Жженые спички

      В салоне д’Агу всегда шумно, громко и тесно. Все из-за ее многочисленных поклонников и редких дам, которые как можно незаметнее проскальзывают, словно змеи, чтобы посмотреть, что из себя эта графиня представляет. Если она и видит кого-то из них, то всегда смеется — не считает ни одну из них своей соперницей, слишком страшные. Но вслух Мари такого никогда не говорит, подзывает испугавшихся сплетниц к себе и общается с ними, предлагает остаться «еще на пару часов». А каждая из них, которая попадалась ей на глаза, испуганная, загнанная в угол мышь, продолжающая истошно пищать и пытаться отпугнуть от себя хищника. Получается это крайне редко.       Лист — человек, который практически живет в этом салоне. С утра до ночи, с ночи до утра он, как заводная игрушка, исполняет графине свои произведения, показывает ноты, рассказывает о музыкальных планах на будущее, выражает критику насчет остальных композиторов, указывая по большей части их положительные стороны, нежели отрицательные. И все это под восхищенные вздохи и одну единственную фразу: «Это прекрасно, Ференц, прекрасно…», повторяющуюся снова и снова. Как будто кроме этих трех слов д’Агу не знает больше ничего. Он всегда находится около нее, бегает за ней и выполняет любые ее прихоти, словно сидит с избалованным ребенком. А ей это льстит, делает ее более гордой. «Посмотрите, мой возлюбленный один из самых известных композиторов!» — чаще всего можно было прочесть в ее глазах.       И остальных поклонников это раздражает, очень сильно. Они всегда косо посматривают на венгра, недовольно вздыхают, когда видят его покорность перед ней. Но стоило Мари посмотреть в их сторону, как вся их ненависть сменяется восторгом. Мужчины выражают ей свою любовь, дарят разные украшения, и все это в присутствие Листа. Конечно, в такие моменты он спешит отойти от них подальше, затеряться среди других гостей и завести с кем-нибудь из них разговор, чтобы хоть немного развлечь свою скучающую душу. Обычно любой с радостью обсуждает с ним, что нынче творится в мире. И это было хорошо.       Сейчас салон пустует. Было только семь часов утра. В такое время все еще нежатся в своих постелях. Но не венгр. Он сидит за роялем, медленно, почти неслышно что-то играя. Все время морщится, когда гармония нарушается, и начинает сначала. Похоже, пытается вспомнить что-то забытое, такое, что играл очень и очень давно. А память подводит, отказывается вспоминать дальше первой страницы. Ференц не злится, скорее, выглядит огорченным. Это было точно что-то красивое. И Листу это явно нравилось. Как же такое может быть, что голова не запомнила прекрасное.       — Опять пытаетесь вспомнить, mon cher? — д’Агу кладет свои руки, облаченные в тонкие, белые перчатки, на плечи музыканта и осторожно целует его в щеку. Венгр расплывается в улыбке и чуть поворачивает голову, чтобы ее увидеть.       — Все никак не получается, — отвечает со слабой грустью в голосе, отворачиваясь обратно к роялю и прикрывая глаза. Мари обходит его, сложив руки в замок, и становится около крышки, чуть склонив голову набок и смотря на него. Он думает, что можно было бы сыграть. Графиня слышала все его этюды по второму кругу и третий наверняка не выдержит, а продолжать вспоминать что-то давно потерянное будет неловко и некрасиво.       — Вы очень напрягаетесь, когда я стою подле вас, — с улыбкой говорит она, переминаясь с ноги на ногу. Лист открывает глаза. Облаченная в нежно-голубое платье с белым, кружевным воротом, с распущенными каштановыми волосами д’Агу выглядела еще прекраснее, чем в своих привычных нарядах и прическах. Такую красоту дано было видеть одному лишь венгру.       — Хочу вас радовать музыкой, оттого и нервничаю, — говорит, а сам внимательно разглядывает каждую деталь, каждую мелочь ее красоты. Ах, если бы он был художником, обязательно бы нарисовал миллионы прекрасных картин с ней и показывал их другим с неумолимой гордостью. Не за свой талант, не за свое искусство, а за то, что Мари досталась именно ему.       — Какой бы не была ваша музыка, она всегда будет радовать меня, — графиня тихо смеется, показывая свои ровные, белые зубы. Ференц улыбается еще шире и принимается наигрывать тихий и спокойный мотив, неизвестно откуда пришедший к нему. Д’Агу отходит от рояля, принимаясь вальяжно расхаживать по салону, изредка останавливаясь напротив окон и некоторое время наблюдая за людьми на улице.       «Вам никогда Фредерик не казался слишком странным?» — такого рода мысли довольно часто посещают ее голову, рвутся наружу. Ей хочется обсудить это с Листом, узнать мнение пианиста на этот счет. Но в который раз, замечая его уважение, и даже восхищение, к поляку, графиня откладывает эти разговоры для других людей, придерживающихся ее мнения.       Хотя, лучше было бы сказать, что Мари избегает этого после не самого лучшего случая. Однажды у нее все же не получилось сдержать в себе, было очень любопытно — только ли строит венгр такие любезные отношения к поляку или просто притворяется? Но сконфуженный взгляд его в считанные минуты вогнал ее в краску.       — Это не самое лучшее замечание про него, Мари. У каждого из нас есть недостатки, — так он сказал ей, неловко улыбнувшись, и поспешил уйти к кому-то другому. Что все еще заставляет графиню возвращаться к ситуации — Лист признает, что такое поведение Шопена является его же недостатком. Скорее всего, именно это пианист имел в виду.       — Вы знали, что ваша музыка умеет вводить в размышленья? — негромко говорит девушка, чуть поворачивая голову к венгру, который, не отрываясь от игры, тоже посмотрел на нее. — Правда, когда она вот такая вот. Мелодичная, плавная.       — Никогда бы не подумал, что такое может быть, — он чуть наклоняет голову вперед, прикрывая свое лицо волосами, пытаясь спрятать свое смущение. Интересно, почему такая простая фраза произвела такой эффект?       — Это просто потому, что ваша музыка на вас же не действует, — со смешком подмечает д’Агу, прикрыв рот рукой, и отворачивается обратно к окну. Со стороны Ференца тоже слышится смех — тихий, но все же звонкий. Музыкант пытается сдавить его, прикусывает губу, но он все равно рвется наружу.       — Многих ли мы сегодня ждем? — осведомляется, скорее всего, чтобы прикрыть свои нервные вздохи. Мари на время задумывается, чуть приподняв голову кверху и смотря на раму окна.       — В три часа сюда явятся несколько графинь и дам высшего света. Мы планировали пригласить кого-нибудь совсем-совсем молодого, — затылком чувствует его недоумевающе-смешливый взгляд и заправляет прядь волос за ухо, — Молодого в музыке, музыке. А к семи соберутся все.       Кого она подразумевала под «все», понимал один только Ференц. «Все» — это люди, которые собираются у нее в семь часов чуть ли не каждый день. Это молодые парни и крепкие мужчины, талантливые музыканты и те, кто только учатся, редкие дамы, среди которых чаще всего появляется только одна — Жорж Санд. Она больше всего беспокоила Листа, потому что рядом с ней д’Агу как-то слишком любезничала.       — Это дамские дела, туда лучше уж не лезть. А то потом еще и виноватым остаешься, — сказал ему однажды какой-то старичок, находившийся под «все», разгадав его мысли, — Женщины — они существа непредсказуемые. Тут… — Лист дальше его уже не слушал. Заглушил говор, смешав его с остальным шумом.       — Тогда я к трем уйду, — спокойно говорит музыкант, вставая из-за фортепьяно. — А может, и раньше.       Мари оборачивается к нему, смотрит с излишним вниманием. Когда их взгляды пересекаются, она невинно расплывается в полуулыбке.       — Сбегаете от меня? — с усмешкой спрашивает графиня, складывая руки за спиной и чуть склоняя голову набок.       — Не хочу мешать вам, — отходит от вопроса венгр.       — Что же, это ваше решение, — и вновь отворачивается к окну. Слышит позади себя решительные шаги, выпрямляется. Ференц подходит к ней, приобнимает за плечи и почти невесомо целует в висок. Его движения быстрые и ловкие. Он отпускает ее и идет к выходу.       — Постарайтесь не опоздать, — бросает девушка, внимательно смотря за птицами в небе. Лист надевает пальто и недоумевающе смотрит на нее.       — Я надеялся, что вы больше не будете упоминать мне мое единственное опоздание, — Лист, голосом выделяя слово «единственное», безнадежно вздыхает. Мари тихо смеется, прикрывая рот рукой. — В любом случае, я обещаю прийти вовремя. До встречи, Мари, — и уходит. Теперь д’Агу стоит одна, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Без Ференца здесь стало тихо, даже пусто. Никто ничего не играет, не рассказывает разные истории и не шутит, при этом вызывая волну смеха. Графине не нравится оставаться одной. Слишком скучно.       «Скорее бы вечер», — думает она и грустно вздыхает.       А Лист выходит на улицу, вдыхая свежий воздух. В ее салоне бывает до невозможности душно, голова ходит кругом, но мало у кого хватает смелости ей об этом сказать или попросить открыть окно. Так что, когда выходишь из салона, чувствуешь себя восставшим из мертвых.       Венгр не желает идти к себе. Лучше прогуляться, посмотреть, чем люди занимаются. Он складывает руки за спиной и медленно, неторопливо идет, смотрит во все стороны. Там идут два парня, о чем-то оживленно беседуя, тут плетется старушка, опираясь на свою трость.       «Люди все разные, абсолютно. Нет одинаковых людей», — в очередной раз убеждается пианист, — «Но именно это и дает им повод для сплетен. Кто-то завидует чьей-то красоте, кто-то — таланту. И все время пытаются избавиться от того, кто превосходит их. И это в самом деле просто отвратительно.»       Конечно, Лист и сам не был чист в этом плане. Да, завидовал, да, хотел утереть кому-нибудь нос. Но чтобы опускаться до сплетен и слухов — никогда. Он придерживается мнения, что людей надо уважать, если они не пересекают границу вежливости. Если человек открыто начинал расхваливать себя и строит из себя гения — с таким можно было заканчивать разговор.       «Такие не видят своих ошибок и недостатков, а они есть у всех, даже у самых великих и гениальных людей. Они строят из себя не пойми кого, пытаются стоять наравне с Богом. Но на равную ступень с Божеством ставят только люди. Сами выбирают и сами назначают. Ведь такие люди, по большей части, обрели славу потому, что признали свои промахи и исправили их.» — размышляет он.       Его волнует Шопен. И дела о его сплетнях. Ранее его не очень волновали такие вопросы, венгр просто избегал всяких плохих рассуждений о людях или пропускал мимо ушей. Не препятствовал, но и не поддерживал. А сейчас пианист был готов ступить с любым человеком, который выразил свое недовольство насчет «не самого лучшего душевного состояния» поляка, в дискуссию, доказать, что тот далеко заблуждается.       «Вы просто не видите в нем ничего прекрасного! Вам бы только подавай открытых и добрых!» — кричит его внутренний голос.       Люди не привыкли видеть кого-то, кто не подходит под их стандарты. Художник, который вместо людей рисует природу, поэт, который вместо любви пишет о проблемах людей, музыкант, который вместо открытости людям больше закрывается в себе. И их творчество тоже прекрасно, они видят мир через свои глаза и пытаются показать этот взгляд другим. Но простым, жадным и завистливым свиньям никогда не научиться осознавать жизнь, как они.       Ференц встряхивает головой. Нет, не время для плохих мыслей. Он поднимает глаза и замечает вдалеке музыкантов. Простых уличных музыкантов. Слух улавливает звуки скрипки, флейты и альта. Коротко усмехается и решительно идет к ним. Какое интересное сочетание инструментов.       