Глава 10
30 сентября 2021 г., 08:08
Примечания:
Художественный текст советую не принимать близко к сердцу, но каждый, кто пережил нечто подобное - это сделало вас сильнее
Хазин застыл, так и держась за ручку двери с черной надписью «Архив» на белой дощечке. Рядами стояли металлические шкафы с бумагами и коробками, с кучей уже бесполезной макулатуры, со списанными вещдоками, которые некому было разобрать. Времени был уже десятый час вечера, вряд ли кому-то неожиданно могло понадобиться какое-то старое дело, тем более, что усилиями младшего военного состава большая часть была оцифрована. И посреди пыли полок, тусклого света и бесполезной настольной лампы, его муж трахал какую-то девку.
Наверное, примерно так чувствуешь себя, когда на тебя несется автомобиль на скорости под сто двадцать, а ты смотришь как олень в свете фар, и даже двинуться не можешь. Вот и Петя стоял и смотрел. Игорь ее не целовал, прижимал за волосы к груди, лишь бы та не лезла в лицо, другой рукой сжимал ее белое бедро. Рубашка на ней была расстегнута на груди, волосы спутались, юбка валялась где-то под ботинками Игоря, и только блядские черные чулки оставались на ногах. И по погонам Петя видел — «лейтенант». И стоило майора вот на это менять? И какая же блядская ирония была в том, что Игорь, без свитера, временно соседствующего с чужой юбкой, в расстегнутых джинсах, стоял к нему правым боком, и Хазин прекрасно видел, как он зажимал ей рот рукой, на пальце которой было обручальное кольцо. Интересно, он для этого и закрыл глаза? Чтобы не думать, что и с кем он делает?
Девушка стонала гораздо громче, чем это было нужно. Петя уж в этом разбирался. Игорь был классным, но не до такого гротеска. Отдавало пошлятиной. Игорь двигался в ней быстрее, она крепко прижалась к нему и обняла за шею, он держал ее за талию, дышал в завитые и растрепавшиеся волосы.
По ощущениям, Петя наблюдал за ними целую вечность, хотя прошла всего минута. Он тихо прикрыл дверь, которую сам же распахнул минуту назад, глупо уставился на вывеску. «Архив». Он прочитал несколько раз, даже по буквам, но руки все равно тряслись. Из-за двери раздались еще два высоких стона, а после все стихло, но Хазина в коридоре уже не было.
Он ехал в сторону дома с ощущением, что так и стоит там в дверях, разглядывает как идиот чулки этой девки и обручальное кольцо. В квартире было тихо. От хлопка двери, даже такого, когда Хазин от души треснул, едва не выбив замок, штукатурка все равно не сыпалась после ремонта. На рабочем столе Игоря валялась бумага, на стене куча фото, перетянутых нитками, большой диван, боксерская груша в углу. Все так, как в любой другой день. Все вокруг находилось будто через целую толщу воды, Петя даже не включил свет, не снял пальто, просто сел на край дивана и сцепил руки в замок, приложив к губам.
Когда апатия медленно отползала, когда он медленно начал понимать, что он сейчас увидел, хотелось разбить все в этой квартире, хотелось нанюхаться так, чтобы не думать ни о чем, чтобы вытравить эту картинку, отпечатавшуюся на внутренней стороне век: его муж стоит между ног какой-то бляди, и не видит разницы между ней и ним, Петей. И ему так отвратительно было от одной мысли, что Игорь, сволочь, и на нем, и под ним всегда произносит его имя, когда кончает. Интересно, сдержался в этот раз? Хотя, наверняка уже каждый в этом ебаном участке знает, что они супруги, эта новость еще в первый день облетела всех, и эта блядь просто не могла не знать. В конце концов, она не могла, блять, не видеть на руке у мужика обручальное кольцо.
