Время секонд-хэнд

      Впервые в жизни столкнуться с тем, что фамилия твоего отца, за которой ты прятался как за стеной с колючей проволокой наверху и подведенным током, ничего не значит, было страшно. Мужчина напротив, имя которого Хазин теперь знал точно, говорил с ним будто со случайным встречным на улице, словно он подсел на лавочке в парке и завел незатейливую беседу о погоде и очередном ремонте фасада Спаса. Теперь майор отлично видел, что убийцу можно отличить по глазам. Когда об этом рассказывали на парах в Академии, он толком не понимал, что это значит. Слушая чужой хриплый голос, поминутно прерываемый глухим кашлем, он понял, что это правда.       В глубине этих глаз теперь отчетливо виделась некоторая одержимость и неясная любовь к нему, Пете, в котором он уже не видел его самого, он словно в бреду говорил со своей женой, которой не стало почти десять лет назад. Если изначально Хазин был уверен, что мужчина сейчас чист, то теперь начал сомневаться. Возможно его сознание настолько адаптировалось пребывать в мутном мареве, что он уже не видел разницы между приходом и реальностью. А может то варево, что он вводил жертвам внутривенно, имело еще какие-то сюрпризы? Прислушиваясь к себе, Петя вспоминал то, что делала с ним наркота очень давно. Сейчас он не чувствовал ни сильной боли в суставах, ни тошноты, ни подскочившего либидо. Усталость, страх и обезвоживание не худшее, что могло с ним произойти.       Петя с ногами сидел на неудобной старой кровати, которая скрипела под его весом, крутил в пальцах наполовину опустевшую пачку сигарет. Думал.       — Ты задаешь много вопросов. Тебе так интересно мое изобретение? — Петя считал, что называть так дурь, намешанную на коленке, очень тупо.       — Я со стажем. Вот, интересно, что за прелесть такая без отходняков. — оскалился он.       — От чего бежал? Все, знаешь, бегут к наркотикам только потому, что хотят спрятаться.       — От себя бежал.       — Это становится зависимостью… — согласился мужчина.       Вспоминать о своем прошлом было неприятно. Наверное, существуя в том самом моменте, Петя своей зависимости не стыдился, это был атрибут его той, богатой красивой жизни. Нанюханный сынок судьи это не заявка на срок и отставку, это украшение, которое лезет к тебе в штаны, сидя на соседнем сидении твоей дорогой, подаренной папой, машины. Украшение, которое легко выкинуть в ближайшем клубе и найти новое. Для кого-то тогда и сам Петя был такой красивой блестяшкой, которая недолго радует глаз, пока не начинает заебывать и не блюет на коврики. И вот тут ты начинаешь оправдывать себя, что ты вовсе не чья-то подстилка, ты просто развлекаешься. Ты можешь уйти, когда надоест. Вопрос — какой ценой.       Свои адские ломки Петя помнил и сейчас. До сих пор открывая свой сейф или работая на внедрении он ловил себя на мысли «А может?.. Хули уже стараться? Все проебано». Но память о той ночи, когда он заслужил прощения, заставляла его каждый раз выдыхать и говорить себе «не сегодня». Ему уже подарили шанс, второго могло не быть.       Может Петя боялся себе признаться, что снова не сел назло Игорю, чьи обвинения до сих пор жглись в груди.       «Слезть» только звучит просто. Спрыгнуть с качелей или с дерева легко, даже если рассадишь несчастную коленку, кожа потом затянется, может, останется белый след, о котором ты через время и вспоминать забудешь. Слезть с кокаина это пройти через ад. Петя помнит, как пытался мучительно и долго, все те полгода, что он срывался, нюхал в клубе под плывущими взглядами и подбадривающими криками «друзей». Звонил в сопли своему дилеру Максу, говорил, что еблан, что зря ему тогда в уши ссал, что больше никогда. Все был готов делать, лишь бы получить новую дозу. «За весом в два ночи? Как скажешь, Макс», «Убрать из рапорта фамилию твоего курьера? Уже сделано, Макс», «Немного переборщил под дозой и придушил меня до отключки? Ничего, так мне и надо, Макс. Надеюсь, ты кончил».       