Вокруг них несколько людей. Те стоят, завороженные прекрасной и такой непривычной музыкой. Да, вместо того же оркестра или соло фортепьяно или скрипки услышать такое экзотическое трио. Но оно довольно хорошо сочетается — скрипка созвучна с флейтой, а альт выступает в роли аккомпанемента. Красиво звучит.       Окружающие удивляются их мелодии, как маленькие дети первой увиденной ими вещи. Все это так непривычно, так странно. И ведь сидит же в тебе такой черт, который шепчет «нет, не так должно быть, по-другому. Так не принято, так неправильно». А ведь они очень хорошо играют. Импровизация ли, чье-то сочинение ли, неважно. Главное — у них слышна душа.       — Слышна душа? Но ведь это невозможно! — сказали бы они, если бы уловили слухом такую фразу. Конечно, душу нельзя услышать тем, кто в нее не верит.       Они заканчивают играть, и Лист только сейчас замечает, что из толпы остался только он. Не смогли додержаться, сбежали, побоявшись чего-то нового. А музыканты медленно складывают свои инструменты в футляры, собираясь уходить. Ференц спохватывается, шарит в кармане пальто и достает немного монет.       — Возьмите. Это очень мало, знаю, но все же… — с виноватой улыбкой произносит пианист, протягивая на ладони деньги. Парни перестают собираться и смотрят то на него, то на его руку.       — Seigneur, это правда того не стоит. Наша плата — слушатели. Если мы сможем собирать хотя бы пару тройку человек, которым наша музыка интересна, то и деньги не нужны, — с широкой улыбкой говорит скрипач. Альтист удивленно молчит, переглядываясь со своего коллеги на Ференца, но те словно и не видят его.       — Да-да, я понимаю… Но все-таки возьмите. Музыкантам тоже нужно жить на чем-то материальном, — настаивает он. Скрипач устало-счастливо вздыхает и забирает монеты, при этом чуть царапнув руку пианисту.       — Благодарю, вы очень любезны! — радостно добавляет юноша, снимая с головы шляпу и отвешивая низкий, шутливый поклон. Лист слабо смеется и поправляет свое пальто.       — Желаю вам удачи. Ваш талант не пропадет, и когда-нибудь о вас услышит весь мир! — восклицает мужчина, разворачивается и уходит.       — Николас, ну что с тобой такое-то? Чего же ты такой нервный? — слышит позади себя тихий голос скрипача, недовольно что-то бубнящий.       — Пьер, это сам Ференц Лист! Ты что уже, голова пустая, запамятовал? — шепотом восклицает альтист, повернувшись всем телом к коллеге. Удивленный вздох смешался с порывом ветра.       — Ференц Лист? Постой, ты точно ничего не путаешь?       — Путать можешь только ты! — гневно шепчет Николас.       — Ах! Я взял деньги у самого Ференца Листа! Видно, Божества ко мне сегодня милосердны!       О чем говорили уличные музыканты потом, Лист уже не слышит, но ушел от них в самом хорошем расположении духа. Эти юноши — совсем еще дети. Такие яркие, шумные и веселые — ну просто прелесть. Они, еще не слепленные до конца фигурки, недописанная партитура в опере, не придуманное для рифмы слово. И тут только воля фантазии — ищи свое призвание!       Венгр лишь шире улыбается и идет более решительно. Однозначно, оставшееся время до семи часов он проведет на улице, на свежем воздухе. Будет совмещать приятное с полезным, так сказать. Все равно, находиться в собственной квартире — словно запереть самого себя за решеткой. А вне своей клетки можно встретить всего такого, что потом на всю жизнь в памяти останется. Именно такие моменты Лист решил найти сейчас.       — Очень жаль, что мсье Кометтан так быстро ушел. Мне очень нравится его марш, — разочарованно вздохнула Жорж, складывая руки на коленях и отводя взгляд. В салоне д’Агу одни лишь дамы, находящиеся в разных группах и обсуждающие разные вещи. Одна только хозяйка, да ее близкая подруга сидят отдельно.       — Да, весьма печально, — соглашается графиня, обмахнувшись веером. Сейчас ей все это казалось таким нудным и скучным, что она чуть ли не зевает.       — Неужто у вас больше никто не будет играть, Мари? А как же Ференц? — с удивлением спрашивает Санд, вновь смотря на д’Агу. Та грустно вздыхает и переводит взгляд на пустующее фортепьяно, которое еще утром так красиво пело.       — Ушел. Не хотел мешать нам, — при упоминании его вид Мари становится в разы грустнее. Словно их разлучили насильно и заставили ждать до определенного часа, когда можно будет увидеться.       — Почему вы его не остановили? Мне кажется, его этюды смогли бы развеять нашу тоску, — ее слова — соль на рану. Графиня кривится, косо смотрит на Санд и сильнее машет около себя веером.       «Надо было вообще отменить, отменить это все! Лучше бы я с ним эти часы провела!» — ругает она себя, оглядывая всех девушек в помещении. Впервые Мари ощущает духоту своего собственного салона.       — Не знаю, Жорж, не знаю, — отвечает на грани слышимого, несколько раз подряд хлопая глазами. Если бы здесь был Лист, может быть и не было так уныло. — Да хоть бы Фредерик пришел, и того давно не видно, — вырывается само собой, и д’Агу, еле заметно постороннему глазу, удивляется себе.       — Фредерик? Фредерик Шопен? Неужто он у вас играл? — нескрываемое волнение слышится у нее в голосе, и Мари переводит взгляд на Санд. Ее глаза сверкают явно не самым добрым огнем, а щеки, — божечки, она же похожа на спелый помидор! — так и горят. Бывают же у людей странные реакции.       — Так месяц тому назад! А вы, что ль, не видели, не слышали?       — Не смогла прийти. Ах, я столько упустила! — всплескивает руками и сводит брови домиком. Графиня кривится. Меньше всего ей бы хотелось, чтобы у кого-нибудь в ее окружении, кроме нее, был возлюбленный музыкант. Еще и восходящий к знаменитости!       «Нет, конечно, Фредерик скорее всего даже в ее сторону не посмотрит, но вот она явно так не думает», — думает Мари, вздергивая подбородок. Жорж как-то странно смотрит на этот жест, но ничего не говорит, продолжает о чем-то размышлять.       — Ну, он все же не последний раз выступает, так что еще успеете, — слишком безразлично отвечает ей и сразу же сама себя ловит. Нет, нельзя выдавать себя. — Но ведет он себя крайне странно.       — Да?       — Да! Все время стоит в стороне, почти ни с кем не разговаривает. Все время задумчивый, иной раз и не достучишься. Конечно, внешность у него прекрасная, а музыка, та еще лучше — но из-за характера можно и вешаться, — графиня словно отпугивает ее, пытается уверить, что Шопен — не вариант, что не пойдет он ей. Слегка краснеет от осознания всего этого и прикрывается веером.       «Но ведь не ревную его я! Просто, чтобы она не задумала делать с Фредериком, не к добру будет!»       — Вешаться? Боже упаси! — восклицает Санд, прикладывая руку к груди.       — Вот-вот! Хотя Ференцу он довольно нравится. Все время говорит, что у каждого свои изъяны… — все это плавно перетекает в какой-то рассказ о Шопене. Мари рассказывает все, что знает, а Жорж лишь изредка делает какие-то резкие движения и очень часто кивает. Д’Агу начинает это раздражать.       — Да, мне кажется, ваших рассказов мне хватит больше, чем его личного присутствия! Теперь я, похоже, знаю о нем все, — с усмешкой говорит писательница, вставая на ноги.       — А вы что же, уже уходите? — с удивлением спрашивает графиня, поднимаясь вслед за ней.       — Да, пойду-ка я. Ну-с, обязательно еще загляну! До свидания! — с улыбкой говорит Жорж и уходит. Мари некоторое время смотрит на дверь, за которой исчезла ее подруга и по совместительству соперница, разворачивается и идет к окну.       — До свидания, до свидания… — шепчет она, словно приговаривая какое-то заклятье на нее. Не нравится ей эта заинтересованность Санд к Шопену, ой как не нравится.       