И больно так было, что Петя себя всегда считал той сволочью, что так с людьми поступает, он привык все вокруг себя портить, привык отталкивать. И возможно, если бы когда-нибудь это он трахался с кем-то в ебаном архиве, и Гром это увидел, Петя бы полностью ожидал такого от самого себя. Он никак не мог понять, как он смог быть действительно верным в этих отношениях, как мог не заглядываться на всех подряд. Что Игорь, или его волшебный хер, сделали такого, что даже такая безответственная скотина, как Петр, блять, Хазин смог стать семейным человеком? А после этот же самый Игорь ебал какую-то лейтенантшу, даже не заметив, что его муж все это видел.
Петя понятия не имел, через какое время заявился Гром, едва закрыл дверь, включил тут же свет во всей квартире и так и остановился.
— А ты чего в темноте? И в пальто?
Петя повернулся на его голос. Волосы уже не торчали, видать даже пригладить успел, какой молодец. Из-под вязаного свитера торчала белая футболка, поверх куртка. Наверное, ей пришлось долго его раздевать. Игорь приподнял брови, будто удивленный, что на него смотрят в упор и никак не реагируют. Но Петя не собирался кричать сразу, он прекрасно, блять, знал себе цену, и он совсем не был готов смириться, что его променяют на какую-то потаскуху, мелькающую на фоне в своей блядской красной помаде, будто работает не в отделении полиции, а в дешевом борделе.
— Где ты был? — от долгого молчания его голос был хриплый и говорил он еще тише, чем планировал.
— На работе задержался. — Игорь отмер и пошел на кухню, на ходу бросая куртку на напольную вешалку, которая покачнулась, но выстояла.
— И кто тебя задержал?
— До сих пор разбираюсь с Берестовым, его отпечатки недостаточно совпадают…
— Игорь, скажи, ты меня любишь?
Гром, который шел в сторону кухни, остановился как вкопанный возле телевизора и повернулся кругом. Петя смотрел в его глаза, он так хотел увидеть, с каким выражением Гром все это время нагло пиздел ему в лицо. Интересно, это была первая или он регулярно потрахивал кого-то на стороне, а сам распинался, что кроме него работать никто не умеет, поэтому заночует-ка он в участке? А Хазин, долбоеб, верил. Куда от него Игорь денется, верно же?
— Петь, ты чего? Люблю конечно. — он попытался подойти, но успел сделать всего шаг, прежде чем его припечатало холодным и тяжелым тоном, совсем как тогда, когда они только познакомились.
— А ее?
— Кого?
— Ту лейтенантку, которую ты только что трахал в архиве.
Игорь почувствовал, как у него все ухнуло вниз, реально в пятки провалилось. Петя сидел напротив и смотрел на него так, будто Гром был самой последней сволочью. Может, и был. Игорь вздохнул и ушел на кухню, медленно мыл в раковине руки и чувствовал, как в затылок упирается прожигающий взгляд. Он облокотился двумя руками на столешницу и пытался выдохнуть, пытался закрыть глаза и представить, что он совсем не здесь. Он понимал, что ошибся, понимал, что ничего это не дало, только какое-то тупое животное удовлетворение, эта девчонка была ведь просто мясом, он не помнил ни ее лица с приоткрытым в стоне ртом, ни как пахнут ее волосы. Она была никем. Она была его возможностью на несколько минут почувствовать себя свободным, забыть о том, какие проблемы были у него дома, какой сам Петя был проблемой.
— Откуда ты знаешь? — хрипло спросил он, не оборачиваясь.
— Я вас видел. Ты был так занят, что даже не обратил на меня внимание.
— Что ты делал ночью в архиве?
— Мужа искал. — он пожал плечами, будто его ответ был самым очевидным, но даже в электрическом свете было видно, как безумно у него блестели глаза, — Что ты чувствовал, Игорь? Совсем плевать, кого трахать? Скажи, она хотя бы была первой, или я давно уже в зеркало смотрю и рогов не вижу?
— Хватит.
Слово не успело рассеяться в воздухе, как в Грома через пол кухни полетела кружка, которую Хазин утром второпях оставил на столике у дивана. Она больно ударилась в правую лопатку, но разбилась только стукнувшись об пол. Игорь тут же обернулся, встречая крепкий удар костяшками прямо в скулу. Бить Петя умел от души.
