Око за Око

      Пробуждение без Уилсона никогда не было простым.       Но пробуждение в его офисе, заполненном его запахом, окончательно разбивало сердце Хауса.       Все еще сонный и дезориентированный, он свернулся калачиком в одеяле, словно это помогло бы сбежать от реальности. Больно, так больно, Хаусу хотелось плакать от мысли, что запах Уилсона, его самые счастливые воспоминания из его кабинета, могут вызвать тошноту. Окончательно проснувшись, все это захлыстнуло, и он задыхаясь, болезненно перехватил горло.       Это был День святого Валентина.       Их первый С Уилсоном День святого Валентина.       Хаус зло вытер слезы, заставляя себя сесть, морщась от боли. Он поднял руку, чтобы посмотреть на часы, что было колоссальным усилием, потому что каждая часть тела ощущалась словно свинец.       5:21 утра.       Он даже не хотел смотреть в сторону наушника, но это было его единственное связующее с Уилсоном. Единственное… что сохраняло жизнь.       Хаус не стал препятствовать новой волне слез, дотрагиваясь до ужасающего, в то же время спасающего маячка дрожащими пальцами.       — М, как мило, — усмехнулся Морс на долю секунды, и Хаус зажмурился, стараясь не думать о месторасположении камеры, спрятанной этим ублюдом (камер?) в кабинете Уилсона. Его второе убежище, а в последнее время лучшее, потому что обычно здесь все заканчивалось поцелуями или обниманием Уилсона с ним на том самом месте, на которое он упал.       — Уже уходишь, Ха-ус? — протяжно продолжил Морс. — Вот прям так сразу, в такой особенный момент. — Он сделал паузу, и сердце сжалось от подразумеваемой ухмылки.       Он знал, что Морс всего лишь подначивает его, но… тот был прав. Уилсон был для него особенным, самым важным человеком в мире, и всё, что было у них вместе… лучшее, что с ним когда-либо могло произойти. Он подавил рыдания, поняв, что вспоминает все те глупые вещи, которые он планировал сказать Уилсону, пока они обнимались той ночью, вещи, о которых он никогда не говорил ему раньше. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый раз, когда он обнимал его… он знал, что Уилсону понравится это услышать — он будет смотреть с любовью, может даже со слезами на глазах, и втянет его в долгий, как жизнь, сладкий, теплый поцелуй…       — Уверен, что ты знаешь, что сегодня за день, — самодовольно сказал Морс, и Хаус сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — У твоего любовничка будет большой синяк в форме сердца на лице по этому случаю. — Хаус тяжело дышал, гнев и боль пронзили его грудь от всплывшей в мозгу картинки. — За защиту подлого, некомпетентного наркомана, — добавил он веселым голосом.       Он думает это смешно.       Сердце Хауса бешено колотилось, адреналин хлынул по венам.       — Даже не могу представить, почему он хотел с тобой быть, — пренебрежительно сказал Морс. — Бьюсь об заклад, ему просто было тебя жаль.       Агрессия Хауса мгновенно исчезла. Он знал, что это неправда, знал, но от одной этой мысли все замерзло и онемело. Не то чтобы он никогда не задумывался об этом, не лежал без сна пару ночей, беспокоясь, даже когда Уилсон обнимал его…       Он не говорил Уилсону, но подозревал, что мог сказать, когда станет совсем плохо. Нежные, продолжительные поцелуи на всем лице и шее, прижимаясь к нему и прижимая к себе, шептали «Я люблю тебя»… тепло и нежность затмевали неуверенность и страхи Хауса.       — Лучше домой отправляйся, — холодно сказал Морс. — Сегодня для тебя особая задача.       Грег свернулся клубочком, притянув одеяло к груди и уткнувшись в него лицом.

