Мы поиграем!

Лето ещё не закончилось, а в воздухе уже чувствуется дыхание осени. Светает позже, по полу тянет прохладой, в лесу около дома по-осеннему пахнет прелой листвой. Олег, по старой армейской привычке, просыпается рано. Рывком садится на постели, медленно выдыхает, вспоминая, где он и кто, любуется своими мальчиками в золотисто-розовых лучах восходящего солнца и собирает себя заново по осколкам, как каждое утро. Серёжа стонет сквозь сон, ёрзает на смятых простынях, шарит рукой по подушке, и Птица тут же сгребает его в объятия, прижимая к груди. Они до невозможности похожи, но Олег никогда их не путает. Серёжа, мягче, нежнее даже внешне. У него короче волосы, добрее улыбка, на загорелых плечах россыпь веснушек. Ну и, конечно, выдают глаза — синие, бездонные. Иногда — как тёмные сапфиры, иногда — как таёжные озёра или штормовое море. Но, когда Серёжа спокоен, его глаза — это васильковое поле. Они потрясающие, бездонные, непостижимые. В эти глаза Олег с детства влюблён. Эти глаза он видел в госпитале в бреду. Эти глаза снились ему холодными ночами в пустыне и душными — в сраных боливийских джунглях. Эти глаза он представлял, когда, сбивая ноги, подыхая от перепада давления, пёрся по горам и солончакам под палящим солнцем. Когда уже готов был сдохнуть, в полушаге от отключки, он видел эти глаза, и они его возвращали в мир живых. Птица резче и угловатее, будто в собственном теле ему неудобно, тесно и неуютно. Он чем-то напоминает пятнадцатилетнего Серёжу из далёкого прошлого — сплошные углы. У него острые плечи, ключицы и лопатки, конечно, если на них нет крыльев. У него острые когти — но это за пределами постели. Он весь острый, резкий, колкий и язвительный. Он пиздецки требовательный, как избалованный ребёнок, не понимающий слова «Нет». Но при этом дико недоверчивый, недолюбленный и по-своему закомплексованный только в этом вопросе. В остальном — раскрепощенный до охуения. Он совершенно не похож на Серёжу. Он холоднее, хотя в нём пылает пламя. Он сам — пламя, но на бледной коже нет ни одной веснушки и родинки. Это и выдало, когда его впервые увидел Олег. И, безусловно, глаза. У Птицы совершенно потрясающие янтарно-жёлтые люминесцирующие звериные глаза с узкими вертикальными зрачками — нечеловеческие, хищные, опасные и завораживающие. Смотреть в них — как заглядывать в глаза собственной смерти. Адреналиновая ломка — просто загляни в глаза Птице. Они пугающие, но, в то же время, тёплые, с лёгкой весёлой дурцой, пляшущими искрами и чертями. Олегу нравятся эти глаза не меньше Серёжиных, просто они другие. Пернатый тянется, прижимает Серого к груди теснее, кутает в одеяло и сонно подмигивает Волкову. — Доброе утро, Птичка, — беззвучно шепчет Олег, тянется, чтобы потрепать его по всклокоченным волосам, а Серёжа, сонно улыбаясь, сам лезет под руку. — Доброе утро, Волче, — мурлычет он, отираясь. Тёплый, сонный, разомлевший, вздремнувший всего пару часов. Олега топит нежностью от одного взгляда на такого Сергея. — Доброе, — Волков целует его в висок, и Птица, встрепенувшись, приподнимается на локтях. — И меня, меня! — щебечет пернатый. Олег умиляется, целуя в висок и его. Как выяснилось, Птица очень тактильный, жадный до человеческих прикосновений, наглый, требовательный, но Волкову это нравится. — Ты как? — спрашивает Олег, поглаживая Серёгу по лопаткам, целуя веснушки на тёплом бархатистом плече. Серый мурлычет и млеет. — У него болит поясница и жопа, — с глухим