Мы поиграем!

Потемневшее, низкое свинцовое небо озаряют вспышки молний на западе. Ветер рвёт листву с яблонь во дворе. Олег загоняет машину в гараж, понимая, к чему ныла нога. Оставляя прочее барахло, Волков подхватывает пакеты с продуктами и решительно направляется в дом. Коленом толкает дверь, шагает в тёмный коридор, вжимается лопатками в лакированное дерево под щелчок замка и застывает. Пакеты с шорохом приземляются на паркет. Серёжа в распахнутом халате, соскальзывающем с левого плеча, восседает на тумбочке напротив двери. — Олеж, — выдыхает так тихо, что голос тонет в раскате грома. Плавно стекает на пол, сбрасывает халат на паркет, и в следующую секунду напрыгивает на Олега, впечатывая лопатками в дверь, вышибая из лёгких воздух. Волков не успевает спросить, где Птица, не успевает ничего сказать. Стискивает Серого в объятиях, впиваясь в искусанные шершавые губы, засасывая нежную кожу, оглаживая по кромке, вылизывая горячий рот, буквально трахая языком. Серёга стонет в поцелуй, притягивая Олега за шею, зажимая пряди волос в кулаке, ёрзая и прижимаясь, отираясь задницей о ладони, опаляя влажную кожу горячим сбитым дыханием. — Олеж, — всхлипывает, ловя лицо в ладони, оглаживая подушечками больших пальцев, хаотично зацеловывая уголки губ, скулы, виски, изгибы бровей, линию челюсти, — Олежка, — со стоном вгрызается в бьющуюся на шее жилку, всасывая до металлического пряного привкуса крови, и Олег глухо стонет, сминая под ладонями ягодицы Серёжи. — Мне так надо, так надо, Волче! — горячо, сбивчиво шепчет тот, скользя бёдрами по бёдрам, прижимаясь теснее, притираясь, мажет стояком по грубой джинсе и рвано всхлипывает. Олегу от этого звука крышу сносит. Он вгрызается в припухшие губы Разумовского, сминая под ладонями бока, гулко впечатывая Серого спиной в дверь. Сергей стискивает ладонью шею Волкова под линией роста волос, второй рукой рвёт Олега к себе за бедро и втирается, выгибаясь, сводя лопатки, терзая и прикусывая губы, засасывая язык, так обалденно дрожа в руках, что от этого можно одуреть. И Олег дуреет, с нажимом проходясь ладонями по плечам, пересчитывая подушечками пальцев рёбра, сминая бока и бёдра до проступающих отметин. Перехватывает Серёгу под ягодицы, и тот незамедлительно оплетает Олега ногами, жмётся, трётся, выгибается, запрокидывая голову, подставляя шею под укусы, притягивая Олега за затылок. Волкова ведёт от его отзывчивости, от жара покрытой веснушками кожи, от запаха карамели и спрайта, который хочется слизнуть, от тонких подрагивающих пальцев в волосах, от того, как Серёжа выгибается и склоняется, прижимаясь лбом ко лбу, деля сбитое дыхание на двоих, и шепчет: — Волче, Олежка, Олег… Тот пьянеет от такого Сергея с выгоревшими тормозами, хаотично зацеловывает плечи и ключицы, покрывая новыми пятнами засосов, реставрируя старые, прикусывая нежную кожу. Серый плывёт, плавится в жаре касаний, растворяется в ощущениях, вжимается теснее, выгибается, стонет, понимая, что на Олеге слишком, непозволительно много шмоток. Серёже хочется ближе, теснее, вплавиться кожей в кожу, вжаться грудью в грудь, деля сердцебиение, целовать, смешивая дыхание. Разумовский рвёт с плеч Волкова куртку, скорее путая в рукавах и мешая, чем помогая раздеться, но кожанка, спустя пару пьяных поцелуев, всё же падает к ногам. Ткань чёрной рубашки Олега трещит под пальцами Серого. Пуговицы разлетаются и со звоном скачут по паркету. Пернатый глухо урчит, притираясь грудью к лопаткам, оглаживая плечи и бока Волкова, запуская пальцы под раздражающую шмотку и сдирая её к чертям. Нагло, совершенно бессовестно лапает, тиская бока, скользя горячими ладонями по низу живота, сминая член сквозь джинсы. Волков стонет, утыкаясь лбом Серому в плечо, оставляя засос на бархатистой тёплой коже. Серёжа гладит по