Опустился даже до того, чтобы долбить в дверь его квартиры, ныть о том, какой у него пиздец в жизни. А Максу было фантастически, просто невероятно похуй, он открыл тогда в чем мать родила, посмеялся, глядя в чужое пьяное и заплаканное лицо. Он выпихнул из спальни какого-то парня, на месте которого уже оказался Петя. Та ночь расплывалась противной гнилью по его венам, он, никому нахуй не нужный, на коленях умолял Макса отсыпать. Обещал деньги, помощь, себя — что угодно, лишь бы еще раз почувствовать, как тело расслабляется, мозг тупо втыкает в собственные галлюцинации.       А Макс, сука такая, не хотел его отпускать. Подгонял все новое и новое, интересное. Хоп, и ты уже не помнишь, как оказался в каком-то месте. Хоп, и ты как долбоеб даешь какой-то его подружке поиграться табельным. Хоп, и ты «включаешься» посреди чьего-то обыска. В какой-то момент Петя был даже не уверен, что помнит хотя бы пятьдесят процентов того, что делает за день. А Макс все сука улыбался, все своим противным «киска» подзывал и тряс перед носом зипком с новыми веселыми таблеточками. И он не отпускал, делал вид, что он себе таких сук еще толпу найдет, но не каждый, кто ему сосал, имел папку генерала и ксиву во внутреннем кармане.       Теперь уже Макс колотил в дверь его квартиры, говорил, что соскучился, что давненько они не расслаблялись, а Петя прятался в углу, трясся как ребенок, ловя какой-то животный ужас от того, что Макс выбьет эту чертову дверь и разорвет его на куски. Денис Сергеевич, отец Макса, поймал его на крючок — снял видео с места аварии, где Хазин, только выехавший от Макса и убитый, орал на сотрудников, козыряя именем своего отца. Конечно, все это был сговор. Денис Сергеевич знал, что Хазин будет обдолбанный, Максу было похуй, пока отец закрывает глаза на то, кого ебет его сын.       Эти двое выжали из Пети все, что могли, даже подтянули к торговле. Это тоже был своего рода кайф — быть законом и быть вне закона — на который Петя подсел так же быстро. Макс, сука, очень тонко чувствовал, насколько Пете необходима была похвала, как он сиял от «моя киска сегодня хорошо поработала» и похуй на сексистский подтекст, он услышал, что хоть в чем-то смог.       И ведь Петя прекрасно знал места, где мог купить у кого-то другого, мог в конце концов распотрошить вещдоки и закинуть туда разбадяженную муть. Но пакетики из сейфа не говорили, что он молодец, не гладили по колену, рассматривая как красивую игрушку. От чего он больше стал зависим — от наркоты или от этого ужасного чудовища, которое за секунду менялось у него на глазах от парня, который облизывает своим надменным взглядом, до того, кто сжимает твое горло, не заботясь о том, сдохнешь ты или нет? Он понял, что вязнет в этом, что вот-вот Макс потребует то, после чего Петя уже никогда не отмоется. Лишь размышляя об этом Петя задумался, а не хотел ли Денис Сергеевич удачно женить сына? Раньше как-то не приходило в голову, но может это было бы выгодным и отцу, и сыну?       Полгода попыток бросить не дали ему ничего: он держался максимум пару дней. И Петя ненавидел себя, потому что слабый, никчемный, грязный.       Он не знал никого, кто выбрался бы из этого своими силами. Теперь уже Петя был уверен, что отец все давно знал. Наверняка он прекрасно замечал все те разы, что сын являлся на отходах, и спускал все на том, что так он, зато, лишнего не говорит. Петя вообще становился удивительно послушным, когда его тело упрямо не хотело выпускать последние крупицы кайфа, наваливалась апатия, в голове гулял ветер.       