***

      Хаус неуверенно закрыл за собой входную дверь, задерживая руку на ручке. Он не хотел оборачиваться, не мог снова встретиться с этой темной пустой комнатой. Не сегодня.       Ему всегда нравилась его квартира — столь знакомая, уютная, где он мог чувствовать себя в безопасности. Он полюбил ее тогда, когда начал разделять ее с Уилсоном. Еще до его официального переезда она стал их домом, они собрались здесь вместе, Уилсон начал проводить в ней большую часть своего времени — тусоваться с Хаусом, обниматься, целоваться, заниматься сексом, спать в постели доктора, пока он сам нежно наблюдал рядом…       Теперь он возненавидел квартиру. Находясь в ней, она просто насмехалась над ним, напоминала о том, сколько много он потерял.       — Хочешь поговорить с Джеймсом, Хаус? — спокойно спросил Морс, точно робот.       Он был слишком измучен и сломлен, чтобы даже вздрогнуть при имени Уилсона на его отвратительных губах.       — Да, — прохрипел Хаус, пытаясь замедлить дыхание, когда в животе запорхали темные бабочки. С каждой минутой молчания страх рос, выходя из-под контроля…       — Хаус, — пробормотал Уилсон, и диагност почувствовал, как тот тепло улыбается, даже с ужасным синяком, которого у него не было бы, если бы он не был таким глупым, подвергнув себя опасности, просто чтобы защитить Хауса.       — Зачем ты это сделал? — выпалил он, зрение затуманилось при виде ранее красивого чистого лица Уилсона, побитого и покрытого синяками, воспоминаний о том, как он кричал и задыхался от боли.       — Просто не хотел, чтобы ты себя так почувствовал, — мягко, трезво сказал Уилсон, и Хаус, зная его достаточно хорошо, услышал то, что он не договорил, вероятно, боялся Морса, нависшего над ним.       Я знал, что он меня не убьет. Мне было плевать, причинит ли он мне боль, главное, чтобы я мог сказать тебе, что ты для меня значишь.       — Глупыш, — нежно подумал Хаус. Похоже на него, Уилсон ставил благополучие Хауса выше собственного, и как бы сильно Грег ни ненавидел мысль о том, что Уилсону причинят вред — для него, не меньше, — этот бескорыстный, заботливый характер был одной из тех вещей, которые он больше всего любил в Джеймсе.       Жаль, то было зря.       — Я знаю, о чем ты там думаешь, — тихо продолжил Уилсон, когда Хаус, ничего не сказав, просто тяжело дышал. — Ты это заслужил, Хаус. Никогда не забывай этого.       — Хорошо, — прошептал Хаус, тяжело сглатывая. Он знал, что Уилсон расстроится, если узнает, как сильно он ненавидел себя в его отсутствие, но, боже, он ничего не мог с собой поделать. Он был так счастлив с Уилсоном, доволен собой, что вся эта любовь и счастье, вырванные из его жизни, заставили его разлететься на мелкие куски, делая все вокруг темным и пустым.       И он не мог избавиться от осознания того, что, если бы только раскрыл то гребаное дело, Уилсон сейчас был бы в безопасности в его руках, в постели, в их первый общий День святого Валентина.       — Я так по тебе скучаю, — выдохнул Хаус дрожащим голосом. — Я хотел сегодня… сегодня…       Проснуться рядом. Разделить этот день с тобой. Показать, как сильно я тебя люблю.       — Знаю, — грустно сказал Уилсон, и Хаус захотелось плакать. — Мне очень жаль, Хаус.       Чувства прорвались наружу.       — Это моя вина, — рыдал Хаус. Его колени начали подгибаться, и он споткнулся, оперевшись на спинку дивана, сжимая ее так крепко, что суставы побелели.       — Грег, — нежно, обеспокоенно прошептал Уилсон, и Хаус зажмурился, пытаясь остановить слезы, текущие по щекам. — Ты сам знаешь, что это не так.       — Ничего не могу с собой поделать, — хотел сказать он, но все, что вышло — прерывистым рыданием.       Блядь.       Он чувствовал себя просто разбитым, разорванным, постоянно находящимся на недалекой грани от того, чтобы сломаться. Он бы испугался, если бы хватило духу думать о чем-нибудь еще. И, конечно же, Морс, этот чертов монстр, видивший, как они целовались в гараже, и понимающий, что потеря Уилсон станет хуже смерти для Хауса.       