затылку. Птица звякает пряжкой ремня и расстёгивает на Олеге джинсы. Тряпье бухается к ногам. Пернатый рвёт Волка за волосы, заставляя запрокинуть голову на плечо, и жадным, требовательным поцелуем вгрызается в губы. Не ласкает — трахает рот языком, не оставляя ни единого шанса перехватить инициативу, жадно, голодно вылизывая, будто лет пять назад расстались, а не пару часов. Серый полупьяно хищно улыбается и впивается обжигающим засосом в кожу под кадыком, под линией челюсти, там, где на шее пульсирует жилка. — Серёж, — хрипит Олег в губы Птице, притягивая Разумовского за шею, оглаживая затылок, ероша каре, сминая шелковистые медные пряди в кулаке. — Ошибочка, — ехидно тянет пернатый, сверкая желтыми глазами, глухо, хищно, не по-птичьи рыкает и впивается в шею Волкова с другой стороны. Олег накрывает обе рыжие макушки ладонями и плавится. Серёга рвёт его к себе за задницу, заставляя вжаться теснее, и беззастенчиво тискает ягодицы. Птица обхватывает стояк, оглаживает по всей длине, зажимает головку в кулаке, ритмично сжимая, наглаживает мошонку, ласкает пальцами, оттягивает, дразнит… Серёжа хитро улыбается и тянет руку к губам Птицы. Пернатый обхватывает пальцы плотным кольцом губ и быстро облизывает. Полупьяный от возбуждения, крайне херово соображающий Волков краем сознания понимает, что вот эти все манипуляции Разумовских совершенно не к добру, но доходит до него эта простая истина слишком поздно. Серёжа снова вгрызается в шею, сминая ягодицы, раздвигая под ладонями и сразу проталкивая пальцы в сжатую дырку — не глубоко, на фалангу, но этого хватает, чтобы вырвать у Волкова глухой удивлённый выдох. — Вы охренели? — шепчет Олег. Птица с Серёжей переглядываются, совершенно одинаково, похабно лыбятся и синхронно отвечают: — Мы такими родились, — а потом одновременно бухаются на колени. Оглаживают грудь и спину, сталкиваются пальцами на боках, зацеловывают поясницу и низ живота. Коридор, озарённый вспышкой молнии, плывёт у Волкова перед глазами. Олег теряется в ощущениях, переставая понимать, где чьи руки обжигают кожу. Касаний слишком, запредельно много. Серый притягивает за ягодицы, заставляя мазнуть головкой налитого члена по губам — и Олега окатывает волной жара. Птица прижимает ладонь к пояснице, вынуждая прогнуться, щекочет ягодицы горячим дыханием — и Волкову кажется, что по венам, вместо крови, циркулирует раскалённая лава. Серёжа оглаживает стояк. Птица оставляет засос на ягодице. Серый щекочет дыханием влажную головку, Птиц — сжатую дырку. Серёга со стоном берёт в рот, лаская член плотным кольцом губ. Пернатый глухо рычит, широко влажно мажет языком от мошонки до копчика и, ломая сопротивление мышц, ввинчивается в тугую задницу. Олег короткими ногтями скребёт по лакированной поверхности двери и хрипло стонет, утыкаясь мордой в предплечье. У Волкова начинают дрожать ноги, перед глазами расцветают пёстрые кляксы, а Сергей с Птицей продолжают, хаотично скользить ладонями по коже. Серый рвёт Олега на себя, задавая темп, заставляя толкаться глубоко в горло, постанывая, сглатывает вокруг головки. Почти снимается со стояка, оглаживая ствол плотным кольцом припухших горячих губ, и снова берёт максимально глубоко, поглаживая у основания, легко сжимая в горсти и оттягивая мошонку, наглаживая ствол, очерчивая головку языком и полируя вкруговую. С влажным звуком выпускает, скашивает взгляд вверх, остаётся довольным выражением лица, и снова тянет Волкова к себе за ягодицы, заставляя толкаться в горло, за щеку. Птица с удовольствием пользуется сложившейся ситуацией, накрывает кисти Серого ладонями, вынуждая шире раздвинуть ягодицы, и с глухим урчанием засасывает припухшие влажные края горячей пульсирующей дырки снизу, затем сверху, очерчивает языком в круговую, наглаживая, лаская, и толкается глубже, наращивая