Око за Око

      Хаус свернулся калачиком, обнимая подушку Уилсона, и, всхлипывая, крепко прижал ее к груди.       После того, как наушник замолчал, он не мог ни двигаться, ни думать, судорожно хватая воздух. Он прижался к спинке дивана, зажмурился и, тяжело дыша от болезненных рыданий, обхватил голову руками.       Он снова потерял Уилсона.       Любовь всей его жизни не с ним, снова.       Именно это причиняло страшную боль обоим. Хаус пообещал себе после всего, что случилось с Триттером, что никогда больше не причинит Уилсону вреда, никогда не втянет его в яму, вырытую самим. Он заставил и Уилсона пообещать, что тот не сделает ничего глупого, потому что не мог справиться с мыслью, что онкологу могут сделать больно. А от всплывающих в разуме изображений его крови на стенах тело и вовсе бросало в дрожь…       Сейчас Уилсон весь в синяках и, возможно, истекает кровью. Скорее всего, теперь он в ужасной агонии из-за чертового Хауса, что не смог контролировать себя, не смог держать свой чертов рот на замке подольше, чтобы уберечь Джеймса.       Иногда (на самом деле чаще, чем он хотел бы это признавал) он думал, что и вовсе не заслуживает его — особенно до того, как они съехались, и Уилсон поставил перед собой цель показать Хаусу, как он счастливы они могут быть вместе, стараясь изо всех сил дать Хаусу почувствовать себя любимым.       Живот болезненно скрутило от нахлынувших воспоминаний, а вскоре и вовсе накатила волна тошноты, как только он резко поднялся и направился в спальню. Не было даже полшестого вечера, но ему плевать. Он слишком истощен и опустошен, чтоб заниматься чем-то еще.       Ничего больше не имеет значения. Ничто более не делает его счастливым, кроме Уилсона.       Положив наушник на прикроватную тумбочку дрожащими пальцами, Хаус вытащил уже излюбленную толстовку Уилсона. Она была большой и мягкой, Хаус любил прижиматься к ней особенно холодными ночами. Уилсон всегда нежно обнимал его, притягивая к своей уютной груди, и тогда Хаус засыпал, окруженный теплом и любовью.       Кофта пахла сильнее, чем что-либо еще, заметил Хаус, и, надевая ее, глаза снова наполнились слезами. Свернувшись калачиком под одеялом, тепло, тяжесть и запах толстовки почти заставили Грега почувствовать себя защищенно. Как будто Уилсон сейчас с ним, дома, в безопасности, как и должно быть, одаривает его той теплой, манящей улыбкой, которая всегда заставляла мгновенно прижиматься к ее обладателю, уткнувшись лицом в его шею, и нежно целовать теплую кожу, пока Уилсон обнимает его самого.       Уилсон, казалось, излучал тепло.       Без него, потеряв его снова и снова, Хаус не мог уснуть.       Пролежав больше двух часов без сна, он заставил себя сесть, шипя от боли и инстинктивно хватаясь за протестующе ноющее бедро. Он сердито схватил свой викодин с прикроватной тумбочки, вытряхнул пару таблеток и быстро проглотил. Грег знал, что Уилсон беспокоился бы о том, что он принял две, стал бы смотреть на него своими большими карими глазами и держать за руку, предлагать лучше грелку или легкий массаж…       Но Уилсона здесь нет.       Хаус вздрогнул, чувствуя подкатывающий к горлу комок, болезненно проглотив таблетки. Слезы навернулись на глаза, когда он, наконец, перестал сдерживаться. Он вставил наушник, как вставая, и, спотыкаясь, зашагал в туалет. Он не мог — не хотел — дать Морсу повод причинить Джеймсу боль. Какая-то его часть думала, что он скорее умрет, чем увидит, как Уилсон снова страдает из-за него.       Стоя над унитазом, Хаус тяжело опирался на стену одной рукой, смутно опасаясь, что нога может и вовсе в любой момент сломаться. Он тяжело сглотнул, зажмурился и прижал кулак к стене. Голова пульсировала и болела, но он решил, что викодина достаточно для сущего пустяка. Кроме всего прочего, благодаря этому он отвлекся от воспоминаний о криках Уилсона о невероятной любви и нежности, пока они занимались сексом в ту ночь. Он стиснул челюсти, пытаясь сдержать слезы, отчетливо все вспомнив.       Это был тяжелый день для Хауса; много времени прошло с тех пор, как… это случилось. Уилсон волновался за него весь день, присматривал за ним больше, чтобы команда ничего не заподозрила, пытаясь отвлечь, успокаивающе касаясь пальцев Хауса под столом во время обеда…       Когда это не сработало — максимум, что Хаус смог показать, была слабая улыбка, и чувствовал себя еще хуже из-за того, что подвел этим Уилсона, — Уилсон уговорил его вернуться в свой кабинет, обняв руками и нежно целуя все тело, лицо и шею, пробормотав на ухо, что ему можно и вздремнуть.       Сердце Хауса затрепетало, напряжение в груди начало сходить на нет, а по лицу расплылась глупая улыбка. Однажды, они спали вместе на диване Уилсона, и теперь Хаус с щенячьими глазами уговаривал сделать так еще раз. Глупо, но в тот момент для него очень много значило то, что Уилсон хотел прижаться к нему и вздремнуть на работе. Уилсону не нравилось спать так сильно, как Хаусу, по глазам которого можно было сказать, что он и не устал. Но Уилсон знал, что диагност измучен и напряжен, и хотел дать ему столь необходимый сейчас отдых, не сильно привлекая к этому внимания.       Хаус с благодарностью посмотрел на него, и Уилсон, улыбаясь еще шире, притянул его ближе.       