Внезапно он страстно пожелал больше никогда не рисковать и не целоваться на публике. Вместо этого лучше бы Морс убил его.       Сердце разбилось, когда он представил, как Уилсон рыдает на его похоронах, вынужденный идти домой в пустую кровать, свернуться калачиком под холодным одеялом и плакать до сна от сокрушающей боли.       — Я люблю тебя, — всхлипнул он, отчаянно пытаясь выкинуть мысли об их обмене ролями, и … о, Боже. — Пообещай, что больше никогда этого не сделаешь. — умолял он прерывистым голосом. — Я не могу… не могу…       — Не буду, — мягко сказал Уилсон. — Обещаю.       Хаус всхлипнул, чувствуя себя жалким без Уилсона, который обнимал бы его, целовал…       — Все будет хорошо, Хаус, — пробормотал Уилсон. — Я тоже люблю тебя больше всего на свете. — Он сделал паузу, и Хаус почти увидел его яркую улыбку, которую тот позволял себе только при нем. — Всегда.       Хаус прерывисто выдохнул, когда из груди вырвался всхлип. Ему было больно, но и спокойно, слыша подтверждение того, что Уилсон чувствовал то же самое все эти годы, зная, что тоже не мог обнять и одарить его поцелуями из-за того, что слышал этот насмехающийся голос Хауса.       Образ объятий с Уилсоном в постели той ночью, прижатий его к себе и пристальных взглядов, пока тот рассказывал, как много он значит для Джимми, снова всплыл в его сознании, и губы задрожали. Он так много хотел сказать ему, но не перед Морсом, пока этот ублюдок мог использовать все против него… или Уилсона.       И не так быстро — он хотел рассказать Уилсону все, хотел крепко его обнять и поцеловать, прижаться к его волосам и шее, ласково бормоча слова.       Он так сильно хотел, чтобы Уилсон почувствовал себя особенным, хотел показать, как сильно его любит.       Что, если он не успеет?       — Уилсон, — выдохнул он. — Я…       Я люблю тебя. Ты мне нужен. Мне жаль.       — Я знаю, Грег, — мягко сказал Уилсон, и грудь Хауса болезненно сжалась, когда он услышал, как тот начал плакать.       — Я так сильно тебя люблю, — прошептал Хаус, отчаянно пытаясь успокоить его, в груди зародилась паника от того, что у них осталось совсем мало времени.       Разумеется, Уилсон нарушил эту почти комфортную тишину — которую они так часто делили будучи одни, просто дыша вместе и прижимаясь друг к другу, но теперь… — тяжело невысказанные слова, страх и боль — не более. — Мне нужно идти, — нежно сказал он. — Не ругай себя, хорошо? Я люблю тебя.       — Не буду, — слабо сказал Хаус, прекрасно зная, что они оба в курсе, что он лжет, — Я тоже тебя люблю.       — С Днем святого Валентина, — дрожащим голосом прошептал Уилсон, отчего у Хауса заболело сердце.       — Кстати, — самодовольно начал Морс после минуты удручающей тишины, и Хаус крепче сжал спинку дивана. — Твоя задача на сегодня — прислать мне чек на пятьдесят тысяч долларов*.       Колени Хауса подогнулись от шока, после чего дыхание перехватило от осознания. Это могло означать только…       — Считай это подарком, — спокойно сказал Морс. — Взамен вернешь своего мальчишку-игрушку… как только я получу деньги, конечно.       Сердце Хауса подпрыгнуло, и надежда безрассудно заросла в груди, наконец, ослабив страх и раздирающую пустоту. Все может закончиться. Все может закончиться, он вернет Уилсона, сможет обнять его и никогда больше не отпускать…       — Что скажешь, Хаус? — насмехался Морс, и Хаус подавил желание стиснуть зубы.       — Спасибо, — выдавил он, тяжело дыша.       — Отправишь с ним оксикодон, — холодно сказал Морс. — На мой абонентский ящик. Выпишешь чек мне, но напишешь, что это на личную ссуду*. Мы же не хотим, чтобы у банка возникли подозрения. — Он замолчал, и Хаус мгновенно напрягся. — О, и у тебя будет всего три минуты, чтобы добраться до почтового ящика и вернуться. — Хаус знал, что ухмыляется, когда его пульс тревожно забился. — Или… ну, упражнение для тебя, — мрачно закончил он.