смешком отвечает Птица. — Спасибо, что пришёл на помощь в момент диалектического затруднения, — лениво язвит Сергей. — Обращайся, — хрипло ржёт пернатый. — Кофе? — решает прервать их ленивую пикировку Олег. — Эспрессо, — с улыбкой выдыхает Птица. — Латте, — Серёжа зевает так, что, кажется, что-то трещит, — с карамелью, присыпкой и шоколадом. И я мороженого хочу, — хлопает ресницами он. Взгляд синих глаз приобретает некоторую осмысленность. — Фисташковое! — каркает Птиц, моментально оживляясь. — Шоколадное, — трёт щёку Разумовский, взглядом ища халат. — И французскую булку, — подхватывает пернатый. — С ветчиной, — душераздирающе зевает Серый. — Где мой халат?.. — И шампанское! — искрится раздражающей бодростью Птица. — В гостиной на рояле. Принести? — Шампанское по утрам — дурной тон, — Серый садится на кровати, потягивается и хрустит. — А трахаться на рояле — хороший! — ехидничает пернатый. Олег с улыбкой наблюдает за их перебранкой. — Так понимаю, надо съездить в город, — решает вмешаться Волков. — Я в душ, а вы пока решите, чего ещё желаете, — он поднимается нехотя и лениво, едва заметно прихрамывая — нога ноет на перемену погоды. Осень дышит в спину. — Клубники! — орёт Птица вслед. — Окстись, чумной, мы не в Питере! — шипит на него Сергей. — Где он тебе тут клубнику в августе возьмёт?! Из жопы кикиморы достанет?! Запросы должны быть простыми! — «Книга Джунглей»!!! — радостно вопит пернатый. — Ура! Мультики!!! Олег! Попкорн, сладкая вата, кола, лакричные тянучки! Серый обречённо закатывает глаза. — Винограда какого-нибудь купи ему и персиков! — кричит он Олегу, и тот кивает, не поворачиваясь. Когда побритый и полностью одетый Волков выходит из ванной, Разумовский и его наглая пернатая хтонь снова дрыхнут. Волк целует обоих в макушку и думает, что, такими темпами, скоро совсем расслабится и привыкнет к ленивой спокойной жизни на гражданке в глуши. Думает, и почему-то чувствует опаляющее дуновение стыда за то, что ему нравится такой расклад. Он быстро жарит оладьи, варит кофе Серому и Птице, оставляет на столе, на всякий перекрывает газ и, решив, что им хватит до его возвращения, со спокойной совестью и чувством выполненного долга уезжает в город, врубая на полную «Героя асфальта». Птица переворачивается в постели, смотрит в потолок ясными янтарными очами и легонько пинает Серёжу по голени. — Тряпка, мне скучно! — с предвкушаюшей лыбой начинает он, потирая руки. Короткие чёрные коготки поблёскивают в солнечных лучах. — Отстань, я сплю! — зарывается лицом в подушку Серый. — Тряпка! — каркает пернатый, но ожидаемой реакции это не производит — Серёжа, не отрываясь от подушки, поднимает руку, демонстрирует гордо оттопыренный средний палец и снова блаженно растекается по простыне. — Ну, Тряпочка, — начинает ныть Птица, ёрзая на постели, — ну, птенчик мой, ну, Серёженька. — Что? — Серый сдаётся, переворачивается на спину и, понимая, что уснуть уже не сможет, зло сверкает на него синими, ни грамма не сонными глазами. — Давай в поле сходим! — сияет Птиц. — Зачем? — скептически изгибает бровь Разумовский, ноющей жопой чуя, что это всё не к добру… — Август, сено, стоги, огонь, пожар! — всё больше распаляется пернатый, наращивая децибелы. — Нет, — отрезает Сергей, садясь на постели и скрещивая руки на груди. Птица дует губы, обиженно хохлится, как мокрый воробей, и умолкает. Секунд на тридцать. Серый даже не успевает выдохнуть. — Давай нажарим блинов! — пернатый снова начинает