Первая больница ему не помогла. Врачи улыбались, наркоманы наигранно поддерживали друг друга, выкладывая фотки в инстаграм, будто они здесь в отпуске. Да, многие наверное были там «постоянными клиентами», чтобы усыпить совесть родителей, отстегивающих им зеленые бумажки на лечение.       Его новая трезвая жизнь продлилась две недели. Потом приехал Макс, прознавший, что его ненаглядный вернулся, приперся с ебучим букетом цветов и бутылкой ликера. И глядя на него такого довольного Петя понял, что в жизни не может рассчитывать на что-то большее. Он помнит сытый взгляд Макса. Все началось по новой.       Второй раз был после Ильи. Не отойдя от шока, он собрал вещи и снова повез свое бьющееся в истерике тело в рехаб подальше в области. Здесь стало чуть легче. Никакого тебе телефона, групповой терапии — лежи под капельницами, гуляй, читай книжки и раз в два дня сиди в кабинете психиатра-нарколога.       Петя вышел оттуда с четким желанием удавиться. В мире будто резко отключили все краски, трава и небо были абсолютно одинаковыми, еда безвкусной, бессонница невыносимой. Прошение о переводе он подписывал будто не своими руками, в очередные три ночи, когда он так и не сомкнул глаз, ручка вывела «в Санкт-Петербург», хотя он и близко не знал, куда на самом деле хочет податься.       Как это все удалось провернуть за спиной у отца, он до сих пор не понимал. Тот позвонил ему с гневными криками, когда Петя уже провел всю ночь за рулем и въезжал на территорию города. И как его, вывернутого и неловко заштопанного после всей этой мясорубки смог заметить Игорь, он не знал. Его эти подъебки, долгие попытки притереться друг к другу, не сходящиеся углы. Он принял решение начать с нуля и первый раз в жизни надеялся не проебаться. Безуспешно.       Они были вместе полгода, когда Петю понесло, он рассказал Игорю про все это, чувствовал, как сам же рушит то, что было у них. Игорь долго молчал, хмурился и, так ничего и не сказав, встал и ушел, появился утром с разбитыми костяшками и потрепал по голове спавшее тело. Он сказал, это прошло, это не касается их. И он заставил поклясться, что больше никогда, что после этого уже ничего не будет. Петя дал слово, что даже не тронет. Напиздел.       Петя пару раз мотнул головой, отгоняя мысли о себе любимом. Он должен был смотреть внимательно.       — Когда я впервые увидел свою жену после ее смерти, я был счастлив, что она снова со мной. — вдруг начал молчавший до этого мужчина, — Она была так же прекрасна, как в день нашего знакомства. Я хотел, чтобы у нас была возможность быть вместе. Наркотики давали такой короткий эффект, иногда было какое-то… помутнение и я не видел ее. Тогда я решил, что изобрету для нас ключ, который откроет мне дверь.       Нервный смешок едва не сорвался с Петиных губ, как пафосно это звучало. Ключи, двери! Хазин сам во всем этом плавал — никакая это не панацея, это нож, который ты добровольно готов всадить себе в печень.       И как же все-таки он оказался близок! Петя так мечтал сейчас утереть нос Грому, чтобы уехать победителем с гордо поднятой головой, чтобы тот, сука, знал, кого проебал. И он смог. Он впервые все сделал правильно. Осталось надеяться, что Игорь найдет все это в его квартире, все бумажки, записки.       — Те люди, которых ты «спасал», — Петя пытался скрыть иронию в голосе, теперь надо было ступать очень аккуратно, чтобы не подорваться, — Как ты это делал?              Петю вдруг осенило. Как же он сразу не догадался! Ему не нужна была внешность. Он толком и не видел лица своих жертв, ему нужна податливость. Профессиональным взглядом Хазин видел, как расширяются чужие зрачки. Наркотик медленно распространялся в крови, мужчина начинал «отъезжать».       