Закутавшись в нежных объятиях Уилсона под теплым пушистым одеялом, Хаус наконец смог расслабиться, уткнувшись носом в шею Уилсона и быстро засыпая, когда Уилсон поцеловал его в макушку.       Желчь поднялась в горле, когда Хаус осознал, что Морс, скорее всего, наблюдал все это время.       Он неуверенно спустил воду и, хромая, подошел к раковине.       Когда они вернулись домой той ночью, Хаус был не очень голоден. В последние дни у него вообще не было особого аппетита, но это ничто по сравнению с тем, что он чувствовал в первые пару дней или около того. Он морально приготовился к беспокойству Уилсона, когда придется сказать, что он больше не хочет есть, но Уилсон, к удивлению, лишь крепко поцеловал его, как только запер за ним дверь, что вела в спальню, без позволяя отвлекаться.       Хаус подумал, что никогда не чувствовал себя так любимым, когда Уилсон целовал его повсюду, нежно касаясь тела.       После того, как они сели вместе и лишь лениво обнимались, Хаус готов был и поесть. Уилсон ухмыльнулся и поцеловал его в щеку, схватив сотовый телефон с прикроватной тумбочки, чтобы заказать пиццу. Хаус улыбнулся, пробегая пальцами по чужим шелковистым волосам.       Засим, как они прибрались и Хаус успешно уговорил Уилсона позволить им поесть в постели, он устал и сонно протестовал, когда Уилсон высвободился от его рук, чтобы убрать остатки их ужина. Тот мягко усмехнулся и поцеловал Хауса в лоб, пообещав, что скоро вернется.       Хаус бездумно смотрел в темное зеркало, обмывая руки. Он почти ничего не видел при выключенном свете, но мог представить, насколько изможденным, должно быть, выглядел. По крайней мере, он ведь сбрил щетину, которую отрастил за время отсутствия Уилсона, этим утром, когда глупо думать, что на самом деле сможет его вернуть.       Интересно, его глаза такие же красные и опухшие, как ощущалось.       Хаус сонно слышал сквозь стену, как Уилсон моет посуду и убирает остатки пиццы, пытаясь не заснуть. К тому времени, когда он тихо вошел и выключил свет, Грег то приходил в себя, то терял сознание. Он с нежностью наблюдал, как Уилсон снял одежду, которую он надел, чтобы открыть дверь, и осторожно забрался в кровать рядом с ним. Заметив на себе чужой взгляд, Уилсон нежно улыбнулся.       — Думал, ты спишь, — пробормотал он, обнимая все еще обнаженное тело Хауса.       Он издал слабый усталый стон, прижимаясь ближе к Уилсону, который нежно обнял его крепче, плотно натягивая на них одеяло. Хаус удовлетворенно фыркнул, забываясь в тепле чужих объятий. Уилсон поцеловал его в макушку, и вскоре, от его присутствия и тепла их тела, Хаус задремал, чувствуя себя в безопасности полном удовлетворении.       — Люблю тебя, — ему показалось, что он услышал шепот Уилсона так тихо, что подумал, не показалось ли ему.       В этом он сомневался.       Хауса затрясло, пока он неуверенно возвращался в кровать, пытаясь вытащить наушник, прежде чем тяжело сел, обхватив голову руками, в то время как ком в горле рос. Неровно дыша, он повернулся и посмотрел на пустую сторону кровати. Его взгляд остановился на подушке Уилсона, где на него должны были смотреть эти теплые карие глаза и эта яркая улыбка…       Хаус подавился сухим всхлипом, образ Уилсона рядом заставлял ныть сердце.       Как-то случайно у них появилась традиция, что Уилсон всегда ложится спать раньше Хауса, который вскоре обнаружил, что от этого под одеялом уже тепло и уютно. Слыша приближение Хауса, Уилсон сонно улыбался, увлекая теплыми руками. Конечно, Хауса не нужно было убеждать, но он наслаждался их маленьким ритуалом почти (нет, даже не почти) так же сильно, как любил обниматься с другом. Любовь всей его жизни.       Хаус рухнул на кровать, в груди болело, когда он протянул руку, чтобы прижать к груди уже холодную подушку Уилсона. Он крепко зажмурился и поджал ноги как можно ближе к телу. Когда он, наконец, снова заставил себя открыть глаза, вид его продетых в чужую толстовку рук вокруг подушки заставил рассыпаться что-то внутри, горло болезненно сжалось, и он начал плакать.       Не успел он уткнуться лицом в прохладную ткань, как разрыдался сильнее, свернувшись клубочком, и пропитал подушку Уилсона слезами. Он отчаянно сжал ее, дрожа вдыхая быстро исчезающий запах.       С болью в груди он подумал, что бы было, если бы Уилсон все видел — видел, как он плачет перед сном большинство ночей, как он трогательно цепляется за все, что пахнет им. Хаус точно знал, что Морс держит камеру включенной в режиме 24/7, независимо от того, сколько много (или, вернее, насколько мало) спит этот ублюдок.       Сердце ужасно болело, когда он думал, что Уилсон видел, как он плачет, слишком беспокоясь о нем, чтобы поспать… слезы катятся по щекам, а опухшее лицо становится еще багровее.       Из-за него.       Хаус рыдал, пока не почувствовал боль и пустоту в груди, пока стал настолько истощенным, что даже не мог держать глаза открытыми. Уткнувшись подбородком в воротник кофты Уилсона, он ненадолго ослабил хватку на нагретой подушке, чтобы плотнее притянуть к себе одеяло. Когда викодин, наконец, начал действовать, он слегка расслабился в теплой, уютной толстовке и прижимал подушку к груди.       Хаус опустошенно задремал, внезапно подумав, что было бы лучше, если они с Уилсоном никогда бы и не встречались.       По крайней мере, он был бы в безопасности.