сиять, напрочь забывая о недавней обиде. — На кой? — казалось бы, сильнее изогнуть бровь невозможно, но Серёже удаётся. — Сожжём кухню, дом, поле, село — приедет Волков, разозлится и даст нам пиздюлей? — Да! — сияет Птица. — БДСМ! — Нет, — качает головой Серый. — Волков душный, — каркает пернатый, снова хохлится и поправляет резинку чулка на бедре; чулок на нем один — вторым до сих пор обвязан прут изголовья кровати. — И ты, рядом с ним, становишься душным. Мне не нравится это, Тряпочка! — встрепенувшись, заявляет Птиц, сползает с кровати, раскидывает крылья, потягивается, и снова прячет. — А как же веселье? — он подхватывает с пола рубашку Олега, накидывает на плечи и разворачивается к Серому, скрещивая руки на груди, как есть — полуголый и в одном чулке. — Люди делятся на два типа, Серёженька, — назидательно тыча глянцевым чёрным когтём в потолок, начинает он. — Давай не будем про жопу, — болезненно морщится Серёжа. — Моя ещё после вчерашнего не отошла. — Но мне скучно, — ноет Птиц, уходит в гардеробную и, возвращаясь оттуда, бросает Сергею шёлковый черно-красный халат с журавлями. — Душа требует огня! — А жопа просит приключений? — усмехается Серый, перехватывает халат, поднимается и накидывает на плечи. — Да! — сияет Птица. — Сядь на включенную плиту, — улыбаясь, пожимает плечами Серёжа. — Злой ты! — скрещивая руки на груди, снова хохлится Птиц. — Ты не сечёшь! Мне. Скучно! — печатает он. — Мы не будем никого жечь, — решительно заявляет Серёга, запахивая халат. — Ни деревню, ни блины, ни кухню Олега. — А как же БДСМ? — пригорюнившись, тянет пернатый. — Я уже настроился, что Олежа нас накажет… О! — на дне жёлтых глаз вспыхивают искры. Подпрыгнув на месте, Птиц вспархивает, бросается на кровать, начинает активно копошиться в смятых простынях, лезет под подушки, рыщет у изголовья… — Что ты делаешь, — тихо, почти по слогам спрашивает Сергей, непроизвольно хмурясь. Утро перестаёт быть добрым… — Я придумал! — сияет пернатый, выудив его телефон из-под подушки. — Мы поиграем! — Мне это уже не нравится, — считает долгом предупредить Серёга и опасливо отступает на полшага вбок. — Да ты ещё даже не знаешь, что я придумал! — сияет Птица. — Судя по маньячному оскалу и горящим глазам, ничего хорошего, — заключает Разумовский, задумчиво потирая висок, и на всякий случай отступает ещё на шаг. — Да ну, Серый! — начинает Птица голосом Волкова. — Мы так с тобой ещё не делали! Тебе понравится! И мне понравится, — его глаза на миг становятся карими, и тут же снова желтеют до исходного цвета, а из голоса исчезают волчьи бархатные нотки. — И мне понравится! И потом, — пернатый присаживается на край кровати и болтает ногой в чулке, — Олеженька с нас едва ли пылинки не сдувает. А ты, как и я, хочешь его хотя бы раз спровоцировать — хоть себе не ври! — каркает, видя возмущение в синих глазаз Серёжи, и смущение, проступающее алыми пятнами на щеках. — Нормальный секс, Тряпка! Представь: хоть раз в жизни, где сгрёб — там въёб, без всех этих «Серёжа, подушку? Серёжа, тебе удобно? Серёжа, тебе простынка не трёт?» — хоть раз посмотреть, как Волк себя отпустит! А чтобы он отпустил себя, его надо спровоцировать! — Продолжай, — хмыкает Серый, пылая щеками, но устраиваясь удобнее и готовясь внимать. Олег въезжает в небольшой провинциальный городок под орущую из колонок «Кровь королей», сворачивает на одну из узеньких улочек, едет к центру и убавляет звук. Так как супермаркет здесь один, и там