Вдруг сквозь сгусток тупой боли в голове Петя вспомнил, как вышел из магазинчика в первом этаже жилого дома и никак не мог прикурить на ветру, как бы не прятал руками огонек зажигалки. До участка идти было слишком долго, вот он и решил спрятаться за угол. Там его встретил этот мужик, неловко улыбнувшийся и попросивший угостить. У Пети не было сил и желания огрызаться, потому он поддержал разговор о ремонте дороги на въезде в соседний переулок. Потом к его лицу прижали платок в растворе от которого стали закатываться глаза и тело почти свалилось на землю.       Хазин еще раз внимательно посмотрел на него. В целом спокойное тело медленно перебирало пальцами по подлокотнику. Он нервничал, может немного злился, но не показывал. Петя ему не подходил. Лишняя жертва.       — Моя жена очень боялась потолстеть. Всегда сидела на диетах. Рак так высушил ее, что она перестала смотреть в зеркало… Она была такая же худенькая, как ты. И невысокая. Оля, девочка, которую я спас две недели назад, была очень похожа на нее. Да, Оленька была хорошая. Мою жену тоже звали Оля... Не кричала, а когда я положил ее отдохнуть, так улыбалась… Но некоторые не понимали, что я предлагаю им спасение. Кричали, задавали лишние вопросы, плакали. Рома, вот, драться лез. И Маша убежать пыталась. Мне пришлось их наказать. — Петя вспомнил материалы дела, именно эти двое были изнасилованы, — Но я все равно желал им только добра. Они стали свободны…       Игорь сидел на кровати в служебной квартире Хазина и осматривал приклеенные к стене бумажки. Обои напротив кровати были исколоты тонкими булавками, удерживающими вырезки, фото. Видно, у него научился. Сейчас все это напоминало спутанный клубок, который Игорь не мог размотать. Слишком много цифр, процентов. В центре висел список, который не так давно Гром совал в лицо Хазину. Смятую бумажку попытались разгладить и по какой-то причине обвели жирным маркером две фамилии, приписав знаки вопроса.       Когда-то давно Кант разбирал принятые до него доказательства существования бога, с которыми был не согласен, опроверг их, а потом разнес в пух и прах собственное опровержение. Оказалось, Петя сделал то же самое. Он пошел по следу маньяка.       Игорь нашел в мусорке и на столе кучу смятых бумажек, на которых Петя пытался рассчитать, что там наколдовал их «Айболит». Игоря неприятно кольнуло мыслью, что у Хазина мог быть и личный интерес, как бы иметь доступ к кайфу без ломок. Знал бы он, что в своем бэдтрипе видел Петя…              Хазина начинало неприятно трясти от тупой боли в месте, где бедро переходит в таз. «Старые, сука, раны» — гневно подумал он. Прикинуть, сколько он уже сидит здесь, было сложно. Усталость Петя упорно не хотел показывать, на еще один «веселый» укольчик он был не готов.       Свой пост у двери мужчина не покидал, его глаза двигались все медленнее. Он подбирал дозу так, чтобы приход медленно подбирался, пока он говорит с жертвой, чтобы черты лица человека постепенно преображались. «Форточка на тот свет» приоткрывалась.       — Знаешь, в Петербурге… — он тоже говорил как местный сноб, и Петю это подбешивало, — В девяностые было страшно, наркота на каждом углу. Ты тогда, наверное, еще не родился…       — Мне тридцать. — недовольно фыркнул Петя.       — Серьезно? — мужчина будто вполне искренне удивился, — Я думал двадцать два.       — Спасибо за комплимент, дядь.       — Все равно еще маленький был. И не местный, наверное, а то все «Питер, Питер». Никакого уважения.       