Око за Око

      Бип.       Бип.       Бип.       Хаус резко проснулся, в животе что-то сжалось, когда полубессознательный разум уловил знакомый ужасный звук из наушника. Он тут же схватился за него, отчаянно пытаясь надеть.       — Здравствуй? — прохрипел он, пока страх поднимался по грудной клетке.       — Утро доброе, — спокойно произнес Морс. — Готов в путь?       Хаус быстро моргнул, пытаясь взять под контроль частоту сердечных сокращений. Начало подташнивать от беспокойства. — Что?       На похороны Уилсона? закричал разум, и диагност почти согнулся пополам, когда его вновь охватила тошнота, а кожа стала холодной и липкой.       — Ты можешь получить его обратно.       Все остановилось.       — А я возьму небольшой отпуск на деньги, что ты мне так щедро дал, — небрежно добавил Морс скучающим голосом.       Хаус не мог дышать.       — Откуда я могу знать, что ты не лжешь? — глухо выдохнул он.       — Я навеселился, — устрашающе ответил Морс, прежде чем голос стал грубее. — Я все сказал. — пугающая ухмылка снова поползла по спине Хауса. — Разве ты не согласен, Хаус? — он сделал паузу, и Грег не знал, ожидал ли он ответа, слишком загнанный надеждой и страхом, пока Морс не заговорил снова. — Разве что, конечно… Ты не хочешь, чтобы он вернулся.       Намек очевиден. Хаус схватился за горло, зрение в тревоге затуманилось по бокам.       — Был бы рад помочь… — смиренно продолжил Морс.       — Нет, — взмолился док, грудь вновь тревожно сжалась, от чего Морс засмеялся.       — Принеси что-нибудь, на чем можно записать адрес, — приказал он. — Я не собираюсь повторять дважды. И не беспокойся о подкреплении, меня уже не будет. — он снова делает паузу, и в комнате воцаряется леденящая кровь тишина.       Хаус подумал, насколько же сократилась его продолжительность жизни за последние несколько дней. Он неуверенно поднялся на ноги и, хромая, пошел по коридору к своему столу.       — На самом деле, — самодовольно начал Морс, — Я был бы… Признателен… Если бы эта досадная неразбериха осталась между нами. — он весело усмехнулся. — Это будет наш маленький секрет, правда, Хаус?       Руки Грега задрожали сильнее, когда он собирался писать…       Ощущение, что он часами вел машину и внутри полностью оцепенел. Он не имел ни малейшего понятия, было ли то, что говорил Морс, правдой, или его встретят пистолетом, когда он войдет, если… если…       Он сердито помотал головой, выбрасывая такие мысли из разума, позволяя надежде разрастись в груди. Это все не важно, потому что Морс ясно дал понять, что произойдет, если он не поверит, не появится.       Я могу вернуть Уилсона.       Сердце легонько трепетало.       Скоро он будет в безопасности в моих руках.       Теперь же он ехал и ехал, цепляясь за это чувство в груди…       Место было в глуши, пустынное и холодное.       Никто не слышал, как он кричал от боли.       Хаусу стало плохо, колени задрожали, когда он вошел внутрь, гадая, умрет ли, и из какой тени вытащат пистолет, чтобы посмеяться над его легковерностью и слабостью, пока он будет умирать в собственной луже кровь, зная, что не смог спасти Уилсона…       Последняя мысль, которая должна была у него появиться. Но сейчас он думал, что это уместно.       — Уилсон? — позвал он, отчаянно ища названного. Джеймс должен быть где-то здесь, или же он слишком глуп и бесполезен, чтобы найти его… Вовремя…       — Уилсон? — крикнул он громче, и голос предательски дрожал. Может, его здесь и нет. Может, этот монстр снова забрал его, и все снова повторится…       — Уилсон! — еще раз отчаянно крикнул он, сердце колотилось, отдавая в ребра. Он двигался так быстро, как только оперированная нога могла нести.       Может…       Все расплывалось, и зрение Хауса тоже расплывалось по сторонам, но он продолжал искать, проверял комнаты, Боже, сколько их тут…       Он остановился перед последней дверью, пальцы отчаянно сжали холодную ручку, сердце слабо колотилось в груди, дыхание перехватило в горле, не давая ничего произнести.       Часть его не хотела знать ответа.       Он открыл дверь, и все вокруг остановилось.       