Жженые спички

      «Ференца трудно назвать хорошим композитором, потому что в его произведениях нет никакого смысла. Все-таки французы не умеют ценить музыку до конца, наверное, поэтому он им и нравится. Но его этюды — это просто волшебство. Конечно, назвать их самыми гениальными я не могу, но они явно лучше всех остальных его сочинений. Может, кому-нибудь и нравится его творчество с начала и до конца, но точно не мне…»

      Шопен тратит уже третий лист бумаги для письма отцу. Он не мелочится — рассказывает все события, произошедшие за последние недели. Когда мимо него пролетел октябрь, музыкант не успел заметить.       Ноябрь был довольно пасмурным. Из ночи в ночь сильные ливни, на утро после которых были огромные лужи на дорогах и запах свежести, который, на удивление, весьма сильно перекрывал вонь. Рассвет наступал довольно поздно, в восемь часов было все еще темно, поэтому Фредерику приходилось зажигать около себя свечи.

      «…И все-таки здешнее общество просто ужасно. Они смеются, удивляются, заигрывают — а потом пускают слухи друг про друга. Они хвалят музыкантов за их игру, поэтов за их стихи, а я сердцем знаю, что они ни ноты не слушали, ни слова не поняли. И это все расстраивает мою душу, я не могу без чувства сожаления смотреть на произведения, которые эти монстры терзают между собой…»

      Музыкант вздыхает и откладывает перо в сторону, устремляя свой взгляд в окно. Ничего не намекало на прошедший дождь, разве что только редкие капли стучали в окно. Он не получал писем из Польши уже довольно давно, и это его очень сильно напрягало. Вдруг с ними что-то могло случиться?       «Нет. Прочь, прочь плохие мысли.» — думает Шопен, тряхнув головой, чтобы уж наверняка изгнать их из своей головы, и вновь устремляет взгляд в лист бумаги.

      «…Я надеюсь, что у вас там все хорошо. Прошу вас, напишите мне хоть слово, я буду безмерно счастлив.

      С огромной любовью и уважением к вам,

      Фредерик.»

      Поляк берет в руки все листы и перечитывает их, нетерпеливо постукивая ногой по полу. Более-менее довольный результатом, он складывает все в один конверт, пишет от кого и кому, откуда и куда. Запечатывает, прикрывает глаза на пару секунд и встает из-за стола. Ему хочется быстрее отправить письмо, чтобы оно как можно скорее попало к его семье, и ему ответили. Как же ему тоскливо и беспокойно.       На улице слишком холодно, но у Шопена нет ничего такого уж и теплого. Он надевает пальто, шляпу, обувается и выходит из дома.       Шагает быстро, решительно, слишком непохоже для себя. Слишком ветрено, чтобы сейчас медленно плестись по улице. Потому что длинные, невидимые змеи обвивают его тело, заставляют кожу чуть краснеть от своего давления и вызывают мурашки. Пробираются по нему все выше и выше, движутся ближе к шее. Но Фредерик вовремя закрывает ее воротом пальто, раздраженно хмурясь. Змеи что-то шипят на своем языке, хмуро глядят на него снизу вверх и уползают на пару минут, чтобы потом вновь вернуться. Ужасно неприятно.       Здание почты находится под землей, из-за этого приходится спускаться по лестнице. Само помещение очень маленькое, узкое, если пробыть здесь очень долго, то будет казаться, что на тебя начинают давить стены. Оно тусклое, старое, словно существует уже не одну сотню лет. В углах где-то пауки, которые сплели всю ту паутину, что находилась по разным углам. Здесь есть лишь три стульчика, скрипучих и очень ломких, в углу стол, и рядом с ним несколько шкафов с разными бумагами, которая наверняка является доставленной почтой. С серыми и короткими волосами, обвисшей, морщинистой кожей, огромной бородавкой около рта, постоянно в своих пыльных очках, за столом всегда сидит ворчливая и такая страшная старуха; прекрасно сочетается с атмосферой и всегда первая бросается в глаза.       Она поднимает свой тяжелый и раздраженный взгляд на музыканта, оглядывает его и вновь смотрит в бумаги, лежащие перед ней.       — Доброе утро… Мне письмо отправить нужно, — с как можно более вежливой интонацией произносит Фредерик, снимая с головы шляпу и кладя её на стул, подходит ближе к старухе. Та, недовольно цыкнув, что-то бормочет себе под нос. Поляк протягивает ей конверт, и она его почти что выхватывает, нежели забирает, грубо смяв край. Шопен, во избежание дальнейших трудностей, сразу выкладывает ей нужную сумму денег, которая пропадает под скольжением ее мерзких рук-щупалец.       — Хорошо, будет отправлено, — только и отвечает женщина своим охрипшим, таким несвойственным женщине басом, убирая конверт в шкаф к другим таким же конвертам. Фредерик пару раз благодарно кивает, говорит тихое «спасибо», и, забрав шляпу, уходит. Почему-то ему сначала казалось, что процесс отправки письма в этот раз будет намного дольше, чем обычно. Да уж, паника и страх — ужасные враги человека.       Солнце медленно выползает из-за горизонта, кое-как освещая улицы Парижа. Оно отражается в лужах на дороге, в окнах и в глазах людей. Только не каждому дано заметить его блеск. Нужно сильнее вглядываться, чтобы увидеть его. Ноябрь начался намного спокойнее, чем октябрь, более умиротворенно и тихо. Более подходящий месяц для него самого. А если и случалось что, то оно не казалось таким уж сложным и страшным — все из-за влияния дождей. Шопен любил дожди.       Впереди виднеется фигурка женщины. Низкой, пухлой, с незамысловатой причёской. Фредерику хватает и пары секунд, чтобы разгадать в этом силуэте графиню Руже — давно немолодую, помотанную временем, но все же добрую к нему. Она была одной из тех немногих, которых Фредерик очень уважает. Она умеет ценить музыку, пусть порой её и не понимает. Ей поляк прощает такое, сам не зная почему.       — Доброе утро, мсье Шопен. Что-то давно не видела я вас, — с улыбкой произносит она, как только они оказываются на достаточно близком расстоянии друг от друга. Да, Марта тоже его еще издалека признала.       — Доброе утро. Не могу ничего обещать, но имею намерения как-нибудь к вам прийти, — спокойно отвечает ей мужчина, почтительно сложив руки за спиной. Одевается мадам Руже просто, но со вкусом, всегда говорит, что наружность бывает обманчива, и лучше смотреть внутрь, чем тоже весьма располагала к себе композитора.       — Отчего бы не сегодня, вечером? Признаюсь, я так соскучилась по вашей игре, что остальных мне слышать противно! — восклицает графиня, заливаясь смехом. А вот ее лесть иногда очень раздражает пианиста. Но этим качеством обладают почти все французы, с которыми он был знаком и не знаком — слащавить своему собеседнику, чтобы в его глазах выглядеть лучше и добрее, так они думали, — так что поляк просто старается пропускать такие реплики мимо ушей.       — Я повторюсь, что, к сожалению, обещать вам не могу, но постараюсь прийти, — более холодно отвечает ей Шопен, переводя взгляд на улицу через дорогу. Там, не обращая внимания ни на что вокруг, шатается пьяница, завывая фальшивые мелодии. Его пытается прогнать какой-то парень из, кажется, парикмахерской, на что мужчина раздраженно кричит на него, махнув рукой, и падает. Фредерик кривит губы. Уж лучше слушать лесть Руже, чем смотреть на такое.       — Это было бы просто прекрасно, мсье Шопен, если бы вы побаловали нас своей великолепной игрой, — у Марты есть одна привычка, которая иногда выдает её с головой — слегка прищуривать глаза в «неудобных ситуациях» и улыбаться. Если язык ее не выражает какого-либо напора на собеседника, то выражение лица так и говорило: «У вас просто нет другого выбора». Иногда это пугает, иногда это смешит, Шопен просто спешит привыкнуть к этому. — Ах, совсем я вас уболтала, вы уж простите. Тогда до вечера!       — До вечера, — и каждый идет дальше. Поляк не то чтобы так сильно был огорчен этой ситуацией, но и сказать, что она радует его, нельзя было. Все слишком сложно. Но единственное, что он знал наверняка — ему точно стоит где-нибудь выступить.       «Не обязательно брать новый этюд, нет. Можно сыграть им вальсы, которых они ещё не слышали и, наверное, даже не знали об их существовании. Ведь какая им разница, когда сочинили. Главное же, что играют», — рассуждает про себя Шопен, шагая по улице и смотря себе под ноги.       Он спешит, спешит вернуться в своё убежище, где можно будет укрыться ото всех наружных бед и просто забыться. Посидеть, посочинять, подумать — и никто не смеет и слова против тебя сказать, разве что только ты сам.       В раздумьях над предстоящим выступлением, Фредерик даже не замечает, как находится уже в своей квартире. Стаскивает с себя пальто, одновременно пытаясь вспомнить, когда пришел сюда. Снимает шляпу и проходит в комнату, смотря пустым взглядом на ножку рояля. Интересно, когда инструменту наступают на педаль, ему тоже больно, как если бы реальному человеку наступили на ногу?       Он тушит свечу, про которую забыл, выбегая из дома. Садится за рояль, кладет руки на клавиши, но ничего не играет. Думает. Обо всем на свете, не зацикливаясь на чем-то одном. И начинает играть сонату Моцарта.       Порой начинают надоедать даже собственные произведения, тебя начинает от них крутить. В такие моменты лучше будет взять перерыв и сыграть чужое произведение, переосознать его и обновить свой разум. А там уже границ нет — хоть симфонию иди пиши.       Произведения у Моцарта красивые, Шопену они очень нравятся. Иногда он даже жалеет, что живет уже после его смерти, ведь кто знает — может, если бы смогли встретиться, Вольфганг дал бы ему дельный совет. Ведь он, наверное, человек, к которому и не стыдно за помощью обратиться. И все же между ними была слишком большая пропасть — различны между собой. Что, порой, могло нравиться Амадею, действовало на нервы Фредерику. Но в музыке они были предельно схожи. Прекрасное сочетание.       Поляк скользит по клавишам, выигрывая арпеджио. Слишком много всего скопилось в нем, всего того, с чем он бы не смог поделиться с людьми. И от этого тоскливо. Поляк не опускается до той ступени, чтобы оплакивать себя и собственные проблемы, а просто выплескивает эмоции. Через себя и через музыку. Только она могла понять его, увидеть не только как композитора и музыканта, но и как личность. Узнать все его переживания, страдания, желания, понять, какой же поляк на самом деле. Может быть, он и выглядит слабым и трусливым, но разве такой человек мог бы перенести столько бед в одиночку?       Музыка заглушает для него все, становится единственным в этом мире. Теперь остались только они, и никто не сможет им больше мешать. Она — прекрасная, изящная, позволяющая наслаждаться собой, и он — тоскливый, отрешенный, находящий в ней свое единственное утешение. Если бы ему дали право выбрать себе божество — поляк выбрал бы именно ее. Такую свободолюбивую и никому не принадлежащую музыку, которая изо дня в день помогает ему удерживаться в этом топком болоте, не давая окончательно захлебнуться.       Последние аккорды растворяются в воздухе, застывают, как мокрые дорожки на щеках. Он неторопливо снимает руки, тяжело дыша, словно после длительного бега. Только сейчас замечает, что правая нога нервно подергивается. Слабо усмехается уголками губ и стирает испарину на лбу тыльной стороной ладони. Еще долго сидит за инструментом, не желая расставаться с ним. Ставит пальцы, медленно нажимает на клавиши. До—ре—ми—фа—соль—фа—ми—ре—до. Тихий смешок срывается с его потрескавшихся, бледных губ. После великолепной сонаты не менее великого Моцарта от такого простого мотива хочется смеяться.       «Интересно, у Ференца руки от рождения такие длинные пальцы, или он использует какие-то растяжки?» — думает поляк, при этом зачем-то разглядывая собственные руки, словно те смогут дать ответ на его вопрос. Но они покорно молчат и невинно ждут следующей возможности сыграть что-нибудь красивое. Этот вопрос откладывается в самый дальний уголок его разума. Если подвернется момент, то можно будет и узнать. А до тех пор лучше не волноваться насчет этого. Есть и другие, более важные и серьезные вопросы.       