Петя вдруг подумал, что мужчина, наверное, злился, что Хазин плохо отыгрывал роль его жены. Между жертвами не было ничего общего, значит, он не стремился найти определенный типаж, ему нужна была примерная комплекция, с «фотошопом» лица его сознание отлично справлялось и само. Но почему тогда он похищал и парней?              — Как вы поженились?       Его собеседник, кажется, был доволен, что Петя давал ему возможность говорить. Тихий голос начал свой рассказ от первого знакомства, про свидание и все прочее. Хазин выиграл еще немного времени подумать. Рубашка неприятно терлась, тело ныло от неудобной позы.       Перед глазами стояла стена в служебной квартире, где он выписывал все зацепки. Настолько близко знакомиться с работой розыска ему не приходилось, пришлось вспоминать все, что когда-то видел у Игоря. Здесь Гром выполнил свою роль на «ура».       Петя стал бегать глазами по комнате: дом был частный, окна располагались слишком низко, пыль на мебели показывала, что постоянно здесь никто не живет. Еще немного и он зайдется в очередном приступе аллергии. Когда он услышал в голове Игорев голос, строго произносящий «Думай, Петя», он стал смотреть внимательнее. Должно было быть что-то особенное. Если его не смогут найти, ему нужно выбираться самому. Можно было бы согласиться на новую дозу и, когда тот окажется близко, влезть в драку. Из минусов — он не представлял, что его похититель хранит в многочисленных кармашках своей кофты и не прячет ли за пазухой его, Пети, табельное, и второе, что он может не успеть, а еще раз так близко пообщаться с самим собой он определенно был не готов, да и опыт прошлых жертв показывал, что наказание у этого психа однозначное.       Игорь смотрел на записку с номером телефона, рядом с которым было приписано «Илья». Зачем Петя прилепил ее, проведя стрелку от одной из фамилий? Коротким сообщением Гром скинул номер Цветкову и сказал пробить. Вновь глянув на стену, Игорь стал думать, что во всем этом видел Петя? Почему он не вернулся в управление? Он что-то увидел? Что, если маньяк как-то заманивал их, например просил помощи? Это дети ведутся на конфеты и котят, но если бы Петю попросили, например, стрельнуть сигарету или помочь завести машину, он бы не отказал. Их маньяк должен был знать, где расположены камеры, чтобы не попадать на них. Он оставлял жертв только в слепых зонах камер, до этого ни на вокзале, ни в парках, ни на остановках не было ни одного свидетеля.       Все это время Игорь старался задвинуть глубже то, насколько он переживает. У Пети были двое подозреваемых, значит, им нужно было проверить два варианта. Гром так надеялся, что Хазин не ошибся.       — Выходит, это… «изобретение» позволяет тебе видеть свою жену?       — Ооо, нет. — довольно протянул тот. — Оно дает гораздо больше — возможность говорить напрямую со своим подсознанием, причем достаточно долго. А это значит, что я вспоминаю каждое наше общее событие и не порчу ее, она остается совершенной, точно такой, какой была.       Петя задумался. Он и правда скопил много злости на мать и отца, здесь нечего было обсуждать. И он всегда стремился сделать из себя того, кем гордился отец, совершенного. Но если это все действительно было так, неужели он внутри считал Игоря чудовищем, заслуживающим смерти? Неужели от всего того, что они пережили вместе, у него остались только эти воспоминания?       