— Ты меня еще затыкать будешь?! Ты, блять, понимаешь вообще, что ты сделал?! Игорь, блять, ебаный в рот… — он не мог связно соображать, замахнулся снова, но Гром попытался перехватить его за запястья. — Ты ебал ее и перед глазами у тебя, сука, была вот эта, блять, рука! — он свободной рукой дернул его за правое запястье, — У тебя, блять, обручальное кольцо! Ты, сука, даже на секунду не задумался, что она нихуя на меня не похожа!
Игорь, пока он пытался оттеснить Хазина в гостиную, придерживая за правую руку, чтобы тот снова не врезал ему, резко толкнул в грудь, что Петя завалился спиной на диван, и смотрел теперь снизу вверх. Так и не сняв свое пальто, он наблюдал, как у Игоря горит от удара щека, на которой завтра нальется приличный синяк. Гром склонился над ним, и так сильно сжал чужое запястье, что суставы едва не захрустели. Рука у Пети была тяжелая, но тонкая.
— Успокойся!
Петя даже опешил услышав это, смотрел круглыми от удивления глазами, и вдруг все сотряслось от его истерического смеха, от которого на глаза едва не наворачивались жгучие слезы. Игорь молчал, смотрел и не понимал, что ему делать — бежать, пока не избили до кровавых соплей, или вызывать скорую, потому что у Пети, похоже, истерика.
— Успокойся? — сквозь смех спросил он, — Вот так просто? Ждешь, что я промолчу? Может еще ударишь меня? Давай, чего ты! Только обязательно ладонью, чтобы шлюха не зазнавалась. Ты ведь так ко мне относишься?
— Не говори так… — Игорь тоже начинал закипать.
— Как? Ты, может, не понял немного, так я объясню. Ты когда, сука, свидетельство о браке подписываешь, это официальная бумажка, которая запрещает тебе совать хуй куда-то, кроме своего мужа.
— А я своего мужа редко вижу. — прорычал он.
— Ах, вот как? — театрально покачал головой Петя, — То есть это не ты виноват, что по блядям пошел, это я тебе не даю. Приплыли.
Игорь отбросил чужую кисть, будто она была ядовитой змеей или горячей сковородкой, и ушел в спальню. На ходу скинув пальто, которое осталось валяться на полу в прихожей, Петя зашел за ним следом, Игорь упорно вырывал ящики из шкафов, вываливал вещи, сбивал книги с полок. Хазин смотрел на все это стоя в дверях, снова ощущая себя оленем в свете фар. Он так в эту секунду ненавидел Игоря, так мечтал, чтобы теперь ему было до блевоты больно, что не мог оторвать взгляд, как тот мечется по спальне. На заправленную кровать тоже приземлялись вещи, скиданные в кучу. Петя вспомнил, как сегодня утром заправлял постель. Игорь дома не ночевал. Конечно, они только и говорили друг другу, что «сложное дело», «сейчас просто такой период», «скоро все закончится», «да, мы скоро начнем проводить больше времени вместе, обещаю». Последний совместный выходной у них, насколько Петя помнит, был месяц назад, когда они вдвоем засыпали, он вообще не помнит, и ничего кроме того быстрого секса прям у кухонного стола две недели назад, он опять-таки не мог вспомнить. И ведь уже тогда начало внутри скрести это странное чувство.
Игорь вернулся не так поздно, как обычно, попросил погреть что-то на ужин, и пока Петя разбирал пакеты у стола, молча встал за спиной, нагнул над столом и выебал так, будто не хотел ни видеть его лица, ни слышать его стоны. Пальцы больно сжимались на затылке, другая рука на пояснице, чтобы не дергался. Просто для галочки, что супружеский долг исполнил. Только кончив, оставил Петю в сдернутой футболке и спущенных штанах, забрал тарелку и сел на диван так, будто Хазин был прислугой и не заслуживал хоть каких-то слов, хоть какой-то ласки, которая резко исчезла из их жизни и их постели.
