Око за Око

      Он уставился в темный потолок, откинув голову на спинку дивана.       Почувствовал ласковые, как бы он ни сопротивлялся, руки Уилсона на своих, его улыбку на собственной шее, услышал его теплый, веселый, порой недоверчивый голос. Говорящий ему разными способами — каждым произнесенным словом — как сильно он его любит.       Хаус знал, что он чувствует. С трудом поверил, что Уилсон наконец-то его, не говоря уже о том, что его лучший друг может быть так счастлив с ним. В течение первых нескольких дней он действительно на подкорках сознания ожидал, что все это просто слишком реалистичный сон, но когда он просыпался и чувствовал чужую сильную руку на своей груди, руку, нежно лежащую на боку, чьи пальцы нежно переплелись с его, а сам Уилсон прижимался ближе, не оставалось никаких сомнений.       Неверие было старым другом. Отрицание тоже.       Но сейчас они не могли помочь.       Он проигнорировал болезненный ком в горле, медленно моргая в темноте.       Как далеко он зайдет, если поговорит с Уилсоном, которого словно чувствовал на диване рядом с собой?       Нет, он не мог расстраивать настоящего Уилсона еще больше, чем уже успел. У Хауса было чувство, что, увидев, как он разговаривает с воздухом, тот просто сломается. Но он не мог… Не мог начать думать о том, чтобы представлять вместо этого его образ.       Сердце в груди уже умерло. Он не чувствовал биения, ему было все равно. И если он был честен с самим собой, оно умерло в тот момент, когда Грег нашел записку в их постели, на месте, принадлежащем Уилсону. Безопасно, тепло, комфортно, счастливо. И вместе.       Он почти не спал — казалось, не дольше пары минут.       Каждый раз, закрывая глаза, видел его тело.       Каждый раз, когда открывал их, не мог избавиться от ощущения, что его рука обмякает и холодеет. Кровь, растекшаяся по полу. Его голова…       Блять, блять, блять, — он ударил кулаком по здоровому бедру, резко задыхаясь, стиснув зубы и зажмурив глаза.       Каждый блядский раз, эта мысль вонзалась в душу… Кровь, его лицо, до неузнаваемости изувеченное, вмиг пронзало душу, он болезненно умирал, не осталось времени даже попрощаться, даже закричать… Лучше бы вместо этого в его мозг прилетела пуля.       Сумасшедшие, бессвязные мысли, пронесшиеся в его голове за те несколько секунд, пока он думал, что Уилсона больше нет, все еще пугали.       Он умрет.       Нет, должен быть способ, всегда должен быть способ, должно быть… Хоть что-то, что угодно.       Ничего не было.       Он не мог ни шагу из квартиры сделать, ни слова произнести, без Морса, жавшего на курок.       Он быстро заморгал, тяжело сглотнув, когда его захлестнула новая волна паники, эхо выстрела. Горло все еще болело от бесполезных криков. Знающих, что он подвел его.       Знающих, что Уилсон погиб из-за него.       Он чуть задохнулся, прерывисто дыша, решив больше не срываться. Да, больно, да, это разрывало его изнутри, причиняло боль Уилсону. Сделало его больным от беспокойства. Он уже сделал более чем достаточно за эти годы.       Ничего, ничего, ничего…       На каком-то далеком, темном, жалком уровне…       Боже… Уилсон…       Он уже потерял надежду, как только ответил на звонок той ночью.