Хазин все еще не простил, все еще считал Игоря виноватым, что их семья развалилась, что спокойный сдержанный Гром был способен на жестокость. Он винил себя, что редко говорил с Игорем о нем, не знал, о чем тот переживает, чего боится. Они оба, отчего-то неловкие как подростки, боялись говорить друг с другом прямо, наощупь выстраивали свои отношения, в которых были забота и внимание, но не было открытости. Они не обсуждали свои желания, негласно сходились на классических способах удовлетворить друг друга, говорили о проблемах только когда уже загнали себя в тупик. Петя думал, что всему виной, что у них не было той самой влюбленности друг в друга. Он был слишком занят попытками в одиночку построить свою жизнь заново, отбиться от родителей, не чувствовать желание найти кого-то такого же жесткого, как Макс, выслужиться. Хоть что-то сделать без отца, чтобы у него было право занимать свое место. Но почему Игорь был таким? Он ведь тоже был рядом, но что-то в нем всегда напоминало о дистанции, которую они почему-то должны держать.       И Петя наконец понял. Они с Игорем были абсолютно одинаковыми — они боялись любить. Петя боялся этого странного необъяснимого чувства, которого в его жизни никогда прежде не было. А Игорь наоборот очень близко был с ним знаком, он еще помнил ту жизнь своих родителей и знал, каково потерять все это. И выходит, что виной всему было не то, что они отдалились, а наоборот — они поняли, что полюбили друг друга и испугались этого.       Впервые за свою жизнь, в таких вот идиотских и страшных обстоятельствах, Петя понял, что любит. Не просто чтобы сказать это во время свидания, заканчивая телефонный разговор, после секса, в приливе радости, а по-настоящему. И Игорь, который так поступил с ним, тоже наверняка любил его, просто не было сил поговорить, они этого не умели.       Внутри стало как-то легче, тяжелый узел, давно закрученный внутри будто постепенно стало отпускать, уже не прибивало к земле. Никто не сможет залезть к нему в голову так, как Игорь. Поэтому он обязательно придет.       — Слушаю.       — Горюнов Илья Валерьевич?       — Да.       — Полиция Санкт-Петербурга. Майор Игорь Гром. У меня есть к вам несколько вопросов.       — Петербурга? Да я там не был никогда. Может ошиблись? — хрипло ответил тот.       — Я веду дело о маньяке в городе, который занимается производством наркотиков.       — Да, я видел в новостях.       — За что вы отбывали наказание?       — Статья «два два восемь» пункт один. Следователь Артемьев. Отбывал под Владимиром. — заученные слова вырывались изо рта сами собой.       — Я работаю с уликами, которые нашел мой коллега. Ваш номер был у него рядом с фамилией нашего подозреваемого. Вероятно, вы отбывали наказание вместе. Майор Хазин оставил указания…       — Майор Хазин? — переспросил тот нервно, — Петр Юрьевич?       — Да. Вы знакомы?       — Почему он сам не позвонил? Испугался?       — А ему есть, чего бояться? — вопросом на вопрос ответил Гром.       — Я проходил за хранение. Во время облавы на клуб у меня нашли два грамма в зиплоке. Задержание проводил Хазин, он и подкинул за оказание сопротивления. Отправили на пять лет.       — Подождите, «подкинул»?       — Как будто ему впервой. — горько усмехнулся Илья, судя по звуку он сидел один в каком-то помещении. — Или Вы о нем этого не знали? Так почему он не захотел сам со мной поговорить?       — Он пропал. — Илью это, видимо, не впечатлило.       — Вы коллега?       — Я его муж.       — Даже так? Я тогда, когда вышел… хотел с ним поговорить, услышать, что он жалеет. У нас завязалась драка, но он за нападение закрывать не стал. Больше я его не видел. Видимо, после этого он уехал из города. Впрочем, у всех есть шанс. Надеюсь, что-то в его жизни изменилось.       Наверное, Илья говорил это настолько искренне, насколько мог о человеке, сломавшем ему жизнь. Он сам в тот холодный вечер не знал, зачем караулил Хазина у мануфактуры, сразу заприметил его светлое пальто и волосы торчком. Разговор завязался глупо, Петр едва отвлекся от своего телефона и подозрительно оглядел своего якобы старого знакомого. Илья помнил только слова Хазина о его матери, после них глаза заволокло алой пеленой. Он тупо бил руками по тому, что видел, табельное вылетело из рук, Петя хрипел от тяжелого удара коленом под дых.       — Поговори со мной!       — Что… — захрипел он, — Что, блять, ты хочешь услышать? Тебе станет л-легче?       Было трудно разобрать его голос, кровь из носа заливала рот и разводами оставалась на лацканах пальто. Легкие упорно не заполнялись воздухом, Хазина резко стало колотить то ли от холода, то ли от страха. Илья ненадолго занес руку над чужой головой, замер и приложил кулаком в скулу. Петя чуть завалился на бок, проехался виском по краю ржавой лестницы. Он сорвано дышал. В том, что он оказался здесь, была только его вина — это он сломал жизнь мальчика-студента, посчитав, что его слово закон, это он сейчас объебанный не мог даже руку поднять, не то что защититься.       Илья кричал ему «Поговори со мной», смотрел безумными светлыми глазами, и Петя первый раз в жизни понял, что боится умирать. Он всегда был осторожен, не доводил до скорой, чтобы не поползли слухи, чтобы никто не узнал. Ему на грани оказываться еще не приходилось, и вот оно — пожалуйста. Была противная московская зима, пар клубился у рта. Если бы его прибили в этой подворотне, наверняка бы никто толком и не заметил, нашли бы тело через несколько суток. На морозе он неплохо сохранился бы. Мама бы точно плакала, отцу, может, полегчало бы. Илья смотрел в его перемазанное кровью лицо, но темные, почти черные глаза, прятались от него. Ему было стыдно.       — Я виноват. — выдавил Петя, не справляясь со своим дыханием, сердце колотилось едва не разрываясь, — Знаю, что заслужил.       — Хоть винил себя?       — Да. Я был мудаком. Я и сейчас мудак.       Илья плюнул ему под ноги, отступать не собирался, присел на корточки напротив и прищурил ледяные глаза. Они у него были безумно больными, неподвижными, когда Петя посмотрел в них, он будто увидел собственное отражение, настолько они были ясными. А может его все еще не отпускала первая за день дорога.       — Ты же сам объебанный был. — Хазину пришлось кивнуть, — Что? Решил, что всесильный? Петр, сука, Хазин — синоним правосудия?       Перед глазами все плыло, Петя чувствовал, что вот-вот его затылок встретится с холодной землей. Бежать ему было некуда и сил абсолютно никаких. Полная беспомощность. Людям незачем было заходить в этот тихий уголок на задворках шумного модного клуба. Наверняка та телка, за которой он погнался на улицу, уже давно нашла, кто прокатит сегодня ее задницу в Мерсе. В животе все холодело от сковывающего страха, хотелось закрыть голову руками и плакать, наркота сильно била по нервам, выкручивая любую эмоцию до максимума. А еще хотелось курить. Илья сидел напротив, расползался, его тело чернело и превращалось в чудовище. Походу, накрывало сильнее.       — Мне жаль. — прошептал он, зажмурив глаза, — Правда. Прости если сможешь… Я хотел исправить, хотел отозвать рапорт, но было поздно… Тебе должны были назначить моего адвоката, он бы все сделал правильно, я хотел все исправить… Отец был против, сказал, что надо отвечать за свои слова. Велел забыть. Мне так жаль… Блять, так жаль…       Он почувствовал, как звезды перестали разлетаться перед глазами, он рыдал и трясся. Ему было страшно. Он сломал чужую жизнь. Просто с ноги ворвался в нее, растоптал. Он хотел искупить это, пытался помочь, но двери закрывались буквально перед самым носом. Все хотели выслужиться перед генералом Хазиным, поэтому едва не виляя хвостиками неслись выполнять поручения его сыночка. А у сыночка мозгов-то вообще не было, сыночек яйцами размахивал и показывал, где он всех вертел. Отец сказал тогда, что один раз прогнешься и возьмешь слово назад — ничего не будешь стоить.       — Я хотел п-приехать в колонию. Поговорить. Извиниться.       