Все оставшееся время до вечера поляк проводит за роялем. Играет свои произведения, моцартовские, иногда даже захватывает к себе сочинения Бетховена, хоть он и не очень-то любил его творчество. Время плавно течет ближе к ночи, на улицах начинает темнеть. Фонарщики ходили с лестницами от одного фонаря к другому. Фредерик откладывает ноты в сторону и чуть приподнимает голову, смотря на настенные часы. 18:31. Хочется надеяться, что графиня Руже все еще принимает музыкантов в свой салон.       На улице еще более прохладно, чем было днем. Шопена слегка трясет от слишком быстрой смены температуры. Руки приобретают красноватый оттенок и начинают неприятно саднить. Музыкант выдыхает полупрозрачный клубок пара и прибавляет шагу. Благо, идти не очень-то долго, так что он не превратится в кусок льдышки.       Все тело ужасно болит от холода, и ему уже хочется просто зайти куда-нибудь и согреться, но салон уже перед глазами — слабая радость появляется на лице поляка и тут же исчезает.       Музыкант почти вбегает в помещение, тяжело дыша. Но присутствующие его не замечают, продолжают говорить о своем. Он оглядывается по сторонам в поисках Марты, чтобы показаться ей, мол, вот, я пришел, а она как сквозь землю провалилась. Зато пианист отчетливо слышит возле себя девичьи вздохи и хихиканья.       — Это, что же, наш душка Шопен? — спрашивает одна из молодых дам у другой, прикрывая все, что ниже глаз, веером. Поляк невольно сжимается и спешит скрыться от них, попасть вглубь толпы. Не хватало ему только внимание со стороны девушек.       — Ох, мсье Шопен, вы пришли! Я, признаюсь, начинала уже сомневаться в вашем появлении, — слышит позади себя голос Марты и облегченно вздыхает, оборачиваясь. Графиня ему широко улыбается, упираясь руками в бока.       — Я бы не смог вам отказать, мадам, — Шопену иногда нравится это — подыгрывать людям. Делать вид, что играешь в их игру, что главные здесь они, и что решать все им. Конечно, он бы мог отказать Руже, мог бы не приходить. Ему это ничего не стоит. Но ведь тогда все это потеряло бы всякий смысл. Так что уж лучше поддерживать их игру, чем вовсе забыться.       — Ну и прекрасно, пре-крас-но! Что же, прошу к роялю! — торжественно и чересчур громко произносит графиня, чтобы все разом обратили на нее свое внимание и хоть на секунду перестали болтать между собой. Шопен чувствует себя донельзя неловко, медленно идет к инструменту, пытаясь успокоить бешеное биение собственного сердца. Казалось бы, никогда не было у него настолько сильного страха перед выступлением, а сейчас он, словно лавина, накрыл музыканта с головой. Паршивое чувство.       Он сглатывает вставший в горле ком, заправляет мешавшие обзору пряди волос за уши и садится. Ноги слабо подрагивают, руки вмиг становятся потными и противными. Он испуганными глазами бегает по клавиатуре, наигрывая на ногах самые разные отрывки самых разных произведений.       — Что в этот раз играть будете? — поляк еле заметно вздрагивает, поднимает взгляд на Руже, которая стоит, облокотившись на крышку рояля, и смотрит прямо на него. Ее глаза так и говорят: «Делайте что-нибудь, Фредерик, люди в ожидании!»       — В-вальс, я думаю… — голос предательски вздрагивает, ровно и четко фразу не удается произнести. Женщина кивает, широко улыбается и ждет. Ждут все. Тишина, застывшая в воздухе, оседает пылью — так кажется Шопену. И если коснуться чего-нибудь, то на пальце останется тоненькое, серое пятно, которое можно будет растереть.       Молчание режет слух. Уж лучше бы они говорили, говорили без умолку. А сейчас, находясь под пристальным взором слушающих, его охватывает паника.       «Ну же, ну же! Делай что-нибудь! Руки, пожалуйста, давайте. Играйте, играйте! Поднимитесь, взлетите, вы же это умеете! Они ждут, ждут ваших действий. Ну почему же вы лежите, как мертвые… Ну же, пожалуйста!» — он кричит, кричит на самого себя. Пытается пересилить, поднять руки и начать, но не мог. Он был скован железными цепями, которые не позволяют ему ничего делать. — «Ну что же вы, как в первый раз… Столько раз выступали, а сейчас что поменялось?» — хочется вскочить на ноги и убежать. Сорваться с места, накричать на них, сделать что угодно, но не оставаться более здесь.       — Мсье, у вас точно все хорошо? — он не видит, кто именно его спрашивает — девушка, парень, ребенок, может даже Марта. Все голоса стали похожи друг на друга, образы слились воедино. Вокруг озабоченно перешептываются. Как же такое возможно — музыкант, да и не может ничего сыграть? Шопену бы самому хотелось узнать, отчего же все так паршиво.       — Может быть, вам принести воды? — спрашивает второй голос. А может быть, это тот же самый человек. Фредерик на них не смотрит. Он продолжает, как сумасшедший, говорить со своими руками, пытаться вспомнить хоть что-то. Начало чего-то, от чего потом можно будет оттолкнуться. Главное бы чувствовать землю под ногами, клавиши под пальцами.       — Пожалуйста, давайте же… — вырывается у него тихая просьба. Все вокруг странно переглядываются, шепчутся. Если он не сможет начать сейчас — это будет концом. Кому нужен будет пианист, который испугался публики? Нет, нельзя. Он пожертвовал слишком многим. Его друзья, родители, сестры… — Пожалуйста…       И руки его слушаются. Они взлетают, плавно опускаются на клавиатуру и начинают. Люди перестают переговариваться и смотрят на него — завороженно, с ожиданием. Ну давай же, Фредерик, покажи, на что способен…       Тихий, в оживленном темпе, вальс начинается сначала невесомо, а после становится все насыщеннее и насыщеннее. Он очень схож с атмосферой осени, и поляку показалось, что играть именно его будет сейчас как раз кстати. Хотя пианист даже не задумывается об этом, главное, что начал играть.       Музыка движется, идет вперед, одна тема перекрывается другой. Левая с правой слаженно работают, не отстают друг от друга. Да-да, хорошо. Аккомпанемент не уступает по динамике от темы, хочет тоже показать, что лишним тут не является. В нижнем регистре плавные арпеджио, в верхнем нон легато. И повтор начала. Все взгляды обращены на него, и он пусть и не видит, но чувствует это.       Внизу появляются аккорды, правая же не изменяет своей мелодии. Длинное арпеджио растягивается до самого верхнего регистра, и вновь реприза. Шопен не чувствует своих рук, они сами играют, сами решают, где сделать украшение, где чуть ускорить темп, а он является простым слушателем своей же музыки. Странное чувство, но Фредерик ему отдается.       Вальс плавно завершается в высоком регистре. Музыка идет всего пару минут, а поляку кажется, что прошла целая вечность. Держит руки на клавиатуре дольше, не срывает их. Дожидается, пока звук совсем не растает в воздухе, и только тогда позволяет пальцам соскользнуть с клавиш. Вокруг взрываются аплодисментами, выкрикивают похвалу. Пианист тяжело дышит, пустым взглядом смотря на рояль. Слабо мотает головой и встает, осматривает людей вокруг и кланяется.       — Это прекрасно, мсье Шопен, — с улыбкой говорит Марта, под локоть уводя его подальше от всех. Поляк еще некоторое время слышит позади себя шум, который становится все тише, тише, тише. Он наперед знает, о чем его спросит графиня, поэтому не удивляется ее обеспокоенному взгляду. — У вас точно все хорошо?       — Да, да, не беспокойтесь по этому поводу. Голова закружилась, вот и все. Право, не стоит из-за этого волноваться. Все прошло, — отвечает Шопен, складывает руки за спиной. Его самого больше пугает то, что за него переживают, но он сохраняет свою невозмутимость.       — Это все равно нехорошо. Но хочется надеяться, что такого больше не повторится, — ее голос звучит уже более спокойно. Из-за собственной надежды или от знания того, что с поляком спорить на такие темы бесполезно — нельзя сказать точно. Руже кивает ему, улыбается и уходит к другим, оставляя его наедине с самим собой.       «Я сделал все, что от меня требовалось. Не стоит тут больше быть», — говорит он сам себе и идет к выходу, а в мыслях прокручивает все свое выступление. — «Да, тут стоило бы больше пойти вперед. А там не надо было так увлекаться правой рукой. Да, да, я могу бы сыграть лучше. Но уже ничего не изменить, да и они выглядели весьма довольными.»       