полки далеко не ломятся от ассортимента предложенных товаров, Волков со спокойной совестью едет сначала на рынок. Местный рынок Олегу нравится. Волков бродит по рядам, выбирает цветную капусту, морковь, кабачки, ещё кабачки, потому что много кабачков не бывает, особенно в преддверии осени. Покупает помидоры, картошку, лук, свеклу, две новые сковородки, кастрюльку, дуршлаг, метлу, грабли, совковую лопату, банку нутеллы, две бутылки сиропа для кофе, чипсы Серёженьке, киндер ему же, три мультиупаковки батончиков, килограмм шипучек, три литра постного масла у бабулечки, три десятка яиц… Когда Олег подходит к рыночным воротам, периодически останавливаясь отдохнуть и удобнее перехватить пакеты, пакетики, сумки, на выходе вспоминает, что ехал он, вообще-то, за виноградом и персиками, если уж нет клубники. Он относит барахло в машину, возвращается за персиками, покупает Птице виноград, долго, скрупулёзно выбирая, и тут телефон пиликает первым входящим от Серёжи. «Олежа, мне скучно!» — пишет Сергей, и первое, о чём думает Волков: «На Серого совершенно непохоже…» «Олежа, я замёрз!» — пишет Разумовский, а следом прилетает фотка его задницы, покрытой пятнами засосов, торчащей из пенной воды в ванне. Олег сглатывает, расстёгивает две верхние пуговицы чёрной рубашки и берёт тот виноград, который предлагают. Следом прилетает фотка задранной ноги. Пена стекает по бедру, ладонь на колене. Сосок, кусок шрама, прикушенная нижняя губа… — Сынок, давай я тебе ещё розового добавлю! — радостно предлагает бабулька. — Да, добавьте, — хрипит Олег, рассчитывается, и не сразу понимает, в какой момент и нахера, собственно, приобрёл ведро винограда. «Как там город, Олеж?» — пишет Серёжа. «Стоит!» — отвечает Олег, чувствуя острое желание снять чёрную кожанку, в которой раньше никогда не бывало жарко. «Я про город)» — пишет Серёжа. «Я тоже!» — отвечает Волков, всё-таки снимает куртку и прёт виноград в машину. Говорить бабуле, что погорячился, как-то стыдно. И потом, в хозяйстве пригодится. Вино можно поставить. Телефон в заднем кармане джинсов пиликает входящим, ещё одним, ещё… Олег сгружает свою ношу в багажник, прижимается жопой к крылу и, выдыхая, тянется за мобильным. На первом снимке Серый облизывает пальцы, на втором прогибается, опираясь ладонями на покрытую кафелем стену. Третьего снимка нет — есть аудио. Олег включает, не задумываясь, на второй секунде заливается краской, как в шестнадцать, и резко убавляет звук. Проходящая мимо дородная дама в кедах и халате, косится осуждающе. Серёжа стонет на всхлипе, срывается на глухой скулёж, лупит мокрой ладонью о покрытую кафелем стену, зовёт Волкова по имени и снова вскрикивает — не порнушно, не наигранно — по-настоящему вскрикивает снова и снова. «Чем ты занят там, бля?!» — пишет Олег, плюхаясь на водительское сидение и пытаясь поправить член под плотной тканью. Джинсы нестерпимо давят, а воображение живо рисует мокрого, горячего Серого, на коже которого испарина мешается с пенной водой, по бёдрам стекает смазка. Он прижимается к покрытому конденсатом кафелю, призывно оттопыривая синеющую от засосов задницу, всхлипывает от соприкосновения горячей скользкой головки с мокрым кафелем, и бросает умоляющий взгляд через плечо. А Птица, такой же мокрый и заведённый, забирается к нему в ванну, встаёт на колени так, что пена вытекает за бортики, оглаживает упругие ягодицы Серёжи, легко сминает их под пальцами, раздвигает и тепло выдыхает. Припухшие, скользкие