***

      Извивающийся...       — Уилсон…       ...из-за удара ножом...       — Уилсон?       ...не мог ни дотянуться, ни пошевелиться…       — Не отпускай, не… Ты… С тобой все будет хорошо, все будет… Боже, пожалуйста… Не оставляй меня…       ...Потерянный...       — Джеймс?       ...Дрейфующий…       Его там нет. Его никогда не будет там.       Не мог оторвать глаз от пустого стула, стола и заставленных книжных полок. Заставленных с любовью.       Его больше нет.       Дыхание слегка сбилось, и он откинулся назад. Сердце неприятно громко колотилось. Он наполовину свернулся калачиком на диване, холодный и дезориентированный, на щеках до сих пор текли слезы, глаза опухли, дыхание стало резким и прерывистым.       Ему нужно было поговорить с ним, нужно было. Он должен был знать, что тот в порядке, живой, теплый и дышащий, но он не мог избавиться от образа Морса, смеющегося в ответ. Доказывающего, что Грег неправ.       Он держался за голову трясущихся руках, слегка покачиваясь взад-вперед на месте. Он не знал, сколько просидел так, счет времени представления напрочь ушли. Это все равно уже не важно. Он не ел, даже не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Не думал, что прошло много времени. Он не был голоден, но это ни о чем не говорило.       Он чувствовал себя слабым. Больным. Пустым. Если бы Уилсон был здесь, он убил бы… Он… Отчитал бы его за то, какой он глупый — не сердито, даже не громко, лишь ужасно обеспокоенно — прежде чем заставить его есть, принять горячую ванну и заботиться о себе. Уложил бы его в постель и прижал к себе, пока тот не уснет — в безопасности, удобстве, расслаблении… Счастливее, чем когда-либо.