Вспомнив это сразу стало так больно, что по сравнению с этим, даже если он оставил ту шлюху сидеть голой в архиве, он даже с ней обошелся лучше, чем со своим мужем тогда. Петя с Игорем себе такого не позволял. Это по клубам раньше он мог не спрашивая ни имени, ни возраста трахать и трахаться со всеми, кто чисто на лицо понравился. А здесь вроде не чужие люди.
Игорь все вытряхивал шкафы, Петю снова начинало трясти от злости.
— Что ты делаешь? — спросил он.
Но Гром попытался пройти мимо него обратно в гостиную, и когда наткнулся на преградившую ему путь руку, он ухватился за то же плечо и больно впечатал спиной в стену у двери. Он замахнулся и одним ударом сбил костяшки о стену прям возле головы Хазина, тот инстинктивно дернулся, но после попытался ударить Игоря коленом в пах. Возможно, они оба тогда не понимали, что делали, и когда Игорь стал вытряхивать его из свитера, получил-таки ладонью по лицу.
— Что ты мне сделаешь?! — крикнул ему в лицо Хазин, хотя они находились меньше, чем в шаге друг от друга. — Что, Игорь?! Может, мне раздеться? Тебе ее не хватило?!
— Да прекрати ты орать!
— Или что? Изнасилуешь?! Может, как тогда, на кухне сделаешь?! Да ты даже с этой блядью обращался лучше, чем со мной тогда!
— А ты мне сказать ничего не хочешь?! — кричал он в ответ, — Ты, блядь, мне в глаза смотрел, и, сука, клялся, что ты больше не употребляешь! Хули ты на меня орешь, смотрел я на это кольцо или нет?! У тебя, блять, ничего не зудело, когда ты дороги этой же, блять, рукой чертил?!
— Чего?
Хазин даже резко притих, стоя перед Игорем, все еще прижатый к стене, в съехавшем с плеча свитере, когда Гром пытался его раздеть. Тишина, звонкая и густая, казалась непривычной ушам. Игорь тяжело дышал, если бы Петя наклонился буквально на десять сантиметров вперед, он бы чувствовал, как грудная клетка расширяется и воздух тяжело выходит.
— В клубе на Сенной… — хрипло от крика говорил Игорь, — Меня вызвали недалеко на место. Я видел, как ты заходил с каким-то парнем за угол, и как ты унес что-то в кармане. Сделаешь вид, что не было?
— Ты не хотел со мной об этом поговорить?
— О чем, Петь? У меня была работа, я не появлялся дома поэтому, и постоянно думал о том, что ты поклялся, что чистый. И я, блять, даже когда имел возможность, не хотел приходить сюда. Я боялся открыть дверь и увидеть твои ебучие зрачки. Ты ведь пообещал… — последнее Игорь сказал совсем тихо, уже не смотрел в глаза, только куда-то на ворот свитера.
— Ты мог сказать об этом мне. Мог спросить, Игорь, блять, словами через рот.
— И что бы я услышал?
— Да, я хотел этого. Мне было тяжело, у меня пизда на работе, пизда в жизни, пизда с мужем и я хотел просто уйти от всего этого. И я купил там, у того барыги. Но я ничего не употреблял. Хули ты меня тогда обвиняешь?
— Если бы я ее раздел, насмотрелся и не трахнул, был бы я меньше виноват перед тобой?
Вещи все еще были раскиданы, по всей квартире творился какой-то хаос. Петя курил прям сидя на диване, не открыв ни одного окна, стряхивал на пол, хотя в жизни бы себе не позволил этого раньше. Игорь сидел за столом, глядя на свои сложенные в замок руки, у него сидело внутри ощущение выжженного поля, что они сделали что-то, что никогда уже не смогут исправить. От обиды, от боли жгло внутри, все эти крики и слова выпили их досуха.
— Мы с тобой разводимся.