Он обнял себя за плечи и наклонился вперед, едва не утыкаясь лбом в холодную землю. Его трясло, колотило, так больно вырывалось из груди признание, что Илья сам не заметил, как ярость сошла с него, он видел перед собой раскаяние, которого вроде давно желал, мечтал долгими ночами, как Хазин будет валяться и просить прощения. И вот, он был здесь. Только легче почему-то не становилось.       Илья сел рядом, облокотился на лестницу и спрятал нос в воротнике пуховика. Было слишком холодно. Петин вой понемногу стих, он пытался укачать себя, как маленький, его сильно накрыло от страха и недавнего порошка, пульс скакал совсем нездорово.       — Я просто хотел услышать, что для тебя это не какая-то херня. Что ты чувствуешь вину. — сказал Илья, глядя на просвет между зданиями вдали. — Моя мама умерла. Не дождалась всего три дня.       Они сидели молча, Петя понемногу приходил в себя, его буквально вырубало от стресса. Длинным движением он попытался стереть с лица кровь рукавом пальто, но та уже стала подсыхать, стягивая кожу. Илья неподвижно смотрел в одну точку. Странно встретиться вот так. Жизнь вообще была удивительной штукой.       — Не реви. — неловко сказал он будто этой точке, — Все уже позади.       — Прости…       — А ты бы себя простил? — хмыкнув спросил он.       И Петя понял — не простил бы. Но что-то в лице Ильи говорило ему, что у того сил было гораздо больше. Илья сумел простить. Перед своим отъездом, как он уже думал, навсегда, Петя нашел в личном деле Ильи лицевой счет и перевел деньги. На похороны мамы, еще на что-то. Он в жизни умел только откупаться, попытался и теперь.       Илья не хотел рассказывать все это Игорю. Вряд ли и сам Хазин говорит о себе что-то подобное, но внутренняя доброта, которая не умирала в Илье ни после тюрьмы, ни после смерти матери, и теперь заставляла его помогать. Хазин был мудаком, но что, если он действительно изменился? Если о нем теперь переживают и ищут?       — Слушайте, мне нужно знать, что Вы можете сказать про Краснова Виталия Сергеевича. — Игорь нервно тер глаза, понимая, что упускает драгоценное время, — Это правда важно. — добавил он, надеясь хоть этим выбить что-то из человека на том конце.       — Мало что знаю о нем. Он сидел за производство, варил дома. Сам говорил, что не распространял, для себя какие-то там эксперименты проводил. — нервно заговорил Илья, — Не знаю, важно ли это, но у него жена умерла. Еще до тюрьмы. Рак чего-то, я не помню. Он вроде немного помешался на теме того, как ее под приходом увидеть.       — А что-то о предыдущем месте работы?       — На заводе каком-то. Но должность понятия не имею.       Игорь судорожно соображал. Выглядело похоже: помешался на чужой смерти, проводил эксперименты, чтобы вызвать нужный эффект. Он мог вернуться к делам после отсидки. Он не мог уже проверять на себе и стал искать жертв? Но Петя сказал, что состав в крови один и тот же.       Как говорил Федор Иванович, «ваши улики хороши, но ничего не доказывают». Все это было каким-то расплывчатым. Илья на том конце молчал, то ли ждал еще вопросов, то ли сам думал о чем-то. Гром слегка прокашлялся и произнес:       — Спасибо за содействие.       — Вы это… Вытащите Хазина. Он толковый мужик, просто запутался.       Игорь положил трубку и глядя на погасший телефон в своей руке подумал, что поэтому Петя наверное и не подпускал его к себе, когда они впервые встретились, потому его глаза были пустые и холодные. Он ушел от мести и никак не мог принять тот факт, что остался жив. Игорь вспомнил, как Петя умел по-настоящему улыбаться. Это вроде как придало немного сил. Перед Громом уже развернули все подсказки, осталось только правильно посмотреть.