешь, еще поговорим? Могу ввести новую дозу, отдохнешь.       — Да нормально вроде сидим. Можно закурю?       Мужчина понятливо кивнул, сам достал пачку из кармана на груди. Хазин решил, что тянуть время — его единственный выход. Гром должен, блять, найти его.       Юрий Андреевич Хазин вылетел первым же самолетом, когда утром получил звонок от Прокопенко. Новость об исчезновении сына он перенес спокойно, сказал в розыск не подавать и ждать его приезда. Игорь явился в участок чуть ли не первым, разумеется, за ночь даже глаз не сомкнул, ходил помятый, будто чисто переодеться бегал. Димку и Цветкова он послал заходить в каждое близлежащее заведение, светить корочкой и просить записи с камер. Зайцева уехала в больницу, чтобы там встретиться с родственниками последней жертвы, которая все еще не приходила в себя. Мужики из наркоотдела пытались справиться с ежедневной рутиной, лишь некоторых из них привлекли к этому делу.       Генерал-майор Хазин вошел в участок с гордо поднятой головой, светил вовсю погонами и будто не замечал окружающих. Игорь прежде видел его лишь один раз на их свадьбе, с которой тот немного постарел, волосы на его голове теперь были все седые. Федор Иванович встретил его возле дверей и проводил до своего кабинета, предусмотрительно молчал, чтобы лишние уши не слышали, с какой целью к ним приехало высокое начальство. Только подойдя к двери наверху деревянной лестницы, Юрий что-то сказал Прокопенко, который поджал нервно губы, но кивнул, пропуская гостя вперед. Он нашел глазами Игоря внизу и показал головой, чтобы тоже зашел.       Хазин-старший смерил его осуждающим взглядом и заговорил низко и отрывисто.       — У вас есть предположения, где мой сын? — Федор Иванович показал глазами, чтобы Гром помалкивал.       — Мы работаем над этим. Просматриваем камеры в округе. Он вышел вечером из участка, оставил машину на парковке и не вернулся. Утром на работе не появлялся, на звонки не отвечает.       Хазин кивал, будто выслушивал оправдания школьника за несделанную домашку, хотя Прокопенко был старше по званию, пусть не грел пятой точкой богатое кресло замминистра. Игорь пытался использовать даже это время с пользой, думал, что он упустил, где еще забыл посмотреть.       — Я так и знал, что ему не надо сюда ехать. И в первый раз не надо было.       — Это здесь ни при чем. — ответил под нос Игорь, и его слова прервал тяжелый удар кулаком по столу.       — Не тебе об этом говорить! Ты не оправдал его доверие. — сказал он уже спокойнее.       — Наша с Петей семья это наше личное дело.       — Юрий Андреевич… — попытался разнять их Прокопенко, но тот не слушал.       — Почему-то после «вашего» личного дела с последствиями разбирался мой сын. Он так и не сказал мне, что произошло.       — Он взрослый человек. Хотел решить самостоятельно.       — Если бы я узнал раньше, я бы не позволил ему вернуться. Ты достаточно испортил ему жизнь. И ты… — Хазин пытался сделать вдох, чтобы немного успокоиться, но выходило у него плохо, — Сделаешь все, но найдешь его. Мы не знаем, в каких он условиях. У него осложнения от операции, ему нельзя переохлаждаться и надо регулярно принимать таблетки.       Игорь нахмурился. Что удивило его больше — такая несвойственная для Хазина-старшего забота о сыне или неожиданная операция с ее последствиями — непонятно, но эти слова неприятно зудели в голове, будто в них было гораздо больше смысла.       — Что за операция?       — Вы пробили телефон? В ключах от машины есть магнит, можно попробовать отыскать его. Посмотрите все выписки по его счетам за сутки, вдруг кто-то пытался снять деньги… — Юрий делал вид, что Игорь просто надоедливая муха, говорил с Прокопенко, раздавая задания таким голосом, будто они собрались в его кабинете и вообще в его городе.       — Что. За. Операция? — отрывисто пробасил Гром и чуть приподнялся со своего места.       