Уилсон безвольно лежал на полу на животе, отвернувшись от двери.       Хаус пошел к нему через комнату, не думая, не дыша. Нет… пожалуйста… Боже, пожалуйста, нет…       — Уилсон? — он умоляюще выдохнул, слезы покатились по его щекам, он упал на колени рядом, и рука сильно задрожала, когда он коснулся чужого плеча.       Жалкий.       — Пожалуйста, очнись, — прохрипел он, мягко перевернув Уилсона. Сердце ушло в пятки, когда его теплые, любящие карие глаза посмотрели вперед так слабо и грустно. Хаус заключил его в объятия, прижимал к себе, но взгляд остановился на сумке на полу.       Сумка из аптеки. Оксикодон*.       Пустой.       Ты можешь вернуть его.       — Нет, — всхлипнул Хаус, прижимаясь лбом к Уилсону, проверяя его пульс дрожащими пальцами. Ему было холодно, слишком холодно, пульс был медленным и слабым… Он дышал неглубоко и медленно…       Хаус обнял его крепче, боль разрывала изнутри, когда он, рыдая, поглаживал мокрые волосы у лба Уилсона, нежно проводя по затылку. Тот мягко, с любовью посмотрел на диагноста, взгляд плавно фокусировался. Он слегка зашевелил губами, словно хотел что-то сказать.       Хаус мягко покачал головой, прижимая ближе к себе, и потянулся, чтобы взять его за руку. Не пытайся говорить.       — Пожалуйста, не умирай, — безуспешно умолял он, но голос прерывался, и он зажмурился и прижался к щеке Уилсона. — Я люблю тебя, Джеймс… Я… — он едва мог видеть сквозь пелену слез, и когда открыл глаза, почти крича от боли, рыдания разрывали грудь. — Я должен был сказать тебе раньше, я должен был… — док прижал мужчину к груди невероятно близко, глядя ему в глаза.       Это моя вина.       — Пожалуйста, не оставляй меня, — всхлипнул он, сердце билось на части все быстрее, когда взгляд Уилсона все не фокусировался, а лицо исказилось от умиротворения, охватившего тело.       Моя вина.       Хаус наклонился, чтобы поцеловать Джимми, слезы залили лица, и он сжал чужую руку.       Все угасало.       — Я так сильно тебя люблю, — хныкнул он, соленые реки текли по щекам, и он снова и снова прижимал их лбы друг к другу, продолжая гладить Уилсона по волосам. — И мне так жаль, что я… Я не смог…       Уилсон издал слабый всхлип, его дыхание до сих пор замедлялось, и Хаус заставил остановиться собственное.       — Я люблю тебя, — отрывисто прошептал он, глядя в глаза лучшему другу. Любви всей жизни. Уилсон слабо хныкнул в ответ, и Хаус разразился рыданием, снова сжал его руку и начал выцеловывать все лицо. — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…       Каждый раз, когда он говорил это, свет — любовь — в глазах Уилсона слегка угасал, и Хаусу показалось, что он почувствовал малейшее давление на свою руку, когда эти прекрасные любящие глаза начали закрываться.       Док обнял Джеймса крепче, трясясь и плача, обхватив голову рукой, прижимая лицом к себе. Он подавил мучительный крик, когда почувствовал, как рука Уилсона обмякла в его собственной, не желая нарушать тишину.       Ему не пришлось снова проверять пульс, чтобы понять, что сердцебиения нет.       Хаус закричал, выскочив обратно в темную пустую комнату, отчаянно хватая ртом воздух сквозь слезы, пока разум пытался догнать реальность.       Он умер.       Уилсон умер у меня на руках.       Он не мог дышать.       Его сердце остановилось.       Я смотрел, как жизнь утекает из его глаз.       Он заставил себя принять вертикальное положение, пытаясь свернуться калачиком, на расстоянии отмечая тошноту и тревожное головокружение.       Я видел, как Уилсон умирает.       Он провел пальцами по волосам, хватая их и сильно потянув.       И не смог его спасти.       Хаус зажмурился от внезапной ярости, решив перестать плакать. Это глупо, это не поможет. В любом случае ничто не имело никакого значения. Он не мог спасти Уилсона, развалившегося на части изнутри.       Он все еще чувствовал, как тот расслабился и замерз в чужих руках.       Хаус подавил рыдание, грубо потер лицо рукой и вонзив гвоздь в лоб.       