***

      Задыхаясь, он проснулся от ужасной боли, резко протягивая руку к больному бедро. Первой мыслью, даже когда его лоб покрылся каплями пота и слезы выступили на глазах, было то, как Уилсон бы утешил его, будь он здесь, прижал бы к себе и успокаивающе прошептал ему, что принесет сейчас стакан холодной воды, чтобы запить викодин и массирует ногу, пока боль не уйдет.       Теперь он почти свыкся с ней. Все, что угодно, лишь бы избежать этой тянущей пустоты в груди.       Неприязнь закипала в нем, когда он вспомнил, в каком отчаянии был неделю назад — слишком часто уходил в себя, размышляя о потере пациента, о том, что мог бы сделать. Недостаточно ценил время вместе с Уилсоном… недостаточно ценил Уилсона.       Он знал, что это глупо и иррационально, но не мог не злиться на себя за то, что не придавал значения каждому мгновению, проведенному с ним на той неделе — каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое выражение о любви и утешения. Как он мог так расстраиваться, пока у него был Уилсон?       Он жалел, что не провел с ним больше времени раньше… до той ночи, в которую Хаусу жестоко вырвали сердце из груди.       Ничто не могло навредить больше — ничто не могло бы, потому что он отказывался рассматривать любую другую возможность.       Хаус скривился, заставив себя сесть, осторожно свесив ноги с кровати и взявшись за голову руками. Он тяжело сглотнул, запустил пальцы в волосы и потянул за них, когда слезы все так же жгли глаза.       Как бы он ни пытался игнорировать это, нога с каждым днем ​​болела все сильнее без Уилсона. Теперь, когда его снова оторвали от него, было невыносимо, хуже, чем было незадолго до стрельбы и кетамина, — которые, как он осознал, были той же пыткой, что и сейчас, обещанием вернуть лучшее в его жизни, причину его жизни… только потерять все.       Хаус прерывисто вздохнул, собираясь с силами, вставляя наушник.       — Морс, — прохрипел он, глядя в пол.       — Да? — небрежно сказал Морс, голос был полон самодовольства и веселья.       — Могу я поговорить с Уилсоном? — тихо спросил Хаус, потирая лицо рукой, а другой обхватив бедро. Он подозревал, что Морсу очень нравится видеть его таким жалким и отчаявшимся, чем вялым и безжизненным, и просто надеялся, что этого будет достаточно.       Ему просто нужно услышать голос Уилсона.       — Не думаю, — сказал Морс после момента притворного размышления, и сердце Хауса ушло в пятки. — Не думаю, что ты уже усвоил урок. Кроме того, ты действительно думаешь, что он захочет говорить с тобой после того, что ты с ним сделал?       Желудок Хауса сжался, а в горле образовался болезненный ком. Он пиздец как хорошо знал, что Уилсон не станет его винить и сделает все возможное, чтобы облегчить это чувство вины и заставить почувствовать себя лучше, даже с ужасным синяком на лице.       Не важно.       Это была его вина, и Уилсону было больно из-за него. Он мог сильно пострадать — все из-за глупости Хауса.       Морс усмехнулся, когда Хаус вытер слезы. — Задел за живое, а? Как считаешь? — Он зловеще замолчал, и Хаус судорожно вздохнул, тщетно пытаясь взять себя в руки. — Ты не заслуживаешь его, Хаус, — нагнетающе продолжал он. — И в глубине души это знаешь.       Хаус сморщился в безмолвных рыданиях, слова пронзили его сердце.       Морс презрительно усмехнулся, и наушник вновь замолчал.       Внутри что-то упало, и, ссутулившись в плечах и закрыв лицо руками, он мучительно ахнул между рыданиями.       Он был прав. Он был прав, и Хаус не мог с этим ничего поделать.       Он знал, что не заслуживает Уилсона, но думал, что сможет хотя бы сделать его счастливым. В конце концов, Уилсон по какой-то причине любил его, и Хаус любил его больше всего на свете — больше, чем когда-либо кого-либо еще в прошлом и будущем. Он без сомнения знал, что сделает для него все, что угодно.       В то утро после суда, когда они вернулись в его квартиру после завтрака… в тот момент, когда Уилсон с удивлением посмотрел на него и сказал, как много значит для него извинение, с той теплотой и нежностью в глазах, что Хаус едва мог дышать, диагност пообещал себе, что между ними все будет по-другому, больше не облажается. Что покажет Уилсону, как много он для него значит, сделает все возможное, чтобы сделать его счастливым, и будет относиться к нему так, как тот заслуживает.       И все, что он смог сделать, это причинить ему боль.       Хаус инстинктивно схватил викодин с прикроватной тумбочки дрожащими пальцами, когда бедро пронзил новый спазм. Он посмотрел на него в течение минуты, когда слезы продолжали течь по щекам, и взгляд остановился на имени Уилсона на этикетке.       Боль больше не имеет значения. Во всяком случае, не должна. Пока Джеймс не будет в безопасности.       Ничто не могло причинить больше боли, чем глубокая дыра в груди.       Нет ничего хуже потери Уилсона.       Зрение Хауса затуманилось как раз перед тем, как он швырнул пузырек о стену, подавив отчаянный крик и поддерживая голову одной рукой, а другой держа бесполезное бедро.