Федор Иванович безуспешно соображал, как бы успокоить этих двоих, Игорь закипал от того, что его игнорируют и обвиняют в приезде Хазина, о котором он не просил. Юрий Андреевич посмотрел так, будто Игорь был последней сволочью, каким-то заключенным, запятнавшим честное имя его сына, и от этого Гром бесился только сильнее.       — В подоле от тебя принес. Приехал с бумагой о разводе и заявлением на перевод. Ничего не объяснил, у матери на глазах не появлялся. Как почувствовали, что что-то не так. Я все на тебя думал, что ты надругался, потому Петя и сбежал. Рожа твоя мне никогда не нравилась. — он вздохнул и посмотрел себе на руки, в эту секунду, может, и он скорбел о нерожденном внуке, — Мне позвонил из больницы старый знакомый, сказал, что мой сын приехал на аборт. Мы с его матерью примчались как смогли. Она, понятно, отговаривать стала. Он все равно не сказал, почему вернулся, только что ребенок от тебя и что он все уже решил.       Игорь осел на стул обратно, пялился на Петиного отца и думал какой он, Игорь, мудак. Петя тоже хорош, конечно, мог бы хоть сам сказать, общее все-таки было. А теперь получалось, что все и правда легло на него одного. Грома обожгло осознанием, что они могли быть семьей, что их ребенку было бы уже полгода. Они ведь никогда о детях не говорили, Петя до ужаса боялся такой ответственности, боялся выпасть из работы на год, может даже больше. Игорь, вроде, на себя брать не предлагал, не представлял он себя с животом, а вот Петя с ним бы наверняка отлично смотрелся.       — Пришел в себя, начал работать, а потом началось: то давление, то ломит, то еще что-то. Врач как баран смотрит, говорит «а что вы хотели? курит и много нервничает» — вот и весь ответ. Тебе он, видимо, не говорил об этом.       — Не говорил. — глупо повторил Игорь.       — Вот тебе и «ваше» личное. Личное у каждого свое.       Теперь понятно, почему с родителями он уже не общался. Не простили, видимо, не одобрили, что ребенка не оставил. Игорь чувствовал, что заслуживал каждый раз, когда Хазин срывался на него, да он бы на его месте придушил себя нахер. А тот, вот, даже приехал, когда начальство приказало. Хотя мог же папе сказать, папа бы кого другого нашел, не один же Петя в этой Москве работать умеет. А он приехал. Несмотря ни на что. Потому что сильный. Точно сильнее самого Игоря.       Юрий Андреевич дал еще пару заданий и сказал, как только будет что-то новое, сразу звонить, а сам уехал в отель. Игорь не заметил, как тот вышел и оставил их с Федором Ивановичем одних, тот молчал, не осуждал. Он неловко встал и подошел, позволил Игорю обнять себя за пояс.       — Дядь Федь, я же не знал… — прошептал он.       — Тихо, Игорек. — успокаивал он.       Может, если бы Петя пришел со своими проблемами к Прокопенко, а не к своим родителям, все бы у них сейчас было хорошо? Тетя Лена бы дала выговориться, дядя Федя сказал бы, что Игорь дурак, конечно, но отец из него будет хороший. Такой, каким его собственный был, чтобы учил табуретки колотить, плавать и лук из ветки делать. Петины родители ведь всегда только криками и слезами, никаких слов. Да, Прокопенко бы убедили, они, может, помогли бы им склеить то, что в руках разлеталось.       Игорь чувствовал, как чужая большая ладонь с толстыми пальцами гладила по голове, как щекой к телу прижимался пиджак военной формы.       — Спокойно. Найдем его и обо всем сами поговорите.       — Я ночью подумал, не там я ищу. Мне ключи от его служебной квартиры нужны, может там у него есть что-то, что он нарыл. Я его кабинет обшарил, ничего не нашел. Петя должен был что-то выяснить, он умный.       — Игорек, ты же знаешь, подсудное дело.       — Вдруг мы что-то упускаем.       Конечно, Федор Иваныч, скрепя сердце, отдал ему копию ключей от квартиры, куда полетел Игорь. Он сам не понимал, что хочет найти там, но в голове была каша из мыслей, которая никак не давала сконцентрироваться — обо всем подряд и ни о чем. Его предчувствие, которое редко ошибалось, говорило, что он должен найти ответы там.