***

      К тому времени, когда Хаус положил конверт в почтовый ящик и вернулся назад, он был совершенно измотан и полностью истощен. Это сокрушительное напряжение и постоянной ужас засталяло его осознать, насколько он устал на самом деле.       — Тебе, наверное, стоит поспать, — протянул Морс, словно этот ублюдок читал его мысли. — Вероятно, это не то, что ты надеялся заполучить сегодня в постели, не так ли? — небрежно добавил он, когда Хаус вошел в спальню.       Хаус слегка сжал кулаки, чтобы не было видно с камер; он не хотел испытывать удачу, не хотел оправдываться. Он должен был знать, что в конце Морс будет пытать его как можно жестче, пытаясь заставить его сломиться.       — Удивлен, что ты не нашел себе компанию, — усмехнулся Морс. — Вы двое ведь и раньше были достаточно заняты.       Хаус застыл от ужаса и почувствовал, как кровь приливает к его лицу, прежде чем ярость закипела в груди.       Боже.       Этот сукин сын все видел. Некоторые из его последних, самых счастливых воспоминаний с Уилсоном испорчены теперь. Уже не порочны.       — Наверное, слегка странно, — пренебрежительно сказал Морс. — Двое взрослых мужчин солидного возраста, которые ведут себя как возбужденные подростки. — Хаус, трясясь от гнева, доковылял до кровати, чтобы сесть, прежде чем заболит нога. — С другой стороны, наверное, это то, что тебе больше всего в нем нравится, — усмехнулся он.       Хаусу потребовалась каждая крупица сдержанности, чтобы удержать себя от реакции, гортанного крика. Яростно стиснув челюсти и прикусив язык так сильно, что почувствовал вкус крови, Грег не хотел больше ничего, кроме как оторвать этому ублюдку конечности.       — Сладких снов, — самодовольно сказал Морс.       Хаус не выдернул наушник из уха, прежде чем свернуться калачиком под одеялом, даже не потрудившись переодеться. Когда его разум начал проясняться от успокаивающего запаха Уилсона, он повернулся, чтобы посмотреть на часы.       6:03.        Наверное, Кадди не ждет, что он придет так рано после того, как пробыл в больнице всю ночь, тем более что у него не было пациента. А еще он знал, что она не рассердится на это опоздание, поэтому спокойно поставил будильник на 10:00.       Даже когда он заснул, окутанный надеждой и запахом Уилсона, страх все еще оставался.

***

      Хаус вышел из лифта, быстро миновал конференц-зал, где увидел направленные на себя взгляды команды. Сделав вид, что ничего не заметил, он опустил голову и вошел в свой кабинет. Даже сейчас, когда все (вроде) было хорошо, он не хотел смотреть им в глаза.       Конечно же… поставив рюкзак рядом со своим столом, он услышал медленный скрип открывающейся двери. Повернувшись, он увидел Кэмерон, ведущую остальных, которая выглядела еще более обеспокоенной, чем обычно, за ней следовал Форман, чье лицо было решительным, даже когда он был осторожнен и тих, и Чейза, нервно отставшего от остальных.       — Чему обязан таким удовольствием? — грубо язвительно кольнул он, чувствуя себя загнанным в угол.       — Кадди приходила. — тихо начала Кэмерон, словно боясь его отпугнуть. — Она волновалась, что вас еще нет.       — Наслаждался прекрасным сном, — категорично отрезал Хаус, стараясь не выдать ни малейших реальных эмоций.       — Она… сказала, что у полиции нет ничего нового, — нерешительно заговорил Форман. Только не чувство вины. Он отрывисто кивнул.       — Все хорошо? — тревожно спросила Эллисон тем нежным голосом, которым всегда говорила с пациентами, а иногда и с Хаусом, хотя знала, что лучше даже не пытаться.       — Да. — пробормотал он, его живот скрутило, и он наконец отвел взгляд от жалобных, озабоченных лиц.       Доктор заставил себя показать то, что, как надеялся, свой обычный взгляд, прежде чем снова взглянуть вверх, мгновенно сожалея об этом при виде всех троих, наблюдающих за ним со смесью сомнения и беспокойства.       — Что ж… мы будем здесь если что-нибудь понадобится, — медленно сказал Форман. Чейз уже пятился в конференц-зал позади. Кэмерон осталась еще немного, и Хаус осторожно посмотрел на нее.       — Мне очень жаль, Хаус, — печально сказала она, и сердце Хауса сжалось, когда тот слабо кивнул.       Кабинет снова опустел, и Грег тяжело вздохнув, сел за бумажную работу. Ничего не казалось правильным. Все неправильно, пока Уилсон не окажется в безопасности, теплым и любящим в его объятиях.       Он тяжело сглотнул, надевая очки, упорно игнорируя страх в груди.       Он будет в порядке.