— Вот так просто? — под нос спросил Игорь, и Хазин резко запрокинул голову назад, лишь бы сейчас не потекли слезы.
— Это нихуя не просто, Игорь. Мы проебали все, что могли.
Они сидели в тишине слишком долго, не глядя друг на друга, будто единственные выжившие в целом сражении, и убивать друг друга смысла не было, но страшно, что тебя все же добьют. Хазин курил, пока от привкуса смолы не захотелось выблевать легкие, дым стелился по большой комнате, но Гром молчал. Петя спихнул вещи с кровати вместе с покрывалом, лег на свою подушку, даже не раздевшись. Игорь пришел только когда его муж забылся нервным сном, подтянув к груди одеяло. Гром пытался стереть с остекленевших глаз застывшие слезы, лег на другом краю кровати, так, чтобы они не касались друг друга.
Петя собрал свои вещи на следующий день, не стал предупреждать, куда он переезжает, просто скидал сумки в багажник и шины заскрипели по асфальту. Игорь долго искал в себе силы сходить к Федору Ивановичу, сказать лично. Игорь боялся, что у кого-то из них не выдержит сердце. Они же, по сути, стали ему родителями, они не заслуживали видеть, как их «сын» ломает и свою жизнь, и чужую. Но сил набраться все же пришлось, поэтому он стоял под дверью, искренне боясь, что увидев светлую улыбку теть Лены не сможет ничего им сказать.
Она как всегда усадила его за стол, собралась нести чай и варенье, но Федор Иванович что-то шепнул ей на ухо, на столе оказались две рюмки и неоткрытая бутылка коньяка.
— Что случилось, Игорек?
— Мы с Петей разводимся.
Тетя Лена прикрыла рот рукой, и посмотрела на мужа, Федор Иваныч приобнял ее за плечи. Он знал, Игорь такими словами разбрасываться не будет, да и Петя пару дней вообще не объявлялся на глазах в участке, отговорился от приглашения на ужин.
— Это моя вина. Он сказал, что не сможет со мной жить.
Игорь, положа руку на сердце, не чувствовал, что вся тяжесть вины за их развод лежит на нем одном. В конце концов, они оба клялись, и оба ошиблись. Когда они остались с Федором Ивановичем одни, он все равно не смог рассказать, как все было на самом деле. Тот лишь кивнул, когда Игорь честно ответил «Да, я все равно его люблю».
— Может, образуется еще? — с надеждой спрашивал Федор Иванович, — Вы ведь молодые. Что такое один год? Считай как вчера из ЗАГСа вышли. У всех, Игорек, бывают сложности, но вы же должны справляться вместе. Вот знаешь, что такое влюбленность? Смотришь ты на человека и думаешь, что он идеальный, и красивее его нет, и умнее. А любовь, это когда смотришь и видишь каждый недостаток, каждую трещинку, но все равно жить без этого не можешь.
— Да я все понимаю. — кивал, захмелев, Игорь, — Люблю я его, хотя он иногда невыносимый. Просто как-то мы резко стали… чужими что ли. Вот вроде бы спать в одну постель ложимся, а все равно как-то… Права, наверное, теть Лена, ничего нам кроме работы не нужно.
— Да, это в вас, мальчики, есть. Мы с Ленкой хотим, чтобы ты был счастлив. И родители твои хотели бы этого.
— Я все думаю, дядь Федь, понравился бы им Петя или нет?
— Если бы они видели, как ты рядом с ним улыбаешься… — «улыбался» — думает Игорь.
В ЗАГСе они сидели рядом, молча ждали очередь, чтобы поставить подписи и выйти отсюда чужими людьми. Игорь все равно считал, что раз уж они оба виноваты, они могли простить друг друга, но каждый раз он натыкался лишь на то, что он простить не готов. Он всегда знал, что время испытывало его принципы. Время, работа, люди вокруг. Но он всегда точно знал, что с наркоманом жить не сможет, не сможет смотреть, как человек рядом сходит с ума и умирает. Хазин смотрел в стену напротив, надеялся, что этот ебаный день кончится как можно раньше, что они выйдут отсюда, он заберет собранный чемодан и уедет назад. Все вернется на свои ебаные круги. Федор Иванович не давил, когда Петя, сидя в его кабинете и подписывая прошение о переводе обратно, попросил «Дядь Федь, пожалуйста. Я не могу об этом».