***

      Он оставил викодин дома. Знал, что пожалеет об этом, но ему было плевать. Нужно было что-то, — что угодно, — чтобы отвлечься, и если этим должна была стать боль, ну… непривычно.       Хаус медленно шел по вестибюлю, погрузившись в себя, и не обращая ни на что внимания. Он держал голову опущенной, избегая сожалеющих взглядов других сотрудников, которые знали и любили Уилсона и, и даже несмотря на неприязнь к Хаусу, знали, что те близки.       На самом деле они ничего не знали, Хаус еще никогда не чувствовал себя так одиноко.       Даже Кадди и команда не могли понять, через что ему пришлось пройти. Хотя, он подозревал, что Кадди знала об их отношениях больше, чем говорила, особенно после последних нескольких дней, но все равно она понятия не имела, в какой опасности сейчас находится Уилсон. Никто не знал.       И это убивало Хауса.       Он вздрогнул, спотыкаясь, зажмурившись, потому что нога угрожала оторваться от его тела, и бессмысленно, упрямо дал себе еще одно обещание.       Он не позволит команде увидеть себя таким.

***

      Проходя мимо кабинетов, Хаус даже не заглянул в конференц-зал, устремившись к своему офису и бросив рюкзак рядом со столом. Он неуверенно сел, шипя от боли при малейшем движении. Он не принимал таблетки больше двенадцати часов и уже начинал чувствовать знакомое недомогание и потливость от ломки.       Он судорожно вздохнул, тяжело сглотнув. Он сделает это. Он должен это сделать, потому что так не могло продолжаться. Его подташнивало от мыслей о состоянии Уилсона, но сейчас было так больно думать о нем. Мысли об онкологе всегда утешали — делали немного счастливее, если только они не ссорились, отчаянно скучая по нему, сожалея о той глупости, которую он (обычно) сделал, портив их взаимоотношения.       С тех пор, как они были вместе, мысли о нем заставляли сердце Хауса наполняться — иногда пугающими — теплом и нежностью. Поначалу он не мог поверить, что Уилсон любил его — любил его — вот так, так же, как Хаус любил его. Но Уилсон знал, о чем думает, конечно, знал, и он чертовски пытался убедиться, что Хаус верит в это, осыпая его такой любовью и привязанностью, что это стало его первой и главной зависимостью.       Той, которая сделала его по-настоящему счастливым впервые после инфаркта, вместо того, как он был на грани, той, что толкал его вперед.       С другой стороны, ее лишение…       Хаус никогда за всю свою жизнь не испытывал такой боли. Он чувствовал, как разваливается без Уилсона, и какая-то его часть чувствует отвращение к тому, насколько жалким было то единственное, что держало его в норме, — любовь Уилсона, но он знал, что это неправда. Уилсон изменил его к лучшему, снова… сделал его уверенным в себе, довольным жизнью и счастливым.       Он хотел пробить дыру в этой ебаной стене или, еще лучше, в стекле, отделяющем его от его команды.       Черт возьми.       Хаус стиснул зубы и медленно поднялся на ноги, крепко держась за край стола. Он не мог больше оставаться наедине со своими мыслями, и если это означало встретиться лицом к лицу с подчиненными, так тому и быть.       — Доброе утро, — произнес он, проходя в дверь. Форман подпрыгнул и одарил его нерешительным взглядом, прежде чем его лицо приняло обычное выражение, Кэмерон резко вскинула голову, полная шока и щенячьего беспокойства, а Чейз подавился своим кофе, яростно кашляя и хлопая себя по груди.       Хаус ничего не почувствовал, даже вспышки веселья, живот сжалось от того, насколько пустым и размытым мир — его мир — был без Уилсона.       — Есть… эм… — начала Кэмерон, нервно запинаясь. — У них есть какие-нибудь зацепки?       Сердце Хауса болезненно сжалось, и он быстро опустил взгляд, хромая к компьютеру в конференц-зале. — Нет.       Повисла нагнетающая тишина, и он практически ощущал, как команда смотрит на него, пока он сидит, глядя на пустой экран.       — Хаус, — недоверчиво сказал Форман, и тот мог поклясться, что слышал, как Кэмерон пыталась его остановить. — Его уже больше трех дней нет, как вы еще остаетесь таким спокойным?       Его нет, — отозвалось эхом, и он чуть не засмеялся — или, засмеялся бы, если бы легкие так не болели, — над Форманом, который так безжалостно пытался достучаться до Хауса. Или, точнее, достучаться и забить гвоздь осознания в его череп.       Хаус слегка ссутулился, решительно глядя на экран, пока тот включался. Все, что угодно, лишь бы не видеть эти лица. — Удивительные механизмы преодоления, — резко выдохнул он, морщась от усиливающийся боли.       — Ну, да, — холодно сказал Форман. — Уверен, они сработают только до тех пор, пока вам не понадобится поддержка, а его здесь нет, чтобы вас подбросить.       Живот Хауса сжался изнутри, а бедро мстительно заболело.       —Вам совсем не страшно за него? — недоверчиво спросила Кэмерон, грудь сжалась от чувства вины и нарастающего гнева. Неужели они действительно думали, что он не сошел с ума от этого страха?       Думали, что ему все равно?       — Да, — решительно выдавил Хаус, глядя на стол. — Не вижу смысла устраивать из-за этого сцену, — глухо добавил он.       Блять, жестоко.       — Было бы неплохо иметь хоть парочку человеческих эмоций, — презрительно пробормотал Форман.       Хаус почти незаметно опустил голову, глаза залились слезами, которые он сердито смахнул.       Он не ответил.