Фредерик выходит на улицу и неприятно морщится, вжимая голову в плечи. Как же не вовремя пошел дождь. Ну просто отвратительно. К тому же такой сильный, что вот-вот череп пробьет насквозь. Шопен срывается с места и торопливо идет, почти бежит, смотря под ноги и стараясь не поскользнуться. Сильный ветер взлохмачивает его довольно промокшие волосы, отбрасывает их назад. Он пару раз откашливается в кулак и шагает дальше.       «Если бы знал, что такое будет, вообще бы из дому нос не высунул. Не стоила Руже того.» — думает поляк, оглядываясь по сторонам. В небе сверкнула молния. От слишком резкого звука пианист вздрагивает, сильнее вжимаясь в свое пальто и прибавляя шагу. Быстрее, быстрее.       В ушах свистит, земля под ногами пропадает, заменяясь чем-то опасно-скользким. Сейчас Фредерик идет скорее интуитивно, потому что от пыли, поднятой ветром, очень жжет глаза, что мешает нормальному восприятию окружающей среды.       А природа, похоже, устраивает свой концерт: тут пытаются что-то свистеть флейты, здесь маленькие барабаны, а в небе раздаются удары тарелок. Если бы у Шопена спросили его мнение, он бы сказал, что оркестр из них никакой. Это было бы, возможно, правдой. А, может быть, его тарелки в ту же минуту за «правду» и убили.       Он наступает на что-то мягкое, не очень-то похожее на камень, и в ногах раздается истошный вопль чего-то очень странного и страшного. Поляк делает несколько резких и быстрых шагов в сторону, держится за сердце рукой, как будто старается его удержать в груди, и пытается вглядеться — кого или что он только что чуть не раздавил. В переулок быстро убежал силуэт, смахивающий на кота. Скорее всего, Фредерик наступил бедняге на хвост и этим испугал и себя, и его.       Все еще держась за сердце, он медленно возвращается к прежнему темпу ходьбы, уже полностью игнорируя бушующие стихии около себя. Все мысли только об этом животном.       «И вот что подвинуло это существо лечь посреди улицы? Должны же у него быть хоть какие-то остатки разума?» — думает он, а краем уха подцепляет какой-то звук, не очень-то похожий на дождь, ветер или молнию, хотя очень даже сливающийся с ними. Не останавливает шагу, но прислушивается.       — Все в порядке, — громко отвечает поляк, и странный звук исчезает. Зачем, кому и почему отвечает — только черт знает. Но поляк не останавливается от этого. Единственное, чего ему сейчас хочется — прийти в квартиру и лечь спать в теплую, пусть и не очень удобную кровать.       Доходя до угла, он заворачивает направо и идет дальше. Проходит однотонные копии жилых зданий, отсчитывает их. Первый, второй, третий, четвертый. А его по счету одиннадцатый. Такой же серый и мрачный, как и его братья.       Шопен, как промокшая псина — запутанные волосы, щупальцами прилипшие ко лбу, пальто, промокшее до нитки и, конечно же, полные воды туфли. Спасибо, что хоть шляпу не взял, она единственная сухая осталась лежать на комоде в квартире. Он встряхивает за порогом квартиры пальто, понемногу избавляя его от влаги, и вешает на место — надеется, что и так высохнет. Что делать с водой в обуви не знает — толи вылить за порог, то ли в окно. Фредерик морщится от собственных вариантов. Но делать нечего, и он выбирает окно — все равно же дождь.       Туфли ставит под пальто, вздыхает. Притрагивается к своей голове и морщится. Мокрые волосы — самое последнее ощущение, которые могло бы придавать наслаждение.       «Что-то странное было сегодня. Оно забрало у меня слишком много сил, сейчас я как тряпичная кукла. Лучше уже завтра буду решать все дела.» — говорит пианист сам себе, переодеваясь и параллельно изучая стены. Фредерик выдыхает, устало хлопая глазами.       Польский композитор валится на кровать, позволяя векам наконец упасть. Он слишком замучен на сегодня, чтобы еще о чем-то думать. Лучше завтра, завтра.