***

      — Посмотрим…       Хаус инстинктивно сжался и поджал колени, зажмурив глаза.       — Я могу и руку ему сломать. — он мог слышать самодовольный ухмыл. — Раздавить каждый из его пальцев по отдельности. — Хаус невольно задохнулся от этого образа, желчь подступила к горлу. — Я знаю, ты бы этого не хотел. В конце концов, тебе нужны его руки.       Снова тишина. Хаус уже давно потерял счет, сколько раз это было; счет безумным размышлениям, разрывающим на части изнутри. Картинки избитого и искалеченного тела Уилсона, его лучшего друга, в агонии, и оглушающей тишины. Каждый раз.       Он не мог трезво мыслить.       Он хотел сбежать.       — Я мог бы ударить его по голове, — усмехнулся Морс спустя, должно быть, несколько минут. — Чтобы у него было сильное сотрясение, может, даже раскрошить череп.       Руки сильно дрожали, и к нему медленно пришло осознание, что и все остальное тоже.       Он хотел умереть.       На этот раз прошло почти полчаса, прежде чем этот ужасный голос снова пронзил тишину.       — Я мог бы застрелить его, знаешь ли. — сердце Хауса замерло. — Прямо между глаз. — голос был грознее. Безумнее. Хаус чувствовал, будто ему самому разрезали грудь, и теперь он не может сообразить… Осознать реальность того, что он мог это сделать. Прямо здесь и сейчас.       И Уилсона не станет.       — Или, может… — он подавил болезненный позыв тошноты, слезы обжигали глаза. — Может, лучше было бы сначала его покалечить. Разок в ногу, потом в живот, один в шею, и просто… подождать, пока его накроет.       Он чуть не закричал.       — А ты как думаешь, Хаус? — самодовольная, небрежно брошенная фраза дернула последнюю хрупкую нить его здравомыслия. Он больше не был так уверен, что Морс не зайдет так далеко, чтобы выполнить свои угрозы в любой момент. Что каждая секунда может стать последней в жизни Уилсона. И он не сможет попрощаться. — Так, чтобы ты смог слушать. Будто ты здесь, с ним. Услышать, как жизнь медленно покидает его тело.       Он хотел умереть. Кровь — кровь Уилсона — проливалась на холодный пол, пока он, обезумев, сорвался на крик, чтобы хотя бы сказать ему, что любит его, в последний раз, теряя связь с реальностью, когда слушал, как Уилсон отчаянно задыхался, хныкал и слабо вскрикивал.       Он хотел умереть.       — А потом, хм… Я бы избавил его от страданий. — он едва слышал это сквозь агонию своего больного разума, но и того было достаточно, чтобы проткнуть его легкие, пронзить в сердце. — Страданий, что он испытал с тех пор, когда ты привязался к нему, словно паразит.       Хаус чувствовал, что ломается глубоко внутри. Жалкий.       Он был прав.       Уилсону было бы лучше, если бы я никогда не втягивал его в эту неразбериху.       — Есть какая-то причина, по которой я не должен этого делать, Хаус? — продолжал Морс почти безмятежно.       — Ты будешь сидеть в тюрьме до самой смерти, — выдавил Хаус, тяжело дыша.       Морс глухо фыркнул. — Вряд ли. — Его голос стал грубее, мрачнее, и Хаус задумался, протянет ли его сердце до момента… Когда его мир рухнет. Эгоистично, он хотел этого. — У меня нет причин быть здесь без нее. — в голосе звучали горькая скорбь и гнев. Хаус ненавидел себя за чувство вины, отдававшееся глубоко в груди.       Если бы я смог спасти ее…       — Ты забрал единственное, что у меня было в этом мире, — прорычал Морс. — Единственного человека, которого я любил после того, как эта сука бросила нас.       На Хауса накатила новая волна тошноты, когда он осознал.       Какая-то часть его сетовала на эту маленькую девчушку.       — Все говорили мне, что ты лучший, — прорычал Морс. — Что ты можешь «творить чудеса». Но ты, с этой блядской гнусной больницей, ты подвел меня. — глухой удар кулаком по поверхности заставил Хауса резко вздрогнуть, а сердце колотиться быстрее. — Подвел ее! — взревел Морс.       Господь, это не вина Фейт. Никто не виноват. Она была лишь невинным ребенком, потерявшим шанс на жизнь, и все же…       Где-то в глубине души он знал, что это и не его вина. Никто этого не предвидел, не было возможности предсказать образование тромба, пока не стало слишком поздно.       И все же…       — Мне жаль, — прохрипел Хаус, и так это было правдой. Не для Морса, а для шестилетней девочки, чья смерть не была для ее сумасшедшего отца ничем, кроме боли и желания отомстить; которая не заслуживала быть… Застигнутой в…       О, Боже, Джеймс…       — Уилсон этого не заслуживает, — прерывисто прошептал он. — Он… Он хороший человек… — он тяжело сглотнул болезненный ком в горле. — Он не имеет к этому никакого отношения, он… Невиновен, ты же знаешь…       Его мертвое тело, холодное и изувеченное, пропитанное кровью.       — Пожалуйста, — умолял он, подавляя рыдания, разрывающие легкие. Слезы текли по его щекам. Это конец. — Пожалуйста, не… Не наказывай его потому, что ему не повезло встретить меня… — больно говорить это, ведь он знал, как сильно это ранит Уилсона. Но это правда, и он это знал. Он не заслужил Уилсона. — …Пожалуйста, я все сделаю…       Морс хмыкнул.       Боль пронзила грудь Хауса.       Он подвел Уилсона в последний раз.       — Я знаю, что всё, — мягко сказал Морс, потаенная ярость теперь прямо у поверхности.       Он отчаянно задыхался, его дыхание было неглубоким, сердце бешено колотилось. Его тошнило, горячие слезы лились по щекам, когда каждый дюйм его тела сотрясался. Он собирался вырубиться. Хотел вырубиться.       И больше никогда не просыпаться. Не без Уилсона.       — Он снова открыл рот, следующим будет ребро, — спокойно сказал Морс, как раз перед тем, как в наушнике снова повисла гробовая тишина.       Он свернулся настолько сильно, насколько только мог, игнорируя адскую боль в ноге, и сжал голову руками. Даже не пытаясь восстановить дыхание. Через несколько минут ему пришла в голову дикая, отчаянная мысль.       Если бы он был мертв, оставил бы Морс Уилсона в живых?