***

      После столь разочарованного молчания команды, Хаус удалился в свой кабинет, с облегчением, когда они ушли (на работу в клинике, предположил он) вскоре после этого. Примерно через десять минут он услышал тихий стук в дверь своего кабинета. Он подпрыгнул, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто он не просто бездумно пялился на свой стол, прежде чем поднять глаза и увидеть Кадди, чье лицо при виде его помрачнело еще сильнее.       Хаус моргнул, когда она подошла ближе, одновременно ничего и не чувствуя. Все тело болело — но это ничто по сравнению с агонией в ноге, — но он был полон решимости это скрыть.       Кадди печально поджала губы, когда его взгляд, наконец, оторвался от чужого лица.       — Твоя команда пришла в клинику несколько минут назад, — тихо сказала она. — Они выглядели расстроенными.       Когда стало ясно, что Хаус не собирается отвечать, она тяжело вздохнула. — Хаус, не отыгрывайся на них…       — Я и не делал этого, — прохрипел он, глядя куда-то рядом с ее туфлями. — Они просто не думали, что я, по их мнению, настолько безумный.       Кадди на мгновение замолчала, но Хаус не осмелился взглянуть на ей в глаза.       — Ты знаешь, тебе не нужно ничего от них скрывать, — наконец мягко сказала она. — Они заботятся о тебе, они знают, как ты к нему относишься…       — Нет, — горько прошептал Хаус, не задумываясь, сдерживая слезы.       Тишина. Сердце сжалось, когда он резко вспомнил свою идею однажды затащить Уилсона в ее кабинет и поцеловать его в губы долгим небрежным поцелуем, наблюдая, как у нее отвиснет челюсть.       — Может, и нет, — почти прошептала она тоном, от которого Хаус вскинул голову и широко раскрыл глаза. Кадди грустно улыбнулась ему, от чего горло болезненно сжалось. — Но достаточно знают.       «Не хочу, чтобы они видели, как я теряю рассудок» — подумал он, но не решился сказать. Бесполезно…       Еще одна волна боли пронзила его, но он не смог вовремя подавить дрожь.       — Ты в порядке? — обеспокоенно спросила Кадди, и Хаус стиснул челюсти, пытаясь отвлечься.       — Нога сильнее обычного ноет, — пробормотал он, зная, что отрицать бесполезно.       — Они ничего не нашли, — сказала она после очередного нагнетающего молчания, голос слегка дрожал, и Хаус на мгновение задумался, пока ло него не дошло. Они ничего не нашли.       Они, наверное, думают, что он… лежит где-то в переулке…       Слеза скатилась по щеке, и он опустил голову, тяжело дыша, отчаянно пытаясь остановить образы, заполняющие мозг, но тщетно.       Все, что он мог видеть, было кровавым.       Он тяжело сглотнул, едва заметив, что Кадди обошла край стола и положила руку ему на плечо. Слезы продолжали течь, как бы он ни пытался сдержаться; пугала мысль, что у него не осталось ни капли контроля над своей жизнью.       Кадди аккуратно и нежно потерла его плечо, и Хаус жалобно захныкал, когда самые потаенные мысли вылезли наружу.       — Прости, Хаус, — мягко сказала Кадди, которая, судя по голосу, тоже заплакала. — Мне очень жаль.       Эмоции прорвали невидимую грань, и Хаус зарыдал; даже боль или утешение Кадди не успокоили его мечущийся разум.