На улицах темно, лишь фонари освещают маленькими солнышками. Сейчас люди или сидят в своих домах, или расхаживают по разным местам, где шумно и весело. Салон д’Агу — один из них. Пусть музыка пока и не играет, но в воздухе так и висит ощущение возбужденности от этого вечера.       «А вы слышали, что вчера…», «Ох, такое узнала…», «А ведь наш-то Франц…», «Умер! Сердце остановилось! Представляете?..», «Взял да изменил. А она девушка не промах, ведь…», — все мешается в один общий гул. И смерти, и праздники, и измены, и сплетни, все здесь можно услышать, если только прислушаться.       Мари тоже не скучает — то здесь, то там ее завлекают в разговоры разных тем. Она старается отвечать им коротко и по сути, сразу переходя к другим. Именно такого ей хотелось весь день, ведь тут ну просто невозможно и пары секунд на месте спокойно постоять!       — Да, просто кошмарно! Ах, умер? Какая жалость! Да-да, я сама ее видела! Ни следа горя на лице! — отвечает девушка, кружась среди людей, как на шумном балу. Одно ее беспокоит — нигде Ференца увидеть не может. Никакого намека на его присутствие.       «Неужто не пришел? Ведь обещал же!..» — с горестью думает она, всякий раз вздыхая. Все-таки есть проблемы в таких местах — никогда никого не найдешь, если нужно.       А Лист стоит около двери и смотрит в ближайшее от него окно. В стекло, от порывов ветра, стучат голые ветки дерева. Звук их был схож с маленькими ручками, стучащими в дверь и просящие впустить их. Ференц сам не знает, чего ожидает, стоя тут, но уходить не хочется.       Рукам, видно, надоело стучать, и теперь они постукивают ногтями. Венгр встряхивает головой и присматривается в вечернюю гущу — в самом деле дождь. Лист вздыхает и переводит взгляд на людей.       «А Шопен-то…» — дальше он не вслушивается. Раздраженно хмурится и складывает руки на груди, опускает голову вниз и сжимает зубы чуть ли не до скрежета.       — Обсудить им больше нечего… — шипит музыкант, не желая больше смотреть на них. Он открывает дверь и выходит на улицу, вдыхая приятный запах свежести. Дождь до него не достает — сверху балкон, но когда ветер становится более сильным, редкие капли попадают на его волосы и лицо.       Дождь будто злится на людей, пытается заглушить их безостановочный гам. Выходит у него это очень плохо, говорящие все же перекрикивают его и от этого он больше гневается.       На противоположной улице оглушающе визжит кот. От такого вопля Лист вздрагивает всем телом и смотрит на темный силуэт, остановившийся посреди дороги. Бедное животное сбегает в переулок, сопровождаемый хлюпающим звуком, а человек так и не движется.       Ференц вглядывается, щурит глаза и наконец узнает в этом отрешенном и задумчивом силуэте Шопена. По крайней мере, венгру так кажется.       — Мсье Шопен? — вопрошающе спрашивает он, но, не услышав ответа, лишь сильнее уверяется в своей догадке. — Мсье Шопен! Куда же вы вышли в такой-то ливень, еще и без зонта! Давайте я вас провожу? Я мигом за зонтом. А то простудитесь еще! — уверенно тараторит музыкант, замечая, что поляк собирается уходить. Его ответ теряется в звуке разбивающихся капель, но Ференц все равно слышит. Хочется воспротивиться, пойти следом, но что-то останавливает. Будто невидимая рука схватила за плечо и не позволяет сдвинуться с места.       — Ференц, вот вы где! Я вас… Боже, да вы же промокли до нитки! Еще и стоите, заболеете же! — Мари выглядывает из двери и озадаченно смотрит на Листа. Тот медленно поворачивает к ней лицо и только сейчас ощущает неприятную липкость одежды. Видимо, хотел выйти навстречу поляку, да так и стоял под дождем.       — Что-то я задумался. Да, не стоит так стоять. Не хватало вам еще больного пианиста, — с усмешкой говорит венгр, последний раз обернувшись на поворот, за которым исчез поляк, и заходит в салон.