Они выходили из здания вместе, каждый держал в руке свою копию с красивым заголовком «Свидетельство о расторжении брака». Игорь снял кольцо после того скандала, Петя оставил свое утром, когда уходил из некогда их общей квартиры, на подоконнике на кухне.
— Ты правда возвращаешься в Москву? — услышал Хазин в спину.
— Да.
Мама, к сожалению, подумала, что Петя решил сделать сюрприз, неожиданно наведавшись в Москву, где не появлялся очень давно. Она нахмурилась, когда на стол перед отцом Петя положил копию прошения о переводе обратно и документы на развод. Мама все пыталась ухватить его руками за щеки, заставить посмотреть себе в глаза. Петя отбивался от каждого: «Он тебя обидел?», «Он тебя бил?», «Это он ушел от тебя?», ждал, что отец что-то скажет, что угодно, как бы больно это ни было, только бы не молчал. Он все смотрел на бумажки, будто там было написано, что именно произошло. Он отправил Наталью постелить в комнате, где Петя останется, пока ему не одобрят перевод (в чем с должностью его отца сомневаться не приходилось). Они сидели напротив друг друга через узкий кухонный стол из темного дерева, Петя отводил взгляд, кутался в кофту и молчал. Сломя голову несся сюда, но и здесь ему не было спокойно.
— Я хочу знать причину. — произнес отец, но Петя упрямо молчал. — Если ты пытаешься замолчать насилие или домогательства с его стороны, я не позволю, чтобы кто-то считал нормальным оставаться безнаказанным. — «как же еще, иначе честь семьи будет попрана».
— Я не кисейная барышня, могу за себя постоять. Не надо делать из меня жертву, а из Игоря чудовище. Мы просто не подошли друг другу.
— Вот как… Год назад ты пел совсем другое. — ядовито произнес он, — Прошение твое рассмотрят в срочном порядке при одном условии: я хочу видеть бумагу от врача, что следов насилия на тебе нет. И это не обсуждается. — отрезал он.
Потолок комнаты висел над головой, Петя курил, высунувшись в окно, уже не заботясь о том, что ему скажут родители, не маленький. Игорь предпочитал все это запивать, впервые позволил себе бросить дело, которое понимающий Федор Иванович передал кому-то еще, а Грому позволил (заставил) взять отпуск и обдумать все хорошенько. Думать Игорю не особо хотелось, он вымещал злость на боксерской груше, убрал подальше фотографии и оставленные вещи, решил сделать вид, что ничего не было. Со временем даже тетя Лена лишний раз о Пете при нем не вспоминала. Ничего, пройдет.
Палату легко было измерить шагами: шесть в длину, пять в ширину. Кругом от окна до двери, мимо койки и обратно. В нос будто забивался отвратительный запах лекарств, бинтов, спирта — хотелось выть от этого коктейля.
Врач, обещавший осмотреть его перед операцией, так и не приходил, а стрелки неминуемо ползли к двум часам. Петя уже ни в чем не сомневался, старался не думать лишний раз: рассматривал линолеум, стыки плинтуса, обои в полоску, дерево за окном — что угодно.
Когда тишина в палате нарушилась хлопком двери, за которым тут же на негнущихся ногах влетела мать, Петя по-настоящему испугался. Она прижималась к его груди, ревела, кричала на него, называла «сыночком», «Петенькой», просила не делать этого, легко колотила по груди. А Петя стоял, глядя в одну точку на стене. Как они узнали? А если вдруг Игорь так же узнает? А вдруг ему уже сказали? Он же заплатил тому врачу…
Отец сидел в углу на кресле у изголовья кровати, смотрел и молчал, и Хазина-младшего буквально выворачивало от этой твердой позы, от ровного дыхания. Он видел пренебрежение, злость, и может быть, будь Игорь просто первым встречным, он бы заслуживал всего этого. Но Игорь был его мужем.