***

      Хаус откинулся на спинку своего желтого кресла, шипя и задыхаясь, крепко сжимая бедро.       Боль совсем не отвлекала; но от нее все становилось только хуже, а к этому моменту почти мучительно. Викодин слегка снял спазм — пусть даже слегка; теперь он чувствовал себя просто разбитым.       Он не позаботился о том, чтобы пообедать. Не то чтобы он был голоден, и ему было невыносимо чаще находиться среди людей, но он уже ел этим утром. Подчиненные все еще не вернулись, от чего он испытал бóльшее облегчение, чем хотел бы признать. А еще он не мог справиться с мыслью о том, чтобы открыться перед ними, и знал, что это только вопрос времени.       Больно, что они подумали о его закрытие в себе как о своего рода упрямом отстраненном стоицизме. Мысль о том, что они могут посчитать, что он мало заботится об Уилсоне…       Хаус медленно разжал кулак, когда боль немного утихла, тяжело дыша. Если быть честным с самим собой — он знал, что боль будет не только отвлечением, но и наказанием.       От этого ему не стало легче, но это лучше, чем ничего.       Он вернулся к книге, которую переступив через себя пытался читать — Морс «посоветовал» чтение о сгустках крови, и Хаус надеялся, что сможет лучше сосредоточиться в кресле, устроившись у подушки с мягкой подкладкой, подпирающей ногу. Но все же он не мог удержать блуждающий разум от мыслей об Уилсону, задаваясь вопросом, в порядке ли он, болит ли его лицо; и едва ли усвоил что-то из прочитанного.       В конце концов он разозлился.       Если бы я просто быстрее понял ее симптомы, черт возьми, он был бы в безопасности рядом.       …Но очевидно, что теперь рядом он будет в опасности.       Хаусу снова захотелось плакать, и это злило еще больше.       — Хаус, — спокойно сказал Морс, и тот дернулся, осознав, что завис. — Не думаю, что ты достаточно сосредоточен, — продолжил он пугающе небрежным голосом, от которого внутри все стыло. Грег не мог ни говорить, ни дышать, мог лишь думать, как обезопасить Уилсона в этот раз.       — Тебе что-то мешает? — насмехался Морс, но голос стал резче. Хаус пытался дышать размеренно, когда паника вновь обжигала грудь. — Может быть, если бы ты так не отвлекался на своего ебаря, то спас бы мою дочь, — прорычал он.       Кровь Хауса закипела, и он стиснул зубы, когда на глаза навернулись слезы.       — Просто подумай, — мрачно сказал Морс.       Наушник замолчал.       Он безвольно держал книгу в руках, затуманенно глядя на страницы. Через несколько минут, может и часов, он услышал, как открылась дверь конференц-зала, сердце ушло в пятки. Все еще бездумно глядя на смутно знакомую страницу, он увидел команду, приближающуюся к его кабинету, и заставил себя принять другое выражение лица; живот скрутило от страха.       Он осторожно поднял глаза, когда дверь открылась, тяжесть в груди росла из-за решительных взглядов на лицах напротив. Он не смог ничего сказать, даже не знал, что, но оказалось, что и не должен был.       — Хаус, нам нужно поговорить с вами, — выдала Кэмерон на одном дыхании. — Мы… мы сначала подумали, что вы просто в шоке, но… — Она замолчала, неопределенно жестикулируя. — Просто… вы даже не выглядите обеспокоенным, — вскипела она, явно расстроенная, жалобными глазами умоляя Хауса доказать, что это ошибка, и у того все болезненно сжалось внутри.       Он не мог.       Если он позволит этому случиться, если он позволит себе открыться… то не сможет это остановить. Полностью развалится на части, и тогда у него ничего не останется.       Хаус опустил взгляд в пол, зрение слегка затуманилось. Он сглотнул нарастающий в горле ком, чувствуя себя отрешенно.       — Он ваш лучший друг! — вспылил Чейз, когда тот промолчал, ужасно — оцепенело подумал Хаус. — Вы не можете просто притворяться, что это вас никак не волнует, что вам все равно!       Боже, ему просто нужно, чтобы они ушли. Просто уйдите и оставьте его в покое, он больше не мог этого выносить…       — Это уже слишком даже для вас, — сердито сказал Форман, и Хаус задел сердце. — Если бы вы пропали без вести, Уилсон был бы безутешен.       И это сломало его.       — Да, понял, — отрезал он, наконец взглянув на них снизу вверх, не обращая внимания на их эмоции. — Я ужасный, бесчувственный человек. На самом деле я уже довольно давно это знаю, так что теперь, наконец, оставьте меня в покое.       Сказав это, он опустил голову, посмотрев на свои колени, чтобы скрыть слезы, что были на подходе.       После еще одной минуты удручающей тишины он услышал, как они повернулись и пошли обратно в конференц-зал, чуть ли не хлопнув за собой дверью. Сквозь звон в ушах ему показалось, что то же произошло и со второй дверью. Хорошо. Он словно чувствовал себя врагом в собственном королевстве. Ему просто нужен покой, черт возьми.       Если бы вы пропали без вести, Уилсон бы был безутешен.       Боже, ему нужен викодин. Он прекрасно знал, что есть парочка запрятанных пузырьков в кабинете, не говоря уж о нескольких тайниках в офисе Уилсона на случай ЧП…       Видимо, я слишком бессердечный, чтобы быть безутешным сейчас… во всяком случае, вроде того.       Хаус свернулся клубочком, лоб покрылся потом, а лицо исказилось, когда тошнота вернулась с полной силой.       Я сломлен.       Через несколько минут он неуверенно поднялся и направился по коридору в болезненном тумане, боясь, что нога оторвется от него в любую секунду, прежде чем он доберется до офиса Уилсона. Он заколебался, держась за дверную ручку, сердце бешено колотилось, и, плотно закрыв глаза, он вспомнил выражения лица Уилсона, вспыхивающего при виде его, его яркие улыбки, объятия и поцелуи…       Хаус распахнул дверь, проходя внутрь, закрыл ее и, глядя в пол, направился к дивану. Примерно на полпути он остановился, тяжело дыша, и повернулся, чтобы посмотреть на пустое кресло Уилсона.       — Хэй.       С комком в горле, он медленно захромал вокруг стола, дотрагиваясь до холодной кожи дрожащими пальцами.             — Уже обед? — глаза заблестели при виде Хауса.       — Подумал, что сегодня буду более продуктивным, — пробормотал Хаус с ухмылкой, протягивая руки, чтобы обнять Уилсона за талию, когда тот встал.       — Полагаю, будешь ждать награду, — мягко сказал Уилсон, сияя, когда мужчина напротив наклонился, чтобы нежно потереться носами.       — Естественно, — озорно прошептал Хаус, втягивая его в поцелуй.       Хаус рухнул в кресло, и при виде фотографии в рамке, на которой они оба улыбаются вместе на каком-то скучном больничном мероприятии пару лет назад — которое, конечно, Уилсон красиво оформил, как всегда, — наконец поддался порыву эмоций и боли в груди.       Он, задыхаясь, начал плакать, ссутулившись в плечах и отрывисто всхлипывая.