***

      Хаус тупо уставился на свой стол. Он с трудом мог сосредоточиться весь день из-за беспокойства и отчаянной надежды. Кадди зашла проверить его после обеда, и чувство вины захлыстнуло, когда она ушла такой же обеспокоенной, как и явилась.       Он ничего не мог с этим поделать, пока Уилсон не был в безопасности.       Думая о нем, Хаус едва сдерживал слезы. Он планировал сделать их первый День святого Валентина особенным, сделать то, чего Уилсон никогда бы от него не ожидал — подарить цветы, может, одну из этих коробочек шоколада в форме сердца, отвести его в хороший ресторан…       Он думал об этом с начала февраля. Фактически, он забронировал столик на ужин на выходных… прежде, чем облажался. Он даже не думал о брони до сих пор и задался вопросом, стоит ли вообще побеспокоиться, позвонить и отменить.       Морс хранил молчание с утра. Хауса это нервировало больше, чем он хотел бы себе признаться. Он озадаченно заглянул в коридор и в конференц-зал, прежде чем пробормотать: «Я собираюсь позвонить в ресторан, чтобы отменить бронь.»       Наступила минута тишины, когда частота пульса Хауса резко возросла, но затем он услышал включающийся звук.       — Прекрасно, — сказал Морс. — Особые планы на вечер? М, позор.       Хаус не ответил, но по его щеке скатилась слеза, когда он неуверенно набирал номер.