***

      Он вздрогнул, проснувшись воскресным утром — нет, понял он, взглянув на часы, по ходу уже полдень — от того, что кто-то стучал в дверь. Это была Кадди, обезумевшая, явно на грани слез, которая, по-видимому, несколько раз пыталась дозвониться в течение всего утра.       Он не уверен, был ли в слишком глубоком тревожном сне, чтобы услышать звонки, или у него просто не хватило духу ответить на них.       Присмотревшись к нему, Кадди явно встревожилась из-за его внешнего вида, но ему чудом удалось убедить ее не оставаться. Уходя, она все еще ужасно волновалась. Когда Грег, наконец, заставил себя выйти из ступора и закрыть дверь, до него дошло, что она, вероятно, думала, что он считал, что Уилсон… Уже мертв.       Она, наверное, тоже.       Он простоял, замерев, в прихожей, казалось, несколько минут, прежде чем нога начала угрожать подкоситься. Теперь он все же прогнулся и что-то съел, хотя бы потому, что почувствовал тошноту и головокружение. И потому, что не мог вынести мысли о том, что последние несколько дней Уилсон за него беспокоился.       Он едва ощутил это.       — Грег?       Ложка с грохотом ударилась о миску, а все его тело дернулось. Видимо, мозг был слишком медленным, чтобы вовремя обработать голос.       — Грег, все в порядке, — тихо произнес Уилсон все еще хриплым, болезненным голосом.       Словно убитый горем.       Хаус хотел что-то сказать, утешить, извиниться, но его жалкая попытка заговорить сквозь болезненный ком в горле была похожа на хныканье.       — Все в порядке, — грустно прошептал Уилсон.       Он не мог поговорить… он не мог поговорить с ним, он НЕ МОГ ПОГОВОРИТЬ…       — Рад, что ты все же ешь, — продолжал Уилсон дрожащим голосом, ясно понимая проблему Хауса по неразборчивым звукам, вырывающимся каждый раз, когда он пытался произнести хоть что-то. — Я… Боже, я ужасно волновался, но… — Хаус услышал тяжелое всхлипывание, оно что-то пронзило внутри. Он не ел с пятницы, отдаленно осознал он. С тех пор, как в последний раз разговаривал с ним. — Это… Это не твоя вина. — он чувствовал эту улыбку, слабую, но не менее любящую, чем когда-либо.       — Я ни разу не пожалел, что встретил тебя, Хаус, — сбивчиво сказал Уилсон, слегка задыхаясь в конце. — Никогда. — снова всхлипнул он. — Просто надеюсь, что ты это знаешь. Я не могу представить… — его голос сорвался, что побудило Хауса пробормотать:       — Джеймс, — прохрипел он, снова сдерживая собственные слезы. Коль он больше ничего не может сделать для него, то хотя бы… Держал бы себя в руках. Хотя бы слегка дольше. — Мне… Мне очень жаль. — он чуть не потерял сознание и с трудом сглотнул, чтобы не упасть. — Я знаю, ты не жалеешь. — внезапная боль в груди стала такой мучительной, что он едва чувствовал ногу, и если бы не знал точно, что это, тут же вызвал бы скорую. Если бы Уилсон был здесь, в целости и сохранности. Если бы у него была причина. — Я знаю, ты… Ни о чем не жалеешь, — прошептал он, слезы покатились по его щекам в забытую тарелку. — Я тоже.       — Хаус, — отчаянно заскулил Уилсон. — Я тебя люблю. Я люблю тебя. —он издал сдавленный всхлип. — Я просто… Мне нужно знать, что ты это знаешь, хорошо?       — Хорошо, — незамедлительно ответил Хаус. Он знал, конечно, знал. Знал, что Уилсон любит его (хотя бы в какой-то мере), сколько себя помнил — или, по крайней мере, так ему казалось, потому что… Потому что было трудно представить свою жизнь без Уилсона. — Я тоже тебя люблю, — выдавил он, горло снова сжалось.       — Все будет хорошо, Грег, — мягко сказал Уилсон, все еще прерывисто дыша. — Я люблю тебя, и я скоро с тобой поговорю.       Хаус почувствовал себя плохо. — Люблю тебя, — выдавил он, и сигнал словно по щелчку закончился.       Он уставился в недоеденную тарелку с холодной, сухой кашей, теперь промокшей от слез, и понял, что больше не сможет съесть ни ложки. Слегка шевеля губами, он оттолкнул ее дрожащей рукой.       Ничего.       Ничего.

***

      Он снова сел на свою сторону их пустой кровати, тяжело дыша, пытаясь собраться с силами, чтобы сказать, вероятно, худшую вещь, которую когда-либо говорил. То, что может разбить сердце его лучшего друга без возможности восстановления.       Если бы ему это удалось, Уилсон бы его возненавидел. Он даже не хотел представлять, что тот сделал бы, если бы Грег пошел на это, но все же не мог — не хотел — отказываться от любой возможности. Ему уже нечего терять.       Это был единственный оставшийся шанс. И когда эта мысль снизошла на него, он мог лишь представить, насколько разбитым будет Уилсон до конца своей жизни.       Конца его разбитой, несчастной, полной сожалений жизни. Его любовь испорчена темной, уродливой обидой.       Но если бы была хоть одна надежда…       — Морс, — сказал он бесстрастно, достаточно громко, чтобы его было отчетливо слышно по другую сторону провода.       — Да? — самодовольно произнес Морс.       Он на мгновение застыл, прежде чем смириться с тем, что может последовать. Выбора у него нет. Если есть хоть какой-то шанс, что жизнь Уилсона можно сохранить, он должен воспользоваться им, независимо от того, насколько ему будет больно.       Хаус любил его всей своей душой.       — Джеймс… — прошептал он срывающимся голосом. — Мне жаль. — он сделал глубокий, судорожный вдох, зажмурив глаза. — Если бы я был мертв, ты бы закончил это все?       Тишина.       Морс усмехнулся.       Хаус обессилил, сердце слабо, сдаваясь, стучало о ребра.       Вот и все.       — Я бы так просто тебя не отпустил, Хаус, — усмехнулся Морс. — Не так мучительно будет, не правда ли? Я знаю, что твоя жизнь ничего для тебя не значит. — его голос изменился и в нем звучала насмешка. — И он теперь тоже.       Голова Хауса сильно закружилась, звук в комнате стал белым шумом. Мир рухнул.       — Если выкинешь подобное, я убью его прямо здесь и сейчас, — мерно сказал Морс.       Хаус изо всех сил пытался дышать, крепко держась за голову в жалкой попытке отгородиться от всплывающих образов.       У него нет возможности узнать, лжет ли Морс, но он предпочел бы бороться за жизнь Уилсона до последнего вздоха, чем умереть, если убьют и его.       Сквозь агонию он уловил слабый звук, что разрушил то, что казалось ему сердцем. Уилсон плакал. Рыдал.       После всего, через что он заставил его пройти, каждый раз, когда он был уверен, что все кончено, что Уилсон оставит его навсегда… Он все же сломал своего лучшего друга. И сделал это самым худшим из возможных способов, заставив Уилсона почувствовать себя неполноценным.       В любой момент Морс мог сделать это его последней мыслью.       — Прекрати, блять, плакать! — зарычал Морс, и Хаус в ужасе дернулся, желая быть рядом с Уилсоном, прижать его к себе и утешить, пообещав, что он все изменил в этом мире. Изменил его жизнь, сделал его счастливее, чем когда-либо. И не раз спас его.       — Если кто и имеет право плакать, так это я, — взревел Морс, внезапно вспыхнув смертельной яростью. — Я тот, кто потерял свою дочь, я тот, кто скорбит!       Это конец, это конец, он потеряет его… Я не должен был, блядь, ничего говорить. Я разбил ему сердце и снова заставил его плакать. СНОВА. Это моя вина, всегда моя вина. Я должен был быть мертв, он должен был убить меня, и Уилсон бы прожил нормальную счастливую жизнь без меня…       Он слышал, как Уилсон пытается перестать плакать. Дыхание было болезненным и прерывистым.       Он не заслужил быть застрявшим со мной.       — Запомни это, — мрачно продолжил Морс обманчиво спокойным голосом.       Я не заслуживаю его.

***

      Отрешенным взглядом он смотрел в окно. Начало темнеть. Точно так же, как неделю назад, когда он потерял все. Когда пришел домой, ожидая найти Уилсона, читающего в постели и ждущего Грега. Яркая, любящая улыбка, поцелуи в шею, в челюсть, снисходительное фырканье на его язвительные комментарии о работе и Кадди, выключенный света, Хаус снимает рабочую одежду и прижимается к нему под теплым одеялом…       Больше никогда не будет ничего из этого снова.       Оторвав взгляд от темнеющего вида за окном, он заставил себя съесть пару ложек холодного супа из консервной банки. Он решил, что заботиться о себе хоть немного — это меньшее, что он может сделать.       Как только он не смог проглотить еще одну ложку, тяжело поставил миску на кофейный столик и позволил себе упасть на спинку дивана.       Он потерял так много времени. Принимал Уилсона как должное. Не всегда давал тому понять, как много он для него значит. Они могли бы быть вместе годами, а может и дольше, если бы он так долго не был и так всем доволен. А потом Триттер. Он разрушил последние несколько месяцев их дружбы своим упрямым отказом признавать реальность, пока не стало слишком поздно. Время, которое он никогда не вернет. Что прошло уже не вернуть.       Он подвел его.       Он оставался на месте, по ощущениям, не меньше часа, пытаясь не уснуть. Пока он почти не спал по ночам всю неделю, начал бояться даже закрыть глаза.       — Хаус.       Холодный голос пронзил его, от чего он резко вздрогнул.       — Что? — прошептал он.       — У меня есть для тебя еще одно задание, — небрежно сказал Морс. — Ты помнишь, что должен присутствовать на операции завтра утром?       Он почти забыл. Это был его недавний пациент, крупный больничный спонсор, чье дело Кадди заставила его взять вскоре после того, как он полностью посвятил себя работе в клинике, и узнала о его фальши о реабилитационном центре. Из-за сложности диагноза Кадди настояла на том, чтобы он и Чейз участвовали в операции.       — Ага, — осторожно пробормотал он.       — Ты введешь гепарин в капельницу.       Кровь застыла в венах.       — Знаешь почему, Хаус?       Он сделал глубокий, прерывистый вдох. — Ага.       — Скажи.       Он сглотнул, в горле у него пересохло. — Он уже на гепарине.       — Ага, — насмешливо пробормотал Морс. — После хорошей попойки лучше всего опохмелиться, так сказать.       Глубоко внутри, помимо страха, Хаус ничего не чувствовал.       — Я подумал… Может, если бы я был персоной поважнее, если бы пожертвовал, э-э… Золотой шпиль… Больнице, ты бы тоже смог поставить ей диагноз, — продолжил Морс, голос стал неровный. — Пока не стало блядски поздно. — на несколько мгновений воцарилась ужасающая тишина, прежде чем он глубоко и громко вдохнул через нос. — Поэтому я подумал, что это будет уместно, понимаешь? Чтобы ты дал этому парню то, что мог бы дать ей, пока мог.       — Ты его убьешь, — прохрипел Хаус. — Почему?       — Нет, нет, нет… — спокойно сказал Морс. — Ты убьешь его. — улыбка скользнула по его позвоночнику, отчего он почувствовал себя невыносимо ужасно и слабо. — Либо я убью того, кого ты любишь.       В наушнике замолчали.       Хаус не мог пошевелиться, силы оставили его мышцы.       Он тяжело дышал, снова глядя в темный потолок.       Неужели он действительно убьет пациента, чтобы хоть немного продлить жизнь Уилсону? На несколько дней?       Его теплая, светящаяся, ласковая улыбка… Любовь в его глазах, в его голосе, таком глубоком… Его руки вокруг него, прижимающие к себе, пальцы, нежно поглаживающие его спину, руки, затылок, его лицо… Шепот, что он любил его, когда они заснут в объятиях друг друга…       Да, убьет.