темп, разрабатывая, всасывая, не позволяя сжаться. Олег стонет и утыкается лбом в прохладную лакированную поверхность двери, чтобы хоть какая-то опора, чтобы хоть чуть-чуть. Накрывает затылок Серого и Птицы ладонями, одновременно тянет их к себе и выгибается. Ослепительно ярко. Жарко до скатывающихся по спине бисерин испарины. Дрожат ноги и пальцы рук. От каждого касания Разумовских Олега потряхивает. С губ рвётся позорный, совершенно жалобный скулёж. Почти размазывает, вышвыривая взрывной волной за грань. Волков честно пытается отстраниться, но Серёга намертво вцепляется в бёдра, насаживаясь ртом на стояк, и удерживает, сглатывая вокруг головки. Олег кончает так, что перед глазами звёзды рассыпаются. Оргазмом оглушает, расшибая вдребезги. Дрожит всё. На ногах он держится только благодаря Птице и Серому, который, глухо постанывая, плавно выпускает член изо рта, оглаживая губами ствол, обнимая головку, посасывает, лаская языком, надавливает под ней и сглатывает снова. Очухивается Олег медленно и тяжело, почти как в госпитале после наркоза. Мысли никак не хотят собираться в кучу, но сладкая посторгазмная истома в полной мере компенсирует это. Он обнаруживает себя сидящим на полу, прижимающимся лопатками к стене и босым, немного удивляется, но, в целом, Волкова всё устраивает. Птица утыкает его виском в плечо. Серёжа валяется затылком на бедре и растягивает припухшие губы в довольной хитрой лыбе. — Я собирался мстить, — напоминает Олег хрипло. За окнами бушует гроза. Вековые деревья скрипят под порывами ветра, шурша листвой. Гардины на распахнутом окне взмывают до потолка. — Мы решили, что тебе отдышаться надо, — улыбается Разумовский, выписывая подушечкой указательного пальца на бедре Волкова единицы и нули. Олег честно пытается расшифровать, но путается и сбивается. — Ты обязательно отомстишь, — спешит заверить пернатый. — Наш витязь! Наш богатырь! Наш строгий, — поднимается на ноги он, начиная мерзко растягивать гласные и улыбаться, — правильный, нудный… Олег ржёт, шутливо шлёпает его по заднице и выдыхает: — А по жопе? — Птица каркающе отражает его смех и протягивает руки, помогая им с Серым подняться. — Офицерским ремнём? — с улыбкой интересуется Сергей, сверкая глазами. — Идёмте мороженое жрать! — орёт голый Птиц, шуршит пакетом и радостно несётся вприпрыжку по тёмному коридору. — Непременно, — бархатно обещает Олег, губы его медленно растягиваются в похабной лыбе, а через секунду Сережа уже дико верещит на его плече! — Сдурел?! Поставь! Олег! Волков! — А я, а я?! — Птица мгновенно включается, бросая мороженое на столе, благополучно забывая о нём, и мчится следом за ними по тёмному коридору. Волков сгружает Серого на смятые простыни так резко, что с губ срывается короткий выдох, а кровать жалобно скрипит под весом Разумовского. Олег странно, непривычно, очень многообещающе улыбается, нависая над ним, вжимая своим весом в матрас, и бархатно, мягко, успокаивающе, почти мурлычуще интересуется: — Балуешься, значит? — у Разумовского от этого голоса жар волной по телу прокатывается, скручиваясь тугим узлом возбуждения внизу живота. — Д-да, — запинается Сережа, шумно сглатывая, смотрит на Волкова совершенно дурным взглядом и часто хлопает пушистыми ресницами. — С Птицей? — мурлычет Олег, ласково улыбаясь, склоняется над его шеей и обжигающе, почти больно впивается в уже налившееся пятно засоса, прикусывая бьющуюся венку, пьянея от пряного металлического привкуса на губах. Серый рвано выдыхает, стискивая Олега в объятиях, оставляя на лопатках отпечатки пальцев, сминая плечи. — Д-да… — шепчет и дрожит, выгибаясь дугой, бёдрам оглаживая бока и бедра Олега. — Провоцируешь? — продолжает тот, оставляя засос под ключицей, на линии шрама, ещё один, ещё… — Да! — Серый всхлипывает, стискивая волосы