Мама не унималась, уговаривала его не делать этого, говорила, что они помогут, они не бросят, вырастят. Одним коротким «Наташа» Юрий Андреевич заставил ее замолчать, хотя всхлипы так и рвались, хотя тонкие руки все так же бродили по телу когда-то ребенка, а теперь уже взрослого человека. Мама всегда была такой хрупкой, такой застенчивой, привыкшей вечно быть в тени сурового мужа, что даже теперь не имела права говорить то, что хотела успеть сказать. Пока еще не было поздно.
Поймав на себе еще один твердый взгляд мужа, она сделала вид, что не понимает, пыталась положить руки Пете на живот, пыталась сказать что-то на ухо, но тот только обхватил ладонью ее маленькую кисть и успокаивающе гладил по спине, пока она не затихла.
— Наташа, подожди в коридоре. Мне надо поговорить с сыном.
Женщина еще раз ухватилась за его футболку и посмотрела в глаза, одними губами проговаривая «Не надо». Когда дверь за ней закрылась, Пете едва хватило сил дойти до кровати и сесть на край. Внутри все переворачивалось, противно мутило и плыло перед глазами, противный горький привкус во рту мешал говорить. Он снова чувствовал себя ребенком, под строгим взглядом отца неспособным сказать ничего, чтобы не наказали. Как же он его всегда боялся.
— Я говорил, что у тебя с ним ничего не получится. А ты клялся, что любишь его. — отрывисто говорил отец, — Теперь прибежал обратно, даже не объяснив, что произошло, довел до слез мать. И если ты думаешь, что так мы ничего не поймем, ты ошибаешься. Мы все прекрасно видим. — он посмотрел так, будто лично наблюдал за большой ссорой, что была в той квартире, в Питере, на Ваське.
— Ты пришел сказать, что сразу знал, что муж от меня уйдет?
— Нет. Я пришел поддержать тебя. — неожиданно ответил он, — Я знаю, мы никогда не были близки. В тебе живет много злости на меня, я это вижу. Но мама тоже неправа, она не должна уговаривать тебя сейчас. Дети это не новая машина, не игрушка, это на всю жизнь. И это ответственность, к которой ты все еще не готов. — Юрий Андреевич посмотрел в стену, и Петя уже надеялся, что на этом все закончится, но после из кресла донеслось тихое, — Не повторяй моих ошибок, Петь. Мы с мамой поженились потому, что она ждала тебя. И каждый раз, даже спустя тридцать лет, я смотрю на тебя и думаю о том, что никогда ее не любил.
Хазин чувствовал, как к глазам подступают слезы, которым он упорно не давал волю, лишь бы отец этого не видел. В эту минуту он чувствовал себя как никогда взрослым, серьезным и безумно одиноким.
Ему казалось, он никогда не переживет произошедшее тогда с Ильей, всю жизнь будет носить эту запрятанную за сотни замков вину. Он не хочет тешить себя, но внутри грызло, а винит ли себя отец? Хоть один гребанный раз он чувствовал себя виноватым за то, что сделал со своим сыном? Каждый день Петя засыпал и просыпался в ожидании, сумеет ли он сегодня стать чуть ближе к нарисованному отцом идеалу. И сколько ненужных, вредных уроков давали ему родители? Отец как-то сказал, что если когда-нибудь Петя соберется замуж, дорогу в его дом может забыть. Вот так просто какой-то другой человек задрал ему планку «генеральский сын с пузом ходить не будет». И может всегда где-то в отце жило понимание, куда Петю на самом деле тянет. Тянет к дому, которого у него никогда не было, такому, какой бы он смог построить вместе с кем-то, короткими неловкими шагами проходя этот путь. Когда-нибудь Петя проснулся бы и понял, что он готов стать родителем, что он сумел простить отца и мать так же, как его самого сумел простить чужой ему Илья. Интересно, хватило бы их ребенку игоревой любви за них двоих?
