Жженые спички

      «Отчего же я не помню, что было после выступления у графини Руже?» — напряженно думает Шопен, сидя за столом уже обыденного ему кафе. Его настораживает все в этой отнюдь не обыденной ситуации — вроде ни глотка спиртного не брал за последние месяцы, а тут такие провалы в памяти. — «Помню только, что говорил что-то на улице. А кому и почему — только тот человек и ведает.»       Пианист устало вздыхает, облокачиваясь на спинку стула и медленно массируя глаза. Если он успел сотворить что-либо нехорошее, пока находился в таком забытии, то ему надо будет скорее узнать, что именно.       «Только вот у кого-то я спрашивать пойду?» — раздраженно думает Фредерик, ругая себя за глупость. Ну, в самом деле, вроде человек неглупый, а такую чушь мелит.       Меньше всего жители Парижа ожидали утром увидеть внезапно появившийся гололед. На появление снега пока еще не было причин, тогда откуда же лед на дорогах? Ветер холодный и влажность после дождя. Все просто.       Теперь все ходили с придельной осторожностью — куда-либо спешить уже было практически нельзя. Одно неверное движение — и ты на земле, а там уже как повезет, может лицом вперед, а может затылком назад. А так же во всяких заведениях появлялось намного больше народу. Холодно же, плетешься медленно, до костей замерзнуть успеешь. Поэтому в кафе, где сейчас был Шопен, было не менее двадцати людей, хотя оно могло вмещать меньше. Все теснились, стояли и просили чего-нибудь горячего. Даже не то чтобы попить, а чтобы руки согреть.       — Да, самое неблагоприятное время для музыкантов — это холода, — улавливает такое заявление со стороны посетителей Фредерик. Если они имели в виду, что пальцы превращались в льдышки, то, конечно, не самое лучшее время года.       «Потом еще ждать, пока можно будет ими шевелить. Отвратительное ощущение.» — добавляет про себя поляк, наконец получив свою чашку чая. Тихо отблагодарив официантку, он устремляет взгляд в окно, параллельно сжимая и разжимая пальцы рук. На улице, как он думает, должен быть сильный ветер, поскольку люди приходят и приходят, но точно определить это было трудно — не было ничего такого, что могло бы шевелиться от невидимой толкающей силы. Одни только блеклые дома.       Мужчина недовольно морщится и поворачивается обратно к людям. Кого здесь только нет: дети, женщины, мужчины, пожилые люди. Отчего же им у себя-то не сидится, раз на свежем воздухе так холодно?       «Я до сих пор не получил от них ответа на свое письмо.» — всплывает в голове мысль. Да, пианист писал родителям несколько раз, последнее было отправлено только вчера. Неужели какие проблемы с почтой и ни одно из них не дошло? Это будет не самой лучшей новостью. А если же получили, то еще хуже, — «Хочется верить, что они просто заняты работой.»       — Мсье Шопен! Доброе утро! — Шопен вздрагивает и поднимает свой взгляд на стоящего перед ним Листа, — Не ожидал вас здесь увидеть. Могу я присесть рядом?       — Д-доброе утро. Да, конечно, — венгр благодарно кивает и садится на стул, закидывая ногу на ногу. Поляк сначала смотрит на него с недоумением, пытаясь вспомнить тот момент, когда он успел зайти сюда, к тому же так тихо. Разве не должны были на него наброситься с разговорами?       — Что-то давно мы с вами не пересекались. Как вы? — с обычной для него улыбкой спрашивает Ференц, складывая руки в замок. Пианист решает, что лучше будет упустить их вчерашнюю встречу во время дождя. К тому же Фредерик не выглядит так, будто что-то помнит.       — Все хорошо. Ничего не меняется. Просто хожу в разные места, не у одной же только мадам д’Агу мне выступать. — «как вы» хотелось ему добавить, но тот вовремя прикусывает язык. К нему возвращается его прежняя безэмоциональность и несильная заинтересованность в беседе. Лист наверняка должен был обидеться, но либо скрыл это чувство, либо пропустил язву мимо ушей.       — Ну конечно, как иначе.       — А вы только у нее играете? — Шопен прищуривает глаза, осторожно берясь за чашку и отпивая немного напитка. Ференц следит за каждым его движением, явно ловит себя на этом и спешит перевести взгляд на глаза собеседника.       — Нет-нет, просто… — из его уст вырывается слабый смешок, и он неловко потирает шею, — Думаю, не стоит объяснять вам очевидное. Но, помимо этого, там бывают очень хорошие люди, с которыми можно завести хорошую беседу.       Поляк отворачивается от венгра, смотря теперь на чай. Что же с ним сегодня такое?       — Знаете, когда я узнал, что вы прибыли в Париж, то был уверен, что вы в первый же день дадите концерт. — неожиданно выдает Лист, желая посмотреть Шопену прямо в глаза. Но тот их старательно прячет.       — Нет. Никогда не собирался и пока не собираюсь давать, — холодно говорит Фредерик и вздыхает. Нельзя так вести разговоры. К тому же Ференц не сделал ему ничего плохого. — А вы? — надо хотя бы постараться поддержать диалог.       — Думаю, ближе к весне. — задумчиво говорит венгр, подперев подбородок рукой, и замолкает. Фредерик даже удивляется наступившей тишине, что искоса поглядывает на Ференца. Не уснул ли он? Но тот сидит все в той же позе, пусто смотря в столешницу.       — Знаете, мне кажется, мы… Мы могли бы встретиться, — вновь заводит разговор Лист, перебирая собственные пальцы от некоторого волнения, — У меня. Я хотел, чтобы вы послушали мои новые произведения. Я не слышу, как они звучат со стороны, и от этого очень переживаю. Если вас не затруднит, — его голос все тише-тише-тише, переходит на шепот, словно тот говорит о чем-то таинственном. Исподлобья смотрит на собеседника, ожидая его решения.       — Я не могу вам ничего обещать, буду честен. Если получится — приду, — спокойно отвечает Шопен, едва слышно вздыхая.       — Не смею на вас давить. Если что, в три часа я буду у Мари, — предупреждает он, слабо улыбнувшись. Не отказался напрямую — и то хорошо. Фредерик кивает ему, сдерживая зевок. Ференц переводит взгляд на настенные часы и резко вскакивает, — Ах, я опаздываю! До встречи, мсье Шопен! — быстро тараторит Лист и, проталкиваясь сквозь людей, выходит из кафе.       — До встречи, — шепчет поляк уже после того, как исчез силуэт венгра. Наконец, расслабленно выдыхает и потирает переносицу.       «Слишком шумный, слишком говорливый», — отмечает про себя Шопен, неторопливо допивая остатки остывшего чая, — «И что же мне с ним делать? Идти или не идти? Если он будет играть то же, что и в нашу первую встречу, я сойду с ума», — встает из-за стола и надевает шляпу, — «А если что-то из этюдов? Они у него хорошие. По крайней мере, то, что он играл, было прекрасно», — опускает голову пониже, чтобы не встретиться с другими знакомыми. Разговоры это явно не то, в чем поляк нуждается прямо сейчас.       Морозный воздух резко контрастирует с теплом помещения. Фредерик морщится и кутается в пальто, при этом смотря под ноги.       «А что он еще может сыграть? Что такой, как он, может еще писать?» — из-за своей задумчивости проскальзывает вперед ногой и чуть не падает, но вовремя сохраняет равновесие. Не хватало только упасть, и будет вообще прекрасно.       «Надо зайти на почту.» — мысль, явно не сочетающаяся с его размышлениями, но быстро сумевшая прицепить к себе внимание. Лист может и подождать, а вот переживания насчет родителей — нет.       Он принимает решение сначала проверить, нет ли новых писем, а потом уже будет раздумывать про венгра и его «новые произведения».       — Вы точно уверены, что нет писем от Николя Шопена? А, может, от Юстины Шопен? — Фредерик буквально вжимается в низенький стол руками, которые, если приложить еще немного усилий, сломают бы его пополам. Не то чтобы поляк был очень таким сильным — состояние стола хромало.       — Я вам в очередной раз повторяю, мсье, что нет ни-че-го ни от одного из Шопенов! Comment t'expliquer autrement? — старуха недовольно ворчит, протирая стекла очков. Пианист сжимает губы в тонкую полоску и некоторое время продолжает сверлить женщину взглядом, словно та вот-вот сдастся и отдаст ему письмо. Но она лишь поднимает свой тяжелый и злобный взгляд, строит гримасу отвращения и вновь принимается со слишком увлеченным характером тереть очки.       — Сo to jest . — тихо стонет он на своем родном языке, устало вздыхает и направляется к выходу. Ему мерещится, что женщина облегченно выдыхает и наконец откидывается на спинку стула. Хотелось бы и поляку так свободно выпустить воздух из легких, увидев письмо от родителей.       Солнце, поздно поднявшееся из-за горизонта, никак не помогало ситуации на улице: оно не грело, не растапливало лед. Только разве что мешало, больно светя в глаза. Выходя из полумрака, Шопен слегка морщится и отворачивается.       «Так и ослепнуть недалеко…» — подмечает про себя он, пока зрачки наконец привыкнут к свету. И в этом солнце он, в какой-то степени, видел себя. Был у всех на виду, но при этом полностью бесполезный. Для родителей и его друзей.       Стараясь прогнать от себя тяжелые мысли, пианист вновь принимается рассуждать насчет венгра. Раз на почте ничего интересного нет, то будет использовать что-то поинтереснее. Только сейчас в нем не было той былой дискуссии между «за» и «против». Казалось, отрицающая сторона просто сдалась, вскинула руки и злобно сказала: «Делай, что хочешь». А другой это только на пользу. И сейчас она отчетливо старалась привести все аргументы к тому, чтобы Фредерик заглянул к Ференцу.       «У него же такие чудесные этюды. Может, у него есть намного лучше? К тому же, порой полезно знать хоть что-то о своих коллегах», — от последней мысли он недовольно фырчит, привлекая к себе внимание проходящего мимо мальчишки. Но оба идут дальше, только разве что парниша несколько секунд смотрит музыканту вслед и только потом медленно двигается с места, — «В любом случае, я смогу в любой момент уйти или попросить его сыграть что-то другое, так?» — Шопен словно пытается уверить сам себя. Задает себе вопросы и или оставляет их без ответа, или отвечает на них, — «Надо сближаться, сближаться с здешним обществом. Иначе все пойдет на дно, с которого я не в силах буду выбраться. Или пытаться пробиваться в свет или на всю жизнь остаться во мраке. Но что сделать?»

— А… Вы собираетесь давать концерты?

      «Концерт!» — восклицает он в своей голове, и прохожие непонимающе оборачиваются на него, заставляя усомниться, точно ли поляк сказал это в своих мыслях. Так же быстро загоревшись идеей, пианист ее пугается. Энтузиазм постепенно угасает, остужая угли. Фредерик вновь заходится в раздумьях, — «Концерт… Играть прелюдии? Разве им они будут интересны? Ведь — что такое концерт? Это место, где играется что-то масштабное. А даже если я соберу все свои произведения в одну кучу и сыграю их, то они кое-как дотянут до часа, я уверен в этом. Но почему же только масштабные? Что мешает играть что-то небольших размеров, но тоже очень даже красивое?»       Шопен встряхивает головой. Мысли они как тесто — умеют плавно перетекать туда, куда совсем не надо. Ведь только он думал о Листе, а тут уже спешит давать концерты. Сумасшествие какое-то.       «Пока никаких концертов», — строго решает поляк, заправляя прядь волос за ухо. Если бы была возможность — пианист бы их заплетал. — «А вот что с Ференцом… Что ж, это, во всяком случае, будет более интересная трата вечернего времени», — и все же его голос не звучит так уверенно, как Фредерик бы хотел. Что-то все еще заставляло сомневаться в решении, но что именно — поляк разобрать не мог. — «Ладно, все, все, прочь это все. Я иду», — и ничего более не смеет перечить этому. Ни один внутренний голос, ни одна мысль. Если Шопен принимает решение, то оно будет железным до того момента, пока беда не накроет с головой.       Фредерик выдыхает клуб пара, несколько раз подряд моргая. У него есть свободный час, которому он все никак не мог придумать занятия. Просто бродить по улицам или пойти к бульвару? Кажется, других вариантов у него нет, не вернется же пианист обратно к себе.       