Так чувствовал себя Уилсон, когда нашел его в канун Рождества? Прежде чем понял, что Хаус в сознании, чувствовал ли он, что тоже умирает? Блядь. Умирать должен был не Уилсон. Предполагалось, что он будет в безопасности… Счастлив жизнью. Хаус болезненно стиснул зубы. Это он должен был оказаться в опасности, принять дозировку и умереть в одиночестве. И внезапно гневная, горькая мысль промелькнула в его голове.       Если бы я умер той ночью, с ним было бы все в порядке.       Но как бы далеко он ни зашел, он знал, что это неправда. Уилсон не в порядке, и, вероятно, никогда больше не был бы. Он потерял бы лучшего друга и винил себя. Уилсон глубоко любил его, старался показывать это с того момента, когда Хаус просыпается и видит его сонную улыбку, до того, когда они засыпают в объятиях друг друга, наконец, в спокойствии. Наконец-то все позади.       Но если это значило, что он будет в безопасности, ему будет лучше без меня.       И давайте посмотрим правде в глаза, все равно будет.       Он резко ахнул от жгучей боли в груди и ноге. Впервые за много лет у него был кто-то, кто утешал, когда он просыпался от боли или даже в агонии, и это помогало справляться намного легче. Уилсон давал ему все, что нужно, игнорируя настойчивые крики Хауса о том, что не нужно ничего, и, несомненно, читая его вину за то, что он разбудил Джеймса и был обузой. Он просто смотрел Хаусу в глаза, насколько мог в темноте, нежным взглядом, ясно говорившим, — Не будь идиотом. — Хаус всегда смирялся, видя тепло и любовь в этих глубоких карих глазах, и перестал бороться после первых нескольких раз. Он отдавался нежной заботе Уилсона, и боль всегда утихала к тому времени, как Уилсон нежно обнимал его и вновь уговаривал уснуть.       Теперь он один. Снова.       Он инстинктивно потянулся вниз, чтобы сжать бедро в тисках, рука дрожала.       Он больше не мог этого выносить.       Он схватил наушник, изо всех сил стараясь удержать руку достаточно, чтобы вставить его, и просто надеялся, что Морс не спит. В чем уж очень сомневался. Если крик не разбудит его, то психопатический радар наверняка.       — Плохой сон? — весело спросил Морс.       Все нахлынуло вновь — пустой мешок, стеклянная в глазах Уилсона, его слабые попытки поговорить в последний раз, а потом сердце замедлилось, остановилось, дыхание стихло и рука обмякла. Наблюдая за тем, как жизнь, тепло, любовь покидают его глаза… Человек, которого он любил больше всего на свете, становится пустой оболочкой…       Легкие Хауса сжались.       — Вместо этого возьми меня, —прохрипел он. Грег был пуст и онемел. — Он не тот, кто подвел тебя. Не он никчемный. — он сделал паузу, тяжело сглотнув. — Он не тот, кто этого заслуживает.       Он услышал на заднем плане рыдания, и сердце сжалось.       Если кого и разбудил его крик, так это того, кто любил его больше всего.       Он снова причинил ему боль, возможно, даже большую, чем когда-либо.       Морс засмеялся, но Хаус этого почти не слышал. В конце концов, он не заслужил Уилсона, если сможет отдать всю любовь, которую ему дали, обратно. Заставить его думать, что он был таким же несчастным и ненавидящим себя, как и до того дня, когда они воспользовались этим шансом и поцеловались в первый раз.       Лучший день в его жизни. Не считая дня знакомства.       — Нет, это было бы слишком просто, — самодовольно сказал Морс. Эта знакомая нотка вновь проскользнула в его голосе. — И ты это знаешь, — продолжал он спокойным тоном. — Дело в том, что ты и страдаешь за содеянное.       Слова медленно прокладывались в голове, а затем вонзились в череп.       Холод.       Слишком холодно.       Cловно онемение.       …Дело в том, что, чтобы ты страдал, понял…       …Каково это потерять человека, которого ты любишь больше всего на свете.       Это не подумал. Это не могло помочь. Он не мог этого допустить.       Морс никогда не собирался возвращать Уилсона.       Он знал, что есть только один способ по-настоящему отомстить.       Он знал, что Хаус скорее умрет, чем потеряет его.       Мучал его, чтобы в конце концов убить.       Хаус не дышал, сам бы остановил это, если бы пришлось.       — Думаю, ты разбил ему сердце, — усмехнулся Морс. — И я уверен, что не в первый раз.       Он собирался убить его.       Разум Хауса разбился вдребезги.