Между родителями он никогда не видел любви. Мелькавшую временами заботу, кривоватую поддержку, попытки держать лицо перед родней и друзьями, но он и представить не мог, чтобы отец так же будил маму, когда та уснет за работой, гладил бы ее по волосам и говорил, что все это ерунда, что они справятся. Петя не умел быть благодарным. Но возможно, то, что они с Игорем успели дать друг другу, то, чему они научили друг друга, значило больше, чем их ссора. Юрий Андреевич смотрел на руку сына, которая как бы без воли самого Пети легла на живот, пока он думал обо всем этом. Во взгляде отца он теперь видел безмерную усталость.
— Это будет только твое решение. Но ты должен быть готов к тому, что каждый раз, глядя на своего ребенка, ты будешь видеть в нем его отца. — он недолго помолчал, пока вопрос вертелся у него на языке, — От Грома твоего?
— От него. — согласился Петя.
Они с Игорем никогда не обсуждали, будут ли у них дети. Петя и представить себе не мог, чтобы Гром так откровенно ему приказывал, как отец матери. Игорь был умным, он знал, как сделать так, чтобы Петя сам вышел к правильному решению, подталкивал в спину и делал шаг назад мол «молодец, сам идешь». Игорь бы стал хорошим отцом. А Петя до ужаса боялся стать родителем. Тем более теперь, когда рядом с ним остались только отец и мама, которые уже сломали жизнь ему, поэтому своего ребенка он не позволит трогать, даже если для этого ему придется не появиться на свет.
Петя едва успел зажмуриться, когда представил, как огромный Игорь вел бы за ручку малюсенького мальчишку, который только учится делать первые неуверенные шаги. Игорь бы столькому сумел его научить. А Петя… Петя бы просто молча был рядом, чтобы поймать, когда будет нужно, чтобы быть тем, кто скажет «Забей, они все козлы», «Я тебя люблю», «Мы с папой гордимся тобой».
Мама в палату больше не заходила, глупо было ожидать, что она позволит себе ослушаться отца. Тот тоже быстро ушел, лишь пару минут поддержав неловкую тишину. Хотелось, чтобы об этом никто не узнал. Петя так, черт возьми, надеялся, что это останется только его, что никто не начнет учить его жизни, что он проснется снова свободным.
Врач зашел, как обещал, в два часа, говорил заученными фразами, и Пете даже стало интересно, действительно ли к таким, как он, все относятся с пренебрежением, даже со злостью, даже врачи. Он все думал о том, как все паршиво вышло. Дни посчитать он и сам может, а значит, тот ебаный раз на кухне, когда он не получил никакого внимания и ласки от мужа, от партнера, теперь принес ему ребенка. Они ведь действительно не предохранялись, а с приемом таблеток у Пети начались проблемы тогда же, когда работа перестала клеиться.
Он очнулся спустя полтора часа. Перед глазами плыло от общего наркоза, голова была тяжелой, как дедушкины гири на даче под лестницей, и только мутно-желтый свет немного успокаивал. В палате никого не было, в ушах отдавалось жужжание лампы, за дверью было тихо, будто все здание резко опустело.
Он, наверное, думал, что это ощущается по-другому. Но Петя чувствовал себя таким же, каким был еще утром, только измотанным, и с отходняком от наркоза, но в целом обычным собой. За окном все еще светило солнце, было видно дерево, которое едва не стучало ветками в стекло. Красиво.
Петя понял, что плачет, только когда дыхание сперло, но он не кричал, не растирал слезы рукавом по лицу, просто лежал, повернув голову на бок, устроив щеку на подушке, и смотрел, как лучи путаются в ветках. И слезы текли сами собой. Их ребенок на свет так и не появился.
Примечания:
Спасибо, что читали🖤
Буду рада вашим отзывам