На улице нет ни души. Все, как жуки, расползлись кто куда. В переулке слышится шуршание и скрежет. Мужчина слегка поворачивает голову в сторону и замедляет шаг. Переулок узкий, туда вместятся разве что два человека, тесно прижатые плечами друг к другу. Стены домов темные, почти черные, в некоторых местах чем-то заляпаны. Здесь просто ужасно воняет, но разобрать, что именно издает такой противный запах, нельзя — сюда практически не попадает солнечный свет, разве что на земле есть светлая полоска, контрастирующая со всей обстановкой. Поляк закусывает щеку и, поддаваясь любопытству, заходит в него. Шум на миг прекращается, мужчина несколько секунд прислушивается и боязливо подходит ближе. И, сквозь гору из каких-то коробок, бумаг, чего-то похожего на помои, к его ногам бежит крыса. Серая, костлявая и молниеносная крыса. Ошеломленный пианист делает шаг назад, пытаясь уйти от нее, и чуть не наступает на животное, которое истошно пищит, увидев перед собой громадную людскую ногу.       — Ах! — вскрикивает Шопен, прижимаясь к стене. Крыса пробегает мимо него, выскакивая с переулка. Пианист тяжело дышит и внимательно следит за серым пятном, которое теперь бежит на другой стороне дороги, старается не поскользнуться на льде (совсем как человек!) и заскакивает в другую лазейку, где можно будет хоть на некоторое время укрыться от людей.       Фредерик тихо стонет, слабо стукаясь затылком о стену позади. И какой черт позвал его сюда зайти — непонятно. Благо, никто не заметил такой постыдной сцены, иначе поляк отказался бы появляться на улице. Взрослый мужчина, да боится крыс. Может быть, в Польше еще как-нибудь бы поняли, но точно не во Франции — такая новость разлетелась бы за считанные дни, попала бы во все уши и была бы перемолота всеми ртами. От позора в Париже отделаться трудно.       Он слабо отталкивается от стены и в очередной раз громко вздыхает, держа руку у лба и медленно покачивая головой. Кошмар, просто кошмар. Фредерик поворачивает голову в сторону, откуда на него набежала крыса. Мысль о том, что там может быть еще какая-то живность, заставила его почти что пулей выбежать из переулка. Уж лучше снова оказаться в компании Листа и Мари, чем столкнуться с еще одним серым пятном.       Ему бы стоило обзавестись перчатками. Полезная в хозяйстве вещь, особенно в такую мерзкую погоду. Но сейчас Шопену приходится просто сунуть руки в карманы, вздрогнув всем телом. В такую мерзлявую погоду от каждого дуновения ветра начинает казаться, что, будь он чуть сильнее, то точно бы сдул тебя, как маленькую веточку. А ведь еще даже не начало декабря, страшно и представить, что может стоять зимой.       «Хочется верить, что такая погода долго держаться не будет», — думает он, поморщившись. Холодок прошелся по кончикам его ушей, сделав их слегка покрасневшими, как лица влюбленных девиц. Теперь они ужасно болели и саднили, что побуждало его чуть ускорить шаг, чтобы как можно быстрее очутиться в закрытом помещении, где ветер его не достанет. Пальцы ног тоже противно коченеют, словно к ногам привязали раскаленные камни и заставляют идти с ними. Все-таки одежда была слишком тонкой для такой осени — Фредерик не мог и подумать, что будет такая подлость со стороны природы. Он был готов терпеть до последней клетки своего тела, которая могла бы еще оставаться согретой на улице.       Лицо тоже не осталось без внимания воздушных змей — поляк шел весь раскрасневшийся, с прищуренными глазами и чуть пухлым носом. Но щеки совершенно не гудели, он, можно даже сказать, не чувствовал столь пристального внимания хищника к ним. И это иногда его вводило в ступор — закрытые части тела всегда болят от мороза, а лицо нет. Странно все это.       Салон Мари шумит так сильно, что кажется, слышно на другом конце Парижа. Говор, топот, музыка, даже шепот можно услышать сквозь его стены. Давно такого не было видано у нее.       