от смазки мышцы непроизвольно сжимаются плотнее, Серёга стонет и вздрагивает всем телом, а пернатый подмигивает, косясь в сторону дверного проёма. — Олежа, иди к нам, — бархатно выдыхает он, оглаживая подушечками больших пальцев плотно сжатые мышцы, и толкается сразу обоими в чувствительную узкую дырку, раскрывая её, ломая сопротивление, оттягивая края. Серёжа вскрикивает, вздрагивает всем телом и протяжно стонет на одной ноте, лупя ладонью по мокрой стене. Тёплая смазка струится по бёдрам, мышцы рефлекторно сжимаются, но Птица удерживает задницу растянутой, поглаживая нежные горячие края пульсирующей дырки. Серый заливается краской, глухо скулит, прикусывая костяшки пальцев, и прогибается сильнее. Рыжие отросшие пряди липнут к мокрому заалевшему лицу. Пернатый вынимает пальцы, и Серый едва в пенную воду не плюхается — колени дрожат. Птица удерживает его, улыбается и звонко шлёпает по правой ягодице. Серёга вскрикивает и вздрагивает, прикусывая губу, прерывисто стонет. Птица шлёпает ещё и ещё. Телефон пиликает, возвращая Волкова в реальность. Олег дрожащими пальцами тычет в экран смартфона, попадая по значку не сразу. «Олежа, ты купил мороженое?» Вроде безобидно же, но то, что прилетает следом… Бля! Короткое пятисекундное видео, но Волков забывает, как дышать. Вглядывается пьяным взглядом в изображение, буквально пожирая мобилу горящими глазами. Наверное, это взбитые сливки. Так он вроде такой дряни не покупал и в дом не приносил… На кровати вчерашнее постельное. Серый, прогнувшись в пояснице и накрыв разрумянившиеся ягодицы ладонями, чуть оттягивает половинки в стороны, в то время как Птиц, игриво подмигивая искристыми жёлтыми глазами, широко мажет языком по расселине, слизывая воздушный крем с припухшей после вчерашнего, розовой, дрожащей дырки. Видео заканчивается, начинаясь снова. И снова. И снова. Этот грёбаный птичий язык лижет и лижет, а Серый… Серый так призывно, так сладко стонет, что Олег становится буквально пунцовым. «Мороженое не купил» — дрожащими пальцами набирает Волков с третьей попытки. «Так ты поторопись!» — незамедлительно прилетает следом. И ещё одно: «Мы тебя ждём!» А за ним — фотка зардевшегося, абсолютно голого Сергея, стоящего на коленях среди сбитых простыней и сверкающего потемневшими сапфировыми глазами. Румянец лихорадочный, взгляд пьяный, возбуждение настолько очевидное, что Олег непроизвольно сглатывает и облизывает пересохшие губы, буквально покалывающие от желания прижаться под головкой, пройтись лёгкими поцелуями от основания вверх, а после забрать стояк в рот, оглаживая ствол плотным кольцом. Волков рвано выдыхает и мысленно повторяет себе раза три, что дрочить в машине не будет. В кустах — тем более. Он честно старается разозлиться на Серёгу, вот, честно, но нихера не получается. Олег лихорадочно ищет на рынке сортир, одёргивая грёбаную чёрную рубашку. Телефон, пиликает входящим сообщением снова. Волков, взирая на мир совершенно дурным взглядом почерневших глаз, влетает в кабинку, глухо хлопая дверью, жёстко, почти грубо дрочит, прикрывая глаза и прикусывая нижнюю губу. Представляет прогнувшегося на кровати Серого, сминающего под пальцами простыню, всхлипывающего и дрожащего. Представляет, как горячие припухшие края растраханной дырки растягиваются вокруг ствола, как Серёга сжимается на стояке, глухо вскрикивая. Олег выворачивает кисть, зажимая головку в кулаке, и кончает, а после плавно, как бухой, выплывает из кабинки. Умывается холодной застоявшейся водой, плюющейся из фыркающего крана, смотрит на своё отражение в осколке замызганного тусклого зеркала, зачёсывает мокрой пятерней чёлку назад, и чётко, как никогда, осознает, что будет мстить. И месть его будет страшна! Когда Олег, пылающий праведным гневом и жаждой мести, выходит из магазина с мороженым и булками, закуривает и выдыхает дым, облокачиваясь о перила, желание сделать пакость так и лупит ключом. Разводным. По темени. Он забрасывает пакет в багажник, выуживает из кармана телефон и быстро, пока не передумал, набирает: «Рыжая зараза!» В ответ приходит ржущий смайлик, а следом — фотка Серёженых губ, обжимающих наполовину погруженный в рот шоколадно-сливочный чупик. Олег сглатывает и рвано выдыхает. Это ненормально — когда сперма такой струёй лупит в мозг в его возрасте. «Я вас накажу!» — быстро пишет Волков, прижимаясь бедром к крылу, улыбается и тут же шипит — дотлевающая сигарета обжигает пальцы. «Ждём с нетерпением, Волче!» — прилетает через несколько секунд. Наглая, бесстыжая, бессовестная пернатая хтонь! Телефон снова пиликает. На этот раз — голосовое: — Да… — с придыханием шепчет Серёжа, глухо стонет и шуршит простыней; что-то с пошлым, совершенно порнушным звуком хлюпает. — Да! — орёт Серый и рвано всхлипывает. — Олеж… — Накажи нас полностью, — мягко, бархатно смеётся Птица. На заднем фоне снова хлюпает. Серёжа вскрикивает, всхлипывает и протяжно стонет. «Хорош!» — набирает Олег и закуривает вторую, живо представляя растёкшегося по кровати Серёгу, обнимающего подушку, улыбающегося и прикусывающего нижнюю губу, сжимающегося на Птичьих пальцах, скользких от смазки. «А то что?» — пишет Птиц. «Ему очень нравится» — пишет пернатый. «Хочешь послушать?» — прилетает следом. «Чем ты набираешь?» — Олег выдыхает дым и на миг прикрывает глаза, запрокидывая голову. «Тем, чем вы вчера играли на рояле)))» — незамедлительно отвечает пернатый. «Удивительные сверхспособности…» — отправляет Волков. «Я накажу вас» — следом отправляет он. «Анальная пробка» — шлёт, докурив до фильтра. «Две!» — поразительно быстро откликается точно пернатый. «Мне сиреневую!» — Олег затрудняется определить, кто ему пишет из них двоих. Зная Серого, Волк склоняется к мысли, что с Птичьими пальцами в заднице, Разумовский неспособен даже по значку мессенджера попасть — так руки дрожат. «Отшлёпаю» — пишет Волков. Следом отправляет забытую точку. «Да! Да, Олеж…» — в голосовом Серый стонет, всхлипывает и скребёт по чему-то короткими обкусанными ногтями. «Абисчяеш?!» — пишет Птица. «Бессовестная рыжая хтонь!» — набирает Олег. «Обожаю, когда ты ругаешься, сладкий!))» Волков выдыхает, растирает переносицу и мысленно считает до пяти, представляя, как Птичьи губы растягиваются в похабной улыбке, как сверкает левый, чуть сточенный за тридцать лет, клык… «Зараза!» — пишет Олег. «Немедленно вынь пальцы из жопы!» — пишет он. «И дай дяде здрасте?))» — отвечает Птица. «Как вернёшься — так сразу» — обещает пернатый следом. «Я заткну тебе жопу, наряжу в костюм горничной и заставлю вылизать весь дом» — Волков рвано выдыхает и собирается убрать телефон в карман, но мобильный пиликает входящим: «Ты только грозишься… (» «Давай я вылижу что-то другое, Волче» — приходит через секунду. «Извращенец!» — вот это уже точно Серёжа. «Вам пиздец» — пишет Олег. «Я уже еду» — отправляет он, устраиваясь за рулём. «Мы тебя ждём» — Птиц присылает селфи на фоне скользкой от смазки задницы Сергея.