***

      Хаус хромал по обыденно шумному вестибюлю. Все вокруг было приглушенным и далеким, отстраненным. Сквозь расплывчатые лица, плававшие перед его взором, он увидел знакомую смесь усталости, беспокойства и печали, но для него это ничего не значило. Уже нет. Он понял, что перестал двигаться, и уперся ногой и тростью в пол, чтобы присесть.       Чьи-то руки нежно схватили его за плечи, и он моргнул.       — Хаус, — в ужасе громко сказала она. — Хаус, ты в порядке? Посмотри на меня.       Он заставил глаза сфокусироваться. Все так далеко.       — Привет, — тихо сказала она, тревога все еще виднелась на ее лице, в ее голосе, и воздух вокруг тоже изменился, нервируемая тишина и столько взглядов.       Очень далеко.       — Пойдем со мной, — встревоженно пробормотала она, и одна из рук осторожно потянула его, сдвигая с места. Он едва дернулся назад в шоке, покачиваясь, чуть не потерял контроль над ситуацией, но она поймала и крепко удерживала, пока они не прошли через знакомые двери.       Она мягко подтолкнула его сесть на диван, и Хаус обмяк. Она села на стул рядом, медленно, будто не хотела напугать и смотрела со страхом в глазах.       Он тупо отвернулся.       — Поговори со мной, — прошептала она, осторожно дотронувшись до его колена. Он почти не почувствовал. — Ты хорошо себя чувствуешь? Что… что-то случилось?       Он не подал виду, услышав дрожащий вздох, когда она успокаивающе сжала его колено.       — Хаус, — произнесла она более твердо, хоть голос и был слегка надрывистым. — Мне отвести тебя в скорую помощь?       Слова застряли в горле, но он посмотрел вниз и покачал головой.       — Хорошо, — печально произнесла она, больше про себя, чем для кого-либо еще.       Он уставился на руку на своем колене. Знал, что это должно было быть утешением, но не мог позволить себе утешиться. В любом случае, он онемел.       — Хаус, — нерешительно начала она, замолкая и откашлявшись. — Я… Я знаю, через что ты прошел на этой неделе, но… Ты не можешь сдаться. — она неуверенно выдохнула. — Надежда еще есть, и мы сделаем все, что в наших силах… — голос слегка сорвался, но он был далеко. Пусто. Хорошо.       Ее рука прижалась к его щеке, нежно приподняла его голову, хоть Хаус и хотел выскользнуть. Прикосновение только держало его за мир, из которого он пытался раствориться.       Она посмотрела на него со слезами на глазах и нежно потерла колено. Чтобы достучаться до него.       Он посмотрел мимо, заставляя свой разум быть пустым.       — Знаешь, сколько время? — мягко спросила она.       Время? Разум ухватился за слово, и он медленно покачал головой.       — Уже почти полдень, — прошептала она. — Я уже какое-то время ждала в вестибюле, ждала, когда ты войдешь… Я звонила раньше, но… Ты не взял трубку.       Он вспомнил, как звонил телефон, разум, реальность ускользают…       …Он вырвался, хоть и не был уверен, действительно ли вздрогнул, пока ее рука слегка не сжалась на его колене от беспокойства.       — Я… Собиралась пойти проверить тебя, если ты не появишься в ближайшее время, — продолжила она напряженным голосом, и он снова посмотрел вперед. Часть его хотела извиниться, почувствовать укол вины, почувствовать что-то, но он не мог.       Вместо этого он моргнул, и беспокойство в ее глазах усилилось, а рука оторвалась от его щеки.       — Все будет в порядке? — грустно спросила она. — Тебе нужно домой?       Домой.       Он…       Голова закружилась, и он почти вздрогнул, слабо покачивая головой. Ее лицо стало еще более тревожным, и он снова отвернулся.       — Хорошо, — наконец сказала она тихо. — Но предложение остается в силе, если потребуется.       После минуты молчания он обернулся, чтобы посмотреть на нее, совершенно потерянный.