Шопен рвано вздыхает, чуть морщится и касается ручкой двери. Пару секунд мешкается, ничего не делает и чего-то ждет. Чего-то, что могло выскочить из-за угла и оттащить его отсюда, придумать какую-то отговорку не заходить в это адское месиво. Но оно не появляется, и Фредерик с тихим скрипом открывает дверь. Старается зайти тихо, а все-таки привлекает к себе пару тройку любопытных взглядов. К счастью, те быстро теряют к нему интерес и позволяют поляку затеряться в толпе.       Ему казалось, что найти венгра не составит лишнего труда. Он шумный, говорливый и слишком подвижный — таких не сложно увидеть даже в самой оживленной улице. А сейчас Шопен бегает глазами по головам, но найти нужную не может, вслушивается в разные голоса, но найти нужный не получается. Слабое удивление отражается на его лице, и вмиг превратилось в догадку. Мужчина поднял голову и взглядом нашел часы. «14:41».       Фредерик невольно цыкает себе под нос, сжимая руки в кулаки. Ференц же говорил ему, что будет к трем. К трем, Фредерик, а не к двум сорока! Но кто же мог знать, что Ференц окажется настолько пунктуальным?       «И что же мне делать?» — вопрос раздается поверх других голосов, что поляк сомневается, точно ли тот прозвучал у него в голове, — «Не могу же я просто уйти отсюда. Ведь когда-нибудь Лист здесь появится. Но и находиться здесь не будет такой уж большой радостью», — Фредерик обреченно мычит и подходит к самой безлюдной стене. Осторожно опирается на нее лопатками, скрещивает ноги и складывает руки на груди, чуть откинув голову назад. Ладно уж, девятнадцать минут не такая огромная цифра.       — Шопен? Это тот, который свечи постоянно просит гасить? — поляк хмурится и смотрит одними глазами в ту сторону, откуда исходит голос. Все остальные отступают на задний план, разрешая пианисту понять, в чем же дело.       — Да-да. Я слышал его выступление у мадам Руже. Там он, видно, чуть в обморок не свалился. — отвечал ему другой голос. В обморок. Фредерик не сдерживает слабого смешка. Интересно, этот человек когда-нибудь видел людей в предобморочном состоянии?       — Так на кой черт переться, если не все в порядке? — голос был грубый и низкий, явно принадлежал мужчине старше сорока. Второй же был более спокойный. Какие разнохарактерные.       Тихий смешок и ответ на грани слышимого, — У него не все в порядке как со здоровьем, так и с головой. В больницу таких надо, лечить. — Шопен вдавливает ногти в предплечья, цепляясь за рукава фрака. «Не в порядке с головой.» — эхом звучит в мыслях. Это еще только у кого.       — Так это с самого начала было ясно! Загнанный, нелюдимый, скрытный. Меня все мучает вопрос, как такой в музыканты попал? Ведь всем ясно же, что раз музыкант, значит должен ладить с людьми, разве не так?       — Так-так. Только этот, видите ли, особенный. Видно, вторым Амадеем Моцартом себя почувствовал. — и разрывается неудержимый смех. А Шопен сильнее впивается в собственные руки, оставляя на коже впадинки-полумесяцы, кусая губу чуть не до крови, чтобы не сорваться и не закричать им в ответ.       «Французы — народ скверный. Они золотом обошьют, а между собой ноги о тебя вытирать будут», — повторяет сам себе Фредерик, но от этого внутреннее негодование и обида не утихают. Больным — он слышал столько обидных слов в свою сторону, но только не больной. Да, пусть нелюдимый, загнанный в угол, но больной на голову — как нарушенная гармония по ушам.       «Скверные, скверные люди со своими скверными мнениями! Им бы только подавай шутов, чтобы не скучала их богатая душа! Давайте, пляшите, играйте, пойте! Отчего же вы такие скучные? С вами совершенно неинтересно! И ведь умудряются же еще, гады, зубы свои белые-белые скалить, да комплиментами обваливать! Отвратительный народ, отвратительный!» — поляк отталкивается от стены и решительно идет к выходу, уже не заботясь о том, увидят ли его или нет. Противный люд. Иногда Фредерику хочется ударить самого себя за то, что иногда простое любопытство может сделать после себя ужасные ошибки, с которыми поляку придется таскаться всю жизнь, как с камнями на спине.       В помещение входит Лист, и Шопен чуть не сталкивается с ним. Оба с выжидаем смотрят друг на друга — один с немым удивлением, другой с жестким безразличием.       — Мсье Шопен, вы все же пришли, — слабо выдавливает из себя венгр, и широкая улыбка расползлась на его лице. Гнев поляка чуть утихает, но не исчезает до конца.       — Да. И уже собираюсь уходить, — холодно отрезает он, не двигаясь с места. Их диалог все никак не может выстроиться, поэтому они продолжают изучать друг друга взглядами. Листу становится неловко, Шопену хочется поскорее выйти отсюда.       — Я рассчитывал, что вы придете позже трех, что я успею сыграть, и тогда сразу бы пошел с вами. А вы здесь даже раньше меня, — его слова получаются какие-то виновато-сдавленные, как будто тот бурчит себе их под нос.       — Что же, оставайтесь и играйте. А мне здесь больше нет желания находиться, — и поляк быстрым шагом обходит венгра, хватаясь за ручку двери и уже собираясь ее дернуть, как чужая рука опускается на его предплечье. Фредерик выглядит сконфуженным, поднимает взгляд на Ференца и сильнее хмурится.       — Пожалуйста, дайте мне пару минут. Я быстро, — шепчет Лист, с нескрываемой надеждой в глазах смотря на Шопена. Поляк тихо цыкает и убирает хватку со своей руки, но сам стоит на месте.       — Только если быстро, — отрезает он, отводя взгляд в сторону. Венгр пару раз кивает и шепчет что-то вроде «Конечно, конечно», торопливым шагом отходя вглубь. Фредерик не следит, к кому идет Ференц, но улавливает его разговор краем уха.       — Ференц, но ведь вы только что пришли! — ее голос предательски вздрагивает, но она, похоже, этого не замечает.       — Мари, прошу меня простить, но я правда должен уйти. У меня очень важное...— его тон очень обеспокоенный и даже пугливый. Не хочет расстроить ни того, ни другую.       — Как же это, Ференц, как же это? Я обещала людям, что вы сегодня обязательно выступите! Что же, в их глазах я должна выглядеть лгуньей? — кажется, что она вот-вот расплачется от обиды.       — Мари, ох, Мари, пожалуйста. — мольба, такая просящая и жалкая мольба. Как будто прислужник.       Шопен раздраженно вздыхает, поглядывая на часы. Неужто он будет тут еще час, пока эти двое не решат между собой спор? Но вот из толпы появляется огорченный Лист и Фредерику, всего на мгновение, становится его жалко.       — Я… — начинает венгр, но поляк перебивает, при этом закрыв глаза, чтобы пока не видеть этого зрелища.       — Мы можем встретиться на бульваре, который неподалеку отсюда, чтобы вы успели сделать все, о чем планировали, — говорит на одном дыхании и делает небольшую паузу, дабы вдохнуть воздуху, и продолжает, — К половине пятого я буду на нем. В самом его центре. Надеюсь, вы сможете уследить за временем и не опоздать. Я не люблю зря тратить дорогие мне минуты, — и наконец раскрывает глаза, смеряя собеседника перед собой холодным взглядом. Но тот явно этого не замечает, поскольку чуть ли не светится от счастья.       — О, мсье Шопен, вы не представляете, как выручили меня. Я… Я даже не знаю, как вас и благодарить! — восторженным шепотом говорит Лист и, видимо, хочет взять Шопена за руку, но сразу отдергивает себя, неловко улыбаясь.       — Не опоздайте. Это будет самой лучшей благодарностью, — подсказывает Фредерик, складывая руки за спиной и чуть поднимая подбородок, как бы слабо кивая. Ференц пару раз кивает ему в ответ, продолжая счастливо улыбаться.       — Что же, тогда до встречи, мсье Лист, — он соблюдает формальности в такую ненужную минуту. Венгр тихо хмыкает и отводит плечи назад.       — До встречи, мсье Шопен, — вторит ему и собирается сделать шутливый поклон, но кто-то из толпы настойчиво его зовет. Он оборачивается на голос, стоит пару секунд, не шевелясь, потом поворачивает голову обратно. А от Фредерика и след простыл.