***

      Хаус вернулся в квартиру вскоре после 5:00 и направился прямо к дивану, убрав свои вещи. Он все еще был измучен и полагал, что сможет расслабиться во время просмотра телевизора на каком-нибудь канале, или хотя бы отвлечься.       Он тяжело сел, откинулся назад и на минуту закрыл глаза, прежде чем взглянуть на пустой экран. Боже, он скучал по просмотрам телевизора с Уилсоном — они всегда вместе смеялись, обнимались, уделяли друг другу больше внимания, чем передаче…       — Хаус, — спокойно сказал Морс, и Хаус слегка вздрогнул, что отдалось в ноге.       — Что? — прохрипел он, когда никаких пояснений не последовало.       — Я передумал.       Сердце Хауса остановилось.       Нет, нет, нет, нет…       — Я не думаю, что пятидесяти тысяч долларов достаточно, чтобы компенсировать все, что ты сделал, — небрежно продолжил Морс, но с острым, как бритва, оттенком, который Хаус едва слышал, кровь стучала в ушах, адреналин заливал его тело.       — Ты пока не вернешь его, — холодно закончил Морс.       Что-то внутри Хауса оборвалось.       — Сукин сын! — он чуть не закричал… мир остановился, когда слова вошли в его сознание.       Началась гипервентиляция, голова закружилась.       Уилсон…       Воцарилась оглушительная тишина, и Хаусу почти показалось, что он уловил в ней намек на самодовольство, когда все стало холодным и оцепеневшим, и небо вокруг него рухнуло.       — Нет, пожалуйста… — отчаянно умолял он, глаза наполнились слезами. — Прости, я… я не хотел, я не... пожалуйста, не делай ему больно, пожалуйста…       — Поздно, — мрачно произнес Морс, и Хаус не мог дышать.       Он подавился криком, услышав ужасающий звук удара. Уилсон закричал от боли... это разбило сердце.       Что я сделал?       — Он в порядке? — Хаус заскулил, свернувшись калачиком и обхватив голову руками.       — В порядке, — презрительно сказал Морс, его голос был полон веселья. Хаус чувствовал, что его сейчас тошнит. — Теперь у любовника такой же синяк на другой стороне его красивого лица, чтобы напомнить ему, как сильно его возлюбленный заботится.       — Мне очень жаль, Уилсон, — неуверенно сказал Хаус, по щекам катились слезы. — Мне так жаль… — Он замолчал, запустив руки в волосы.       — Ну, с этим покончено, — усмехнулся Морс, — у меня есть подарок для вас двоих.       Хаус сжался, отчаянно пытавшись выкинуть из головы мысленный образ Морса, вытаскивающего пистолет… и… кровь повсюду…       — Хаус, — услышал он сладкое бормотание Уилсона, и его сердце на долю секунды жалобно залепетало от одного его голоса, уверенности в том, что он здесь, с ним все в порядке, пока он не понял, что что-то… не так.       — Уилсон, — мягко, с обожанием произнес он, что и нанесло ему сокрушительный удар в грудь.       О боже, нет.              Живот сжался, Хаус с трудом мог дышать, слыша, как они яростно целовались.       Уилсон тихо простонал, а затем послышались ёрзания по кровати.       Хаус чувствовал, как в горле поднимается ком, тело все еще застыло от шока.       — Хочу, чтобы ты себя хорошо чувствовал, — нежно сказал Уилсон между поцелуями. Послышался шорох одежды, нежные звуки поцелуев и причмокивания.       — Джимми, — недоверчиво прошептал Хаус.       Хаус задохнулся, горло сжалось от дразнящего, слегка ласкового — всегда любящего — прозвища. Глаза горели, наполняясь слезами, его зрение затуманилось.       Снова шорох и поцелуи, тихие вздохи и стоны. — Хаус, — внезапно прохныкал Уилсон. — Грег… я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, — с трепетом прошептал Хаус, тихо стоная между поцелуями.       Хаус смутно осознал, что тяжело дышит, рыдания вырвались у него из груди, когда он услышал, как Уилсон — настоящий Уилсон — подавился болезненным, опустошенным криком на заднем плане.       — Хаус! — ахнул Уилсон. — О, Боже, Хаус…       Снова поцелуи, перемешающиеся брюзжанием и отчаянными стонами.       Хаус бился в истерике, сочетание больного напоминания их нежности, утешающего секса и знание того, что он потерял Джеймса снова разрушает изнутри. Он рухнул на диван, закрыв лицо руками и услышав, как Уилсон заплакал.       — Грег, — простонал Уилсон. — Я…       — Я знаю, — всхлипнул Хаус. — Так я… блять, я люблю тебя, так сильно люблю тебя. Боже!..       Хаус издал сдавленный стон, когда Уилсон вскрикнул.       Сердце разбилось вдребезги.       Тяжелое дыхание, медленные поцелуи. — Хаус, — мягко прошептал Уилсон. — Боже, я люблю тебя.       Хаус неглубоко ахнул от резких, разрывающих грудь рыданий, сердце сжалось, когда он вспомнил крепкие обьятия Уилсона в ту ночь, они обнимались, пока не заснули, прижавшись друг к другу. Теперь, когда он отчетливее слышал рыдания Уилсона, ему не хотелось ничего, кроме как крепко его обнять, шепнуть что-то на ухо, погладить и поцеловать волосы…       Или ему не удастся.       — С Днем святого Валентина, — холодно буркнул Морс.