***

      Он безвольно сидел в кресле, глядя в пустой конференц-зал. Он позволил ей помочь добраться до своего офиса, и она почувствовала облегчение, мягко усадив его в кресло. В противном случае его нога бы не выдержала. Боль была пустяком, он почти не замечал ее, но даже встать с кушетки без помощи он не мог.       Но он ничего не чувствовал и цеплялся хоть за что-то.       Он смотрел, медленно моргая, не зная, сколько времени прошло, прежде чем он потерял сознание. Когда он открыл глаза, команда сидела за столом, их взгляды иногда проводились по нему: разочарованные, отвращенные и сердитые. Он снова запрокинул голову, глядя в потолок, но не заснул.       Пусто.       Стук в дверь его не беспокоил.       — Хаус?       Он закрыл глаза.       — Хаус?       — Вы под кайфом?       — Рад видеть вас таким расслабленный. Не дай бог, чтобы что-нибудь нарушило ваш сон.       — Хаус, что, черт возьми, с вами не так? Хаус?       — Это… Это ужасно! Мы говорим о твоем лучшем друге, и…       Его грудь немного сжалась, но это не имело значения.       — Знаете, я всегда думал, что, несмотря ни на что, вы по крайней мере человек. Я действительно думал, что вы заботитесь о нем, но сейчас думаю, вы снова были правы — все лгут. — рявкнул он.       — О, конечно, мне все равно! — взревел он, мозг отключился от тела. Команда испуганно попятилась, и он смутно понял, что стоит прямо перед ними. — Какого хуя я? Типо, на меня это нисколько не повлияло, правда? — кричал он, отдаленно осознавая, что потерял контроль. — Мне плевать на всех, у меня нет сердца, я ничего не чувствую! — Горло саднило, а грудь болела от напряжения, он отчаянно сосредоточился на ощущениях — на чем-нибудь, что поможет.       Форман первым вышел из шока. — Если он вам и небезразличен, у вас наверняка есть забавный способ это показать, — прорычал он, не отступая.       Он тупо уставился вперед, изо всех сил стараясь не думать, прежде чем…       — Хаус, он может быть ранен! — Кэмерон сердито заплакала, ее обычная сдержанность и забота исчезли в потоке эмоций. — Боже, он может быть мертв!       Нет…       Гнев команды улетучился, их лица исказились от шока и страха, и он почувствовал, будто разваливается на куски.       Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…       Кто-то — скорее всего, Кэмерон — тревожно потянулся к нему, что-то сказал, но он дернулся, натыкаясь на дверной косяк, и, спотыкаясь, вышел в коридор. Все кричало, словно под водой, он не выдержит, не сможет. Он не знал, почему это вообще имело значение, он был тут, знакомая дверь, но все намного хуже. Зачем он там был? Боже, почему? Почему?..       Он умрет.       Уилсон умрет.       Он упал на… его диван. Сердце заболело и сжалось.       В одиночестве. Боли.       Сокрушение.       Больше такое не сработает, ни сейчас, ни когда-либо еще, последний здравый смысл рушатся, он действительно хочет умереть. Это было слишком, просто слишком, слишком…       Дверь распахнулась.       — Хаус?       Его лучший друг, его любовь.       — О Боже…       Его Уилсон.       — Хаус, дыши, давай…       Джеймс…       Он не мог видеть, но понял, что рыдает. Должно быть, поэтому все стало резким, он едва мог дышать…       — Вот, ложись, это поможет. Ты можешь лечь?       Нет.       Нежные руки привели его в позу эмбриона, его запах все еще ощущался на подушках, он не мог этого вынести, ненавидел это, это слишком больно…       — Мне очень жаль, Хаус. — это Кэмерон, но ее голос прерывался. — Мне никогда не следовало этого говорить, я просто… — Она плакала, Форман и Чейз грустно смотрели на него.       — Мы ошибались, — тихо сказал Форман. — Если бы мы знали… — Он покачал головой, умолкая. — С ним все будет в порядке.       