***

      Хаус почти волочился вверх по лестнице, ругаясь себе под нос и пытаясь найти ключи.       Остаток дня он провел в кабинете Уилсона — сочетая философствования о космосе, как будто у него психотический приступ, слезы при каждом малейшем напоминании об Уилсоне и сон на диване во избежание боли.       — Блять, — прошипел он про себя, пытаясь вставить ключ от квартиры в щелку, но руки дрожали так сильно, что это начинало казаться невозможным. Наконец он вошел внутрь, и в тот момент, когда он захлопнул за собой дверь, что-то внутри щелкнуло.       Он хотел кричать, пока не пересохнет горло, хотел проделать дыру в стене, сломать все, что у него было, и единственное, что его останавливало, — мысль о том, что Морс может использовать это как предлог, чтобы причинить вред Уилсону.       Он хотел разорвать его на части.       — Хорошо дома, не так ли? — холодно сказал Морс, без сомнения, видя, как смятение растет на чужом лице, когда тот застыл прямо у двери, сжимая трость в мертвой хватке. Хаус споткнулся о кушетку, отчаянно пытаясь заглушить голос. Боль пронзила бедро, и он издал болезненный крик, когда колени подогнулись, едва не коснувшись пола, и он рухнул на диван. Морс хмыкнул, и Хаус крепко зажмурил глаза, голова кружилась от боли и тошноты. Все тело болело, а нога вообще с того момента, как он проснулся; он почти начал молиться, чтобы она просто прекратила, свернувшись калачиком и подавляя хныканье.       Боже, ему нужно… ему нужно просто…       — Уилсон, — выдохнул он, уткнувшись лицом в спинку дивана и сжимая кожу в кулаке, когда боль снова пронзила его.       — Что это такое? — спокойно спросил Морс, и Хаус практически почувствовал, как ухмылка скользит по его спине.       — Могу я поговорить с Уилсоном? — тихо спросил он, пытаясь скрыть отчаяние в голосе. Если бы Морс знал, как сильно ему это нужно, как близко он был к тому, чтобы полностью сломаться, не услышав голоса Уилсона… он бы начал пытать его, не давал разговаривать с ним днями, и… Хаус просто не знал, сможет ли с этим справиться. Сейчас уже вряд ли.       Морс издал наигранный задумчивый вдох, и сердце Хауса упало.       С другой стороны, Морсу, вероятно, понравится его попрошайничество и унижение гораздо больше, чем то, что он безжизненный и пустой…       — Пожалуйста, — прошептал Хаус, грудь заболела почти так же, как и все остальное.       Последовала долгая пауза, и он подсознательно задержал дыхание, пока не почувствовал головокружение.       — Ну, раз уж ты так вежливо просишь, — усмехнулся Морс, и сердце Хауса дрогнуло.       Еще одна пауза.       — Привет, Грег, — мягко пробормотал Уилсон беспокойным голосом. У Хауса перехватило горло, и он подавился прерывистым вздохом. Хотя он и чувствовал себя истощенным, чтобы снова заплакать, он еще не доверял себе и следил за словами. Он не мог расстраивать Уилсона больше, чем уже успел.       — Все в порядке, — мягко сказал Уилсон тоном, кричащем, что он точно знает, что сейчас творится в голове Хауса, знает, насколько чувство вины его разъедает.       — Все еще болит? — прохрипел Хаус, вздрагивая, пытаясь принять вертикальное положение.       — Не сильнее, чем у тебя, — иронично сказал Уилсон, Хаус мог представить его нежную улыбку так отчетливо, как если бы он был рядом с ним. От этой мысли сжалось сердце.       — Мне очень жаль, — начал Хаус, но Уилсон успокаивающе его перебил.       — Ты думаешь, я тебя виню в этом? — пробормотал он. — Знаешь, я бы так же поступил. Мы всего лишь люди.       — Да, — глухо сказал Хаус. Это не помогло. Это, конечно, не изменило того факта, что Уилсон мог серьезно пострадать из-за него или того хуже…       — Хаус, — грустно сказал Уилсон. — Пожалуйста, не делай ничего с собой, хорошо? Я за тебя беспокоюсь. — Он делает паузу, и Хаус слышит, как он тяжело сглатывает. — Меньше всего я хочу, чтобы ты заставлял себя испытывать ужасную боль, наказывая себя. — Его голос дрожал, от чего у Хауса сжался желудок. — Когда я… Когда я нашел тебя в канун Рождества… — Его голос сорвался, и Хаус почувствовал прилив стыда и вины, от которого его грудь отяжелела, заставившие его захотеть вернуться и сделать все иначе, если бы он мог.       Он сделает все, чтобы быть с Уилсоном, утешить его и извиниться за ту ужасную ночь, о которой они никогда не говорили, крепко обнять его и дать ему почувствовать себя в безопасности. Он собрался с силами, чтобы сказать, как ему жаль за то, что он так напугал его, но Уилсон опередил.       — Пожалуйста, не причиняй себе вреда, Хаус, — прошептал он испуганно и измученно. — Пожалуйста.       — Тебе делали больно, потому что я был идиотом, — без раздумий выпалил Хаус в качестве объяснения.       — Мы оба идиоты, — нежно ответил Уилсон, и Хаус невольно фыркнул. — Я тоже не святой. — Голос смягчился. — А теперь обещай.       — Обещаю, — мягко сказал Хаус, вкладывая столько любви и уверенности, сколько мог. — Никогда больше.       У Уилсона перехватило дыхание, и Хаус понял, что это было более глубокое обещание, более глубокое извинение за все, о чем ни один из них не хотел снова говорить.       — Я так сильно люблю тебя, Грег, — нежно сказал он, задыхающимся, но счастливым голос, от чего сердце Хауса сжалось. Он не был так счастлив ни на мгновение с тех пор, как Уилсон поцеловал его на ночь четыре дня назад.       Диагност чувствовал себя ужасно виноватым за то, что не смог разделить мимолетный проблеск счастья с Уилсоном.       — И иди прими свой викодин, — мягко добавил Уилсон, очевидно, уловив печаль во внезапном молчании. — Я не выписывал рецепт, чтобы ты сделал это сам, когда станет хреново.       Хаус издал слабый смех, прежде чем его лицо помрачнело, а сердце снова заболело от зияющей дыры, оставшейся от его отсутствия, от осознания неизбежной разлуки. — Я тоже тебя люблю, — неуверенно прошептал он.       — Ой, как трогательно, — издевался Морс, беря микрофон, и Хаус снова закрыл глаза от вернувшейся боли.