на затылке Олега. — Дрянной мальчишка, — с улыбкой мурлычет Волков. В ответ Серёга рвёт его за волосы, заглядывает в глаза с таким неописуемым обожанием, что от этого делается неловко, тянет выше, выдыхает в губы: — Немедленно трахни меня! — и вгрызается в губы обжигающим, крышесносным поцелуем. Олег с готовностью отвечает, вылизывая рот, трахая языком, засасывая язык, лаская кольцом губ. Серый всхлипывает, стонет и выгибается, потому что мало, нечестно, недостаточно. Надо ближе, ещё теснее, вплотную, втереться, прижаться, чтобы дыхание, сердцебиение, пот и сперма — чтобы всё мешалось. Волков перехватывает его запястья одной рукой, впечатывая в подушку, нависая, коротко горячо выдыхая в губы. Сергей выгибается навстречу, оставляя засос под кадыком, вгрызаясь в шею. Олег оттягивает его за волосы, не целуя — кусая куда-то мимо губ, прижимает пальцы к приоткрытому рту, и Серый сразу обхватывает их губами, обжимает плотным кольцом, забирает в рот и наглаживает языком, посасывая, выпуская, облизывая подушечки, прикусывая, дразнясь. У Волкова окончательно нахер сбивается дыхание, а сердце ненормально колотиться, норовя проломить грудак. — Ты невыносимый, — шепчет он, извлекая пальцы. — Да, — пьяно улыбается Сережа, сверкая тёмными сапфировыми глазами. — Невозможный, — шепчет Олег, раздвигая ноги Серого коленями, прочерчиваю влажную линию по его подбородку и шее вниз, по груди и кубиками пресса. — Да! — Сережа вскрикивает, поверхностно дышит, хватая губами раскалённый воздух, и выгибается дугой. Олег обхватывает его стояк плотным кольцом пальцев, оглаживает по всей длине и надавливает под головкой. — Неуправляемый, — склоняется и шепчет, щекоча дыханием влажную чувствительную кожу. — Да! — почти срывается на хрип Серёга. — Да, Господи, блядь, да выеби ты меня уже хоть как-то, да сил больше нет, Волков, зар!.. Сережа затыкается на полуслове, лупит ладонью о матрас и силится вдохнуть, выгибаясь до хруста, широко распахивая глаза и запрокидывая голову. Олег берет сразу глубоко, плотным кольцом губ обжимая ствол, выворачивая кисть, толкается в скользкую от смазки задницу до упора и сгибает пальцы внутри, правильно, со знанием дела надавливая. Серого колотит на сбитой простыне, выгибая так, что Птица, глядя на него, решает сжалиться, отлипает от дверного косяка, юркает к изголовью и, обнимая Разумовского за плечи, приподнимает, прижимая к груди. Улыбается, склоняется и шепчет, щекоча плечо волосами: — Может, экзорциста, птенчик? — О, заглохни! — воет Сергей, рвёт пернатого к себе за затылок, почти яростно вгрызается в губы и стонет в поцелуй, потому что Олег творит что-то невообразимое губами, языком и пальцами. Он растягивает так, как надо, как правильно, как давно хотелось — не нежничая, не церемонясь, без «Сереженька, тебе удобно?», без обеспокоенных взглядов и трепетной осторожности. Бля, да нахер, нахер бережливую осторожность гребаного археолога, трясущегося над хрупким артефактом! Серый — не памятник культуры. Он не рассыплется! Разумовский беззвучно орёт, извиваясь в руках пернатого, дрожит всем телом, сминает волосы Олега на затылке и стонет, выгибаясь дугой, сводя лопатки, падая на простыни, вскрикивая и выгибаясь снова. Олег не выпендривается, не красуется — берет глубоко, задаёт правильный темп, плотно обжимает ствол губами и сосет так, что Серого позорно быстро размазывает по постели. Он прямо в губы Птице хрипит: — Волче! — скрещивает щиколотки на лопатках, до хруста выгибается и кончает так, что темнеет в глазах и звенит в ушах. Олег сглатывает, улыбаясь вокруг ствола. Серёжа валяется на смятых простынях, бездумно таращится в потолок и сорванно дышит. Олег с Птицей застывают у изножья, прижимаются плечом к плечу, смотрят на него и переглядываются. — Дадим отдышаться? — с похабной усмешкой предлагает пернатый. — Не, — с такой же усмешкой тянет Олег, рвёт Серого за бедра и, крутанув, впечатывает грудью в матрас. Сережа стонет и дрожит, мазнув по смятой ткани чувствительной головкой. Волков оглаживает его спину, бока, поясницу, и звонко шлёпает по заднице. Серый вздрагивает и захлёбывается всхлипом, срываясь на жалобный скулёж. Олег подхватывает его под бедра, ставит раком и, вжимаясь стояком меж скользких от смазки ягодиц, притирается. Птица ловит лицо Разумовского в ладони, убирает налипшие пряди волос с влажной от испарины кожи, стирает пот с виска и заглядывает в тёмные пьяные глаза. Скользит подушечкой большого пальца по щеке, по губам, и Серый обхватывает фалангу, со стоном всасывая. Пернатый склоняется ещё ниже, перехватывает Серёгу за подбородок, шепчет в губы: — А громче можешь? — и жёстко, почти больно целует, прикусывая кожу, балдея от привкуса крови. Олег накрывает ладонями ягодицы Сергея, сминает, раздвигает и входит одним плавным толчком, натягивая до упора. Серёжа орёт, едва не падая. Руки дрожат. Птица сцеловывает крик с его губ, перехватывает Олега за руку и заставляет накрыть ладонью кадык Разумовского. Легко сжимает пальцы, одним тягучим движением оказывается за спиной Олега и шепчет: — Ты знаешь, что делать. Конечно, Олег знает. Он сжимает пальцы сильнее, трахая Серого глубокими размашистыми толчками, выскальзывает из растянутой горячей дырки, наблюдает, как та сжимается и пульсирует, как смазка струится по бёдрам, и снова входит до упора, до шлепка кожи о кожу. Сразу задаёт дурной, бешеный темп и, рывком выпрямляя Сергея, припечатывает лопатками к груди, перехватывая поперёк ключиц. Серёга уже не стонет — хриплым воем отвечает на каждый новый толчок, отчаянно цепляясь за плечи скользнувшего к нему Птицы, за предплечья Олега, за реальность — за что-нибудь, чтобы позорно не сорваться. Ему так хорошо и правильно, так легко, так горячо и ярко — именно так, как нужно. Удовольствие накатывает волнами, накрывая с головой. Пот струится по лицу. Дрожит всё, что может дрожать. От сбитого дыхания Олега и глухого урчания пернатого почти размазывает. Птица прижимается к Серёже, притягивает его за затылок, на контрасте нежно, медленно целуя, отстраняется, тепло выдыхая в губы, широко влажно мажет языком по ладони и, обхватывая оба стояка, дрочит, легко поймав темп. Серый орёт и дрожит. Птиц свободной рукой рвёт Олега к себе за шею, тянется навстречу и целует, прикусывая губы. Серёжа, зажатый меж их телами, стонет и облизывает сохнущие губы, цепляясь пальцами за бедро Волкова, за плечо Птицы, за влажную простыню. Он не может не орать. Сдерживаться не остаётся никаких сил. Темным отпущенным желанием его размазывает и плавит. Серёга вскрикивает в ответ на частые короткие толчки, глухим стоном отзывается на каждое касание Птицы и, выгибаясь, запрокидывает голову, широко распахивая глаза, не слышал собственного крика. Колотит Серого на простынях, как в лихорадке. Птица, лежащий рядом, хрипло ржёт и целует мокрое содрогающееся плечо, обнимая Серёжу, прижимаясь со спины. Волков улыбается и тоже обнимает, прижимая грудью к груди, коротко, мягко целуя в губы. — А ремень где? — сквозь сбитое дыхание хрипло шепчет Серый. Пернатый тянется через его плечо, притягивает Олега за шею и тоже коротко целует, прикусывая нижнюю губу. — Прикажете принести ремень, мой командир? — Пить, — глухо стонет Сергей, утыкаясь лицом в плечо Олега. — Сигареты, — едва слышно произносит Волков. — И мультики! — радостно орёт Птица, соскальзывает с кровати и неприлично бодро уносится в направлении кухни. Сергей с Олегом переглядываются. — Что? — тянет Разумовский, прикусывая нижнюю губу. — Это пиздец, — усмехаясь, качает головой Волков и целует его в макушку. — Это гештальт, — бубнит Серый, прикрывая глаза.