Разве они не знали, что он уже все понял?       Я больше никогда его не увижу. Никогда больше не обниму, не смотрю на его улыбку, не услышу его смех…       Они все еще напуганы. Он зажмурился, руки дрожали, горе терзало изнутри.       Уилсон умрет.       Он не знал, как долго они пробыли с ним, но иногда чувствовал, что кто-то проверяет пульс. Форман. Кэмерон нежно поглаживала его спину, и ему показалось, что он слышал, как Чейз подошел к… Столу Уилсона… И позвонил, но слов он не услышал.       Дверь снова открылась, и последовал резкий, прерывистый вдох.       — Боже, — прошептала Кадди.       Его больше ничто не удерживало, последняя нить его рассудка разорвалась, но это не пугало.       — Я должна была предупредить вас, что он… Даже не подумала, ты так волновался…       Он был измучен и опустошен, грудь слишком сильно болела, чтобы больше плакать. Ему было все равно, что увидит команда. Это не важно, и никогда не было. Больше ничего не имеет значения.       «‎…Должна была сказать вам с самого начала… Не хотела предавать его доверие…»       Все болело, и ему казалось, что он умирает. На это он надеялся.       «‎…Его лицо, когда он вошел, будто он даже не здесь…»       Он не может жить без Уилсона.       «‎…Можете идти, я останусь с ним ненадолго»       Форман сжал его плечо, рука Кэмерон неохотно оторвалась от его спины, прежде чем обвиться вокруг него в осторожном, но крепком объятии. Он ничего не чувствовал, но прикосновение было почти болезненным.       — Все будет хорошо, Хаус, — мягко сказал Чейз, уходя, кладя руку ему на плечо.       Он хотел умереть, и это пугало, потому что означало, что Уилсона больше не будет рядом.       И, боже, он не мог вообразить… Он не мог этого вынести, даже на гребаную секунду.       Уилсон… был бы огорчен, если бы он знал, о чем думает, он знал, но… Просто не мог. Даже ради него.       — Хаус?       Он крепче зажмурился.       — Хаус, — печально прошептала она, касаясь чужого плеча, но быстро отдернула руку, когда он вздрогнул.       Некоторое время в комнате царила тишина — в некотором роде облегчение, но в то же время все это удушало сильнее. Он полагал, что она была в растерянности, и на то были веские причины. Все, что она могла бы сказать, не имело бы никакого значения. Извинения, ложные надежды, пустые банальности… От этого ему захотелось бы закричать, если бы он не был так сломлен.       — Я не могу представить, что ты чувствуешь, — наконец сказала она неуверенно, сердце заболело. — Мы… Мы все любим его, но… — она вздохнула, прерывисто дыша и всхлипывая.       Но не так, как я люблю его… но ты даже не представляешь, насколько…       Он умрёт. Холодно, пусто. Его нет.       Нет, нет, блять… Боже, нет… нет, пожалуйста, только не он…       — Мне очень жаль, — всхлипнула она, осторожно, нежно положив руку ему на спину, и когда у него не хватило духу среагировать, она наклонилась и медленно заключила его в объятия. Подсознательно он понял, что тоже всхлипывает, сильно трясется, и она прижала его крепче, как будто пытаясь удержать.       — Но еще есть надежда, — прошептала она минуту спустя сдавленным голосом и отстранилась, оставив одну руку на его. — Ты должен верить в это. Мы все делаем.       Если он откроет глаза, ему придется не только смотреть в ее глаза, но и увидеть все вещи Уилсона, его тщательно обставленный стол, миллион маленьких напоминаний о нем. Любовные воспоминания.       Она молчала, должно быть, несколько минут, время от времени гладя его по руке.       — Мне действительно не хочется оставлять тебя одного сейчас, — наконец сказала она тихо, голосом теперь напряженным и испуганным.       Ему тоже.

***

      В конце концов, она оставила его на кушетке, присоединившись к команде, сидевшей в конференц-зале после обыска в офисе на предмет чего-либо опасного, и убедив его отказаться от своего Викодина, взяв тот вместе с новым бутыльком со стола, чтобы по мере необходимости давать его самой. Он не мог ее винить.       Перед тем как уйти, она накинула на него знакомое одеяло и выключила свет в тщетной надежде, что он сможет хоть немного поспать. Он не мог представить себе сон когда-либо снова, не без…       Боже…       Боль снова пронзила его, но он был слишком слаб, чтобы даже вздрогнуть при мысли о том, что лежал в холодной — навсегда — пустой постели.       Динамик прошипел.       Сердце бешено колотилось, тошнота усиливалась, и он болезненно зажмурил глаза, готовясь к любой пытке, которая наверняка последует за этим.       Тишина.       — Привет? — тихо и обеспокоенно прохрипел он, не желая, чтобы голос донесся до конференц-зала.       Ответа не последовало.       В груди все сдавило. Какого черта?..       — Ответь мне, — попросил он немного громче, неуверенно садясь. — Пожалуйста, просто… — Его горло сжалось от ужаса, голова закружилась. — Уилсон? — выдохнул он, внезапно более чем отчаянно желая услышать свой голос.       Злорадный смешок.       БАМ.       — НЕТ! — он кричал, сердце кольнуло, боль и онемение взорвались в пустой груди, он кричал, кричал, горло саднило. Сгибаясь пополам и крепко сжимая голову, он не мог дышать, все вокруг потемнело…       Он мертв, он мертв, Уилсона больше нет, нет, о боже…       — Хаус!       Крик — чистый, безболезненный, взволнованный, больной — мгновенно прорезал тишину, и на кратчайшие мгновения все стало спокойным, он был жив. Он был в порядке.       — Я в порядке, я здесь, все в порядке, — крикнул ему Уилсон, его голос становился все более напряженным и испуганным, и сердце Хауса резко сжалось, когда он понял, на какой риск пошел Уилсон, чтобы успокоить его.       Дверь распахнулась, в ухо ударил резкий «крэк», крик Уилсона отдавался в груди, когда Кадди и команда включили свет и поспешили проверить его.       — Что случилось? — в отчаянии спросила Кадди, становясь на колени рядом с диваном, Кэмерон взяла его за запястье, чтобы проверить пульс, а Форман вытащил фонарик, чтобы просветить глаза. Он знал, что у него гипервентиляция, сердце все еще болезненно билось о ребра слишком быстро, слишком быстро.       Уилсон… Джеймс… пожалуйста, будь в порядке… Тебе нужно быть в порядке, я не могу…       Не могу проиграть…       — Хаус?       Рука Кадди схватила его за колено, умоляя ответить.       — Какая жалость, — холодно сказал Морс. Он все еще мог слышать, как Уилсон подавляет болезненные крики на заднем плане, сердце сжалось от ужаса и отчаяния. — Если бы он просто подыграл, его нос не был бы сломан.       Динамик отключился.       «‎…Боже, его сердце все еще сильно колотится…»       Он не мог говорить, даже если бы захотел.       Они снова переместили его обратно в позу младенца.       Нос сломан.       Уилсон испытывал ужасную боль. Снова. Боже, он этого не заслужил, не заслужил ни его, ни его любви, если все, что он мог сделать взамен, это заставить навредить себе.       Я это сделал, чтобы тебе не пришлось думать, что я мертв, идиот, слышал он бормотание Уилсона, держащего его за руку, и снова зажмурился, сердце кольнуло, гадая, полностью ли он потерял это.       — Хаус? — снова прошептала Кадди, когда ему стало немного легче дышать. Он не мертв. Он не в порядке, но он все еще… жив.       Но он все еще мог видеть, как тело Уилсона истекает кровью, чувствовать, как тот слабеет в его руках… чувствовать зазубренную дыру на месте его сердца.       — Кошмар, — тихо прошептал он сквозь прерывистые рыдания, выстрелы эхом отозвались в его разбитой голове, образы…       …Кровь, столько крови, его… его голова, это…       Он выдохнул, обхватил голову руками и сжался сильнее, слезы текли быстрее с каждой невыносимой мыслью.       На этот раз они оставались с ним подольше, Кадди, а иногда и Кэмерон, успокаивающе бормотали в тщетной попытке успокоить; он втайне ценил это, так же как начинал терпеть легкие, нежные прикосновения к его рукам и долгие прикосновения к спине.       Они хотели, чтобы он знал, что все будет хорошо, что он не один.       Но этого не произошло, и… он был.

***

      Он сидел, сгорбившись, на краю кровати, в темноте, глядя на свои дрожащие руки.       Кадди почти не позволила ему уйти, опасаясь того, что может случиться. Она настояла на том, чтобы кто-нибудь остался с ним хотя бы на ночь, но, в конце концов, уступила его обещанию не делает ничего с Уилсоном — пока он еще здесь — и звонить и проверять его каждые несколько часов.       В квартире было темно. Так пусто. Уже безжизненный.       — Хаус.       Его сердце дрогнуло от знакомого нежного шепота, но он не смог ответить.       — Хаус.       Больно слышать этот голос.       — Хаус, пожалуйста… — голос слегка сорвался, пронзил чужое сердце. — Ты… Ты меня пугаешь, я… — он подавил всхлипывания. — Ты не бесполезный, ты…       Хаус почти забыл это чувство вины, но оно вновь скрутилось в его животе при воспоминании.       — Мне очень жаль, — выдавил он, вздохнув и закрыв голову руками.       — Грег… — в его голосе прозвучала боль. Много боли. И, Боже, все было запутано, из-за… Носа… — Просто… Поговори со мной, пожалуйста?       Хаус сделал несколько прерывистых вдохов, зажмурился и отчаянно пытался задержать дыхание.       Дыши, дыши… Не могу…       — Я люблю тебя, — прошептал он.       Уилсон тяжело вздохнул и с трудом всхлипнул.       — Все будет хорошо, — выдохнул Хаус. Все лгут.       У него не хватило духу сказать ему, что он был идиотом из-за того, что снова подверг себя опасности. Уилсон уже знал, и ему было все равно, поскольку это означало защищать Хауса.       Хауса стало плохо, и, несмотря на все его усилия, по его щеке скатилась обжигающая слеза.       — Ага, — пробормотал Уилсон, и Хаус увидел его взволнованную улыбку, словно он стоял прямо перед ним, осторожно убирая руки с лица и прижимая их к себе.       Каждая минута тишины заставляла Хауса болезненно сжиматься в груди, зная, что у него не хватает времени по многим причинам.       — Я должен идти, — прошептал Уилсон, слишком рано, слишком рано…       — Хорошо, — слабо прохрипел Хаус, сильнее прижимая руки к вискам.       — Не делай глупостей, — мягко и умоляюще сказал Уилсон. — Я тебя люблю.       Хаус с трудом сглотнул комок в горле. — Я… — он почти потерял сознание, и голос сильно дрогнул. — … Я тебя люблю.       Он позволил своим трясущимся рукам упасть между колен и наклонил голову, когда новая волна боли и тошноты прошла сквозь тело.       — Если вам интересно, крови было много, — мягко сказал Морс. — И боль от этого звука.       Динамик отключен.       В ушах Хауса звенело, у него кружилась голова.       Когда он снова смог двигаться, он заставил себя встать, сняв джинсы и рубашку на пуговицах, прежде чем рухнуть обратно на кровать, с большим трудом вынув наушник. Он медленно залез под одеяло, прижимая толстовку Уилсона к своей пустой груди, прижимая к себе холодную подушку.       Он никогда не чувствовал себя таким тяжелым.       — Спокойной ночи, Хаус, — пробормотал Уилсон, улыбаясь, когда он наклонился, чтобы поцеловать его, его глаза горели той же нежностью, которая была в его взгляде с того дня, когда они встретились, и такой большой любовью.       Неужели он видел его в последний раз?       Когда Хаус потерял сознание, отчаянная решимость захлестнула его грудь, душив.       Не может быть.