***

      Хаус медленно и неуверенно направился в спальню, как только наушник замолчал; поднял с пола свой викодин и немедленно выпил одну таблетку. Хотел принять две, ему это было очень нужно, но даже несмотря на то, что он не принимал их уже двадцать четыре часа, он рискнет ради Уилсона.       После отказа от ужина Хаус провел пару часов пытаясь то смотреть телевизор, то просто лежать на диване, как камень, глядя в окно и думая о Уилсоне, изо всех сил стараясь не делать этого, пока не решил, что было бы разумнее просто лечь спать.       Викодин заставил почувствовать себя намного лучше, но все по-прежнему болело. Пока он переодевался в ночнушку, мертвый груз в груди все тяжелел и тяжелел, а в голове проносились миллионы обрывков воспоминаний. Подготовка ко сну с Уилсоном, объятия, то, как они снимали эти пижамы и разбрасывали их по полу, как они просыпались рядом…       Он, прихрамывая, подошел к своей стороне кровати, на мгновение забыв о болезненном комке в горле, и увидел кофту, которую сам ставил в постели утром, скомкнутую на подушке Уилсона. Несмотря на все усилия, он снова заплакал, он просто хотел отпустить, но…       — Хаус, — небрежно сказал Морс, будто они были близкими друзьями, и Хаус чуть из собственной шкуры не выскочил, прежде чем его охватила ярость.       — Чего? — бесстрастно пробормотал он, когда продолжения не последовало.       — Знаешь, почему я иногда позволяю тебе поговорить с Джеймсом, а иногда — нет? — беспечно спросил он леденящим кровь голосом.       Желудок Хауса скрутило от этого голоса, он осторожно сел на кровать, поджимая ногу; болезненный ком поднимался в горле.       — Нет, — прошептал он, когда стало ясно, что Морс ожидал ответа.       Морс мрачно усмехнулся.       — Потому что знаю, что тебе в любом случае будет больно.       С легким звуковым сигналом, сигнализирующим конец связи, Хаус на мгновение сидел в ошеломленной тишине, прежде чем стиснуть зубы и чуть не выдернуть эту чертову штуку из уха. Он свернулся калачиком под одеялом, прижал подушку Уилсона к себе, и сжимая толстовку у груди, и, наконец, закрыл усталые глаза.       Обузданный запахом викодина и Уилсона, он, наконец, начал засыпать.       Уилсон отошел от него в разочаровании и отвращении, прежде чем остановиться на месте, повернуться и медленно подойти к разделявшим их прутьям, широко раскрыв глаза.       — Извини, — сказал он с надеждой и недоверием, а на лице появилась яркая улыбка. — Не нужно было этого делать, просто чтобы все сработало.       Хаус одарил его ухмылкой до ушей, гордо и с облегчением осознав это же самостоятельно. — Думай, как хочешь.       Уилсон на секунду взволнованно, но радостно огляделся, словно подбирал нужные слова.       — Спокойной ночи, Хаус, — наконец пробормотал он, нежно глядя на мужчину напротив, прежде чем снова повернуться. — Увидимся завтра, — мягко добавил он, уходя — с облегчением, измученным, словно пытался не рассмеяться.       — Спокойной ночи, Уилсон, — тепло отозвался Хаус ему вслед, прежде чем лечь обратно в свою неудобную раскладушку, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо.