Даже ад не соединит нас

Флер де Лис вышивала грот Нептуна. Вчера на вечере, в перерыве между танцами, она стояла в углу. Рядом сидели две мегеры, бывшие, без сомнений, когда-то фрейлинами, и вели беседу. - Возможно вы слышали, дорогая, виконт делает блестящую партию, - говорила одна из них. - Какой же виконт? - вопрошала другая. - Вообразите, моя дорогая, не могу вспомнить имя, - кто бы в этом сомневался, - но вы его знаете, помните вечер в ратуше? - Кажется, припоминаю. Да он прекрасен! - Хотела бы с вами не согласиться, но боюсь, что не могу. А невеста не слишком красива, бедняжка, но зато какое приданое. И довольно знатного рода при этом. - Думаю, однако, что его самого это не радует. Выглядел он не слишком счастливым. - В самом деле. Его предыдущая пассия привлекательнее. Что касается меня, то я всегда хранила верность. Потом Флер де Лис пришлось танцевать. Когда она вернулась домой, то первым делом подошла к зеркалу. И с прической, и с распущенными волосами, она никак не могла себя признать некрасивой. Она долго сидела при свечах, потом пошла спать. Явился Феб и Флер де Лис отложила вышивание. - Феб, дорогой, вы чем-то расстроены? Феб молча отстегнул шпагу и бросил на подушку. Затем последовали шпоры, затем вышитая куртка. - Нисколько, уверяю вас. Феб небрежным жестом смахнул волосы. "Какое это имеет значение", - подумала Флер де Лис вдохновенно. - Ты обещала любить меня, - шептал Клод. - Я ничего тебе не обещала, демон! Эсмеральда закрыла глаза, как обычно. - Взгляни на меня. Она повиновалась. - Мой звонарь приятнее для твоего взора! Эсмеральда вырвалась и вышла из комнаты. Лежа ночью без сна, Клод думал о ее свидании с капитаном. Он обвенчался со своей невестой, а для нее это не имеет значения. И Клод вопрошал себя, есть ли человек несчастнее его. У одного душа точь в точь, как у другого тело. Что им известно о его душе. Она смеялась над ним: о каких молитвах к богу мог он говорить. Он давно уже не обращался к нему ни с какими молитвами и просьбами. Ведь нельзя же считать молитвой просьбы о золоте. А что бы он стал с ним делать? На нее не воздействуешь никаким золотом. Другой храбрости она не понимает. Не знает, как можно не спать ночь за ночью, в попытках поймать что-то, чему даже нет названия, истину, опыты, а днем отдавать себя делу, в которое давно не веришь. Что бы он ни думал о себе, он ничтожен. Но он говорил ей то, что думает. - Они всегда меня ненавидели, - говорил Квазимодо горгулье. - И я их ненавижу тоже. Только в те мгновения рядом с ней я про это забыл. И это было зря. - Он замолчал и молчал довольно долго. - По большому счету я понимаю, им нет до меня никакого дела. Флер де Лис на следующий день злилась точно также, как Феб перед этим вечером. Хотя, казалось бы, для этого не было никаких причин. Тем более, что Феб очень милый. Только с приездом Коломбы она слегка развеялась. Разговор крутился как обычно вокруг Феба. - А я все же думаю, что это сплетни, - говорила Коломба непонятно для чего. - А даже если и нет, это можно понять. Флер де Лис не понимала, как это можно понять, но ответила: - И я думаю так же. Она думала о кружевах и дамасском шелке, потом спросила Коломбу: - Когда вы были в храме, дорогая Коломба? - Я? А что мне там делать? - удивилась Коломба и тут же сбавила тон. Флер де Лис продолжала смотреть на нее задумчиво. - Ну, разумеется, я была, только сразу не вспомню когда, - отвечала Коломба. - Твое легкомылие не знает никаких пределов! - говорил Клод, стоя перед Эсмеральдой. - Я догадываюсь, что ты собиралась сделать! Что еще можно ожидать от девушки из племени бродяг? Она нахмурилась. - Ты предпочтешь мне кого угодно! - продолжал он, отбросив всякое самообладание. - Ты давно этому научилась на ваших бесовских сборищах! Что против этого можно поделать? Поэтому играть с чьей-то душой тебе ничего не стоит! Вид у ней стал очень несчастный. - О, прости! Ты не должна меня слушать. Я сам не знаю, что говорю. Она выглядела такой прелестной, что он с трудом заставил себя вспомнить про службу. Что можно ожидать от него самого, который пугал Париж огнем в башне, подумал Клод на улице, когда несколько поостыл. Кто знает, если бы ему удалось хоть однажды впечатлить Париж, кажется, тогда он бы почувствовал себя спокойнее.