Жженые спички

      На улице постепенно темнеет, солнце уплывает за горизонт, освобождая место блестящей луне и тысячам далеких крапинок. Уличный шум медленно сменяется вечерней тишиной, прерываемой разве что завыванием ветра.       Шопен, съежившись, сидит на холодной скамейке, озираясь по сторонам. Если бы не тот глупый разговор в салоне д’Агу, который он случайным образом услышал, то не мерз бы сейчас на бульваре, а дожидался бы Листа в теплом помещении. Но слова его настолько задели, что ничто бы не уговорило вернуться туда.       Поляк не знает, сколько сейчас времени, но отчаянно надеется, что около пяти. Потому что еще полчаса, и музыкант точно замерзнет насмерть!       Попытки согреть хотя бы руки не увенчались успехом, и теперь пальцы ужасно покалывало, что хотелось на дерево лезть от боли. Мужчина иногда думал о том, чтобы зайти в ближайшее кафе и хоть немного, но погреться. И каждый раз его останавливала мысль о Ференце. Вдруг, когда Фредерик уйдет, придет он? Будет не очень хорошо.       «Страшно представить, что может быть зимой. А ведь она не за горами — какие-то жалкие два дня до декабря!» — думает поляк, рвано выдыхая клуб пара. Пианист давно перестал чувствовать свои щеки, а глаза ужасно саднило от холодного ветра.       Каждый раз, когда колыхались деревья, они создавали звук, отстраненно похожий на шаги, и Шопен все время оглядывался, надеясь увидеть Листа. Но, убеждаясь, что это природа играет с ним злые шутки, он бурчал себе под нос и запрокидывал голову назад. И в очередной обманчивый звук приближающегося человека пианист не поддался искушению, лишь нахмурился и продолжил взглядом изучать звездное небо. Столько красивых и далеких звезд. Без них, наверное, все казалось бы пустым, а они, как маленькое, но очень важное украшение.       — Мсье Шопен? — зовет голос, заставляя поляка вздрогнуть и сесть ровно. Значит, это был не обман, а в самом деле человек. И никто иной, как венгр, широко ему улыбающийся. Ну конечно, он-то еще может шевелить лицом, — Простите за такое долгое ожидание, — и протягивает руку в белой перчатке.       — Ничего. Который час? — спокойно спрашивает Шопен, поднимаясь на дрожащие ноги и пожимая протянутую руку своей, покрасневшей, с небольшими морщинками на подушечках пальцев.       — Десять минут шестого было, когда я уходил, — отвечает Ференц, задумчиво смотря куда-то в сторону. Фредерик оглядывает его и глубже запихивает руки в карманы. Очнувшись, Лист улыбается еще шире, — Что же, пойдемте. А то на вас лица нет, — подмечает венгр.       — Холодная осень выдалась, — соглашается с ним польский композитор с неким недовольством. Но венгерский или не замечает такого тона, или старательно его игнорирует.       Половину пути они идут на удивление молча. Шопен думал, что Лист будет говорить без умолку обо всем на свете, даже не самом важном, а Фредерику бы пришлось это терпеть. И Ференц в целом выглядел так, будто вот-вот заведет с ним бессмысленный разговор, но все время себя останавливает. И поляку от этого становится неловко. Впервые, тишина не успокаивает, а душит.       — Как прошло выступление? — задает он вопрос, сжимая руки в карманах в кулаки. Венгр словно просыпается ото сна и с удивлением смотрит на Шопена, после чего расплывается в добродушной улыбке.       — Сыграл им две рапсодии — ре-минорную и си-бемоль-мажорную. И пастораль, уже в четвертый раз. Она очень нравится Мари, — живо отзывается Ференц, смотря в сторону. В его голове загорается идея — он быстро стягивает с себя перчатки, не сбавляя шагу, и протягивает их Фредерику, — Возьмите, вам нужнее. Ваши руки раскраснелись, — говорит чуть виновато, продолжая настойчиво ждать, пока перчатки возьмут.       Шопен пару секунд мнется, переводит взгляд с Листа на них и все же осторожно забирает.       — Спасибо, — тихо молвит Фредерик, доставая из карманов разболевшиеся руки и надевая на них перчатки. Они оказываются чуть велики, но поляка это не очень тревожит. Все равно же теплые.       Ференц улыбается и кивает в ответ, выдыхая пар изо рта.       — Мне правда очень льстит, что вы согласились пойти со мной, — радостно говорит Лист, заправляя прядь волос за ухо. Шопен глядит на него искоса, поправляя рукав фрака.       — Я не видел в этом ничего трудного, — отвечает он. Враньем до конца назвать это нельзя, поскольку в каком-то смысле поляку правда не было сложно прийти, там был другой вопрос — стоит ли.       — Рад это слышать, очень рад… — шепчет венгр, и его внимание отвлекают двое пьяниц, идущих на противоположной улице и что-то громко запевающих. Разобрать, что они говорят, очень трудно. Силуэты, похожие на мужчин, идут бок о бок, и неожиданно один из них поскальзывается и падает, увлекая за собой другого, который громко на это ругается.       Ференц не сдерживает тихого смеха и спешит отвести взгляд. Фредерик не видит здесь абсолютно ничего забавного, с чего можно было бы смеяться, и ничего не говорит. Они проходят мимо многоквартирных зданий, явно нуждающихся в изменениях, и сворачивают за угол. Здесь в основном обычные дома без других этажей. Улица пустая: ни людей, ни экипажей. Все погружено во мрак, лишь в некоторых окнах показывается бледно-желтый свет.       Шопен скользит по зданиям взглядом — не очень старые, но и новыми их назвать трудно. Домов всего семь, они стоят ровно в ряд, разделяемые небольшим пространством. Жить в таком себе позволить может явно не каждый.       Но пианисты идут дальше. Поляк едва слышно хмыкает и отводит взгляд от красочных стен с горящими глазами.       Мужчины проходят еще пару улиц, снова с теми же блеклыми домами. В них было больше огня. И в один из таких они и зашли.       Ференц пропустил Фредерика вперед, и, как только захлопнулась дверь, оба погрузились во мрак, такой глубокий, что, казалось, тишину можно было услышать.       Чирк. В омуте воспламеняется маленький красноватый огонек, который чуть погодя становится бледно-оранжевым. Шопен морщит нос, выдыхая через рот. Ну и запах от него.       Пара секунд — и зверек перебегает на фитиль свечи. В то же мгновение тушится спичка, оставляя после себя лишь небольшой дымок, струящийся вверх. Становится видно хоть и небольшой, но отчетливый край лестницы. Лист осторожно держится пальцами за канделябр, протянув тот перед собой. Он делает шаг вперед, и поляк невольно отступает в сторону.       Венгр шагает по лестнице чуть впереди, но Фредерик старается не отставать. Огонек колышется от всякого дуновения, будь то ветер или дыхание Ференца.       — Мсье Шопен, вы боитесь темноты? — неожиданно раздается голос Листа, отлетающий эхом до самой крыши. Шопен слегка вздрагивает и поднимает взгляд со ступенек на затылок венгерского композитора. Какой-то странный у него вопрос.       — Я люблю темноту, — отстраненно отвечает поляк шепотом, словно здесь кто-то подслушивает очень важный и секретный разговор, — Мне в ней легче играть, — добавляет он, стягивая чужие перчатки с рук. Они давно уже потеряли какую-либо полезность.       Ференц замолкает так же внезапно, как и начал говорить. Фредерик нервно кашляет и оглядывается по сторонам, пытаясь разглядеть стены. По ощущениям, сейчас было не шесть часов, а около двух ночи. Потому что то, как тихо они идут по лестнице, словно крадутся, выглядит как попытка двух пьяных друзей добраться до дома, при этом никого не разбудив. Шопен мотает головой и хмурит брови. Ужасное сравнение.       Пианисты доходят до четвертого этажа, и Ференц останавливается перед одной из дверей, доставая ключ из кармана.       Лист открывает дверь и пропускает поляка вперед. Тот благодарно кивает, хотя этого жеста наверняка венгр не заметил, и заходит. Квартира в разы больше его собственной и не выглядит как комната со всем, чем только можно и нельзя.       Фредерик стягивает с себя пальто и ботинки, а также снимает шляпу. Комода около входной двери у Ференца нет, так что Шопен прижимает головной убор к груди. Венгр же мышью проскальзывает мимо него, попутно снимая с себя верхнюю одежду.       — Надо зажечь свечи, — шепчет он сам себе, уходя в другую комнату. В целом, они здесь не очень-то и были нужны — лунный свет просачивается сквозь окна и без малейшего труда можно рассмотреть все предметы в комнате. Поляк останавливается на месте. Луна?       Польский композитор обводит все стены взглядом, сверху донизу, ища часы. Неужели пианисты шли так долго?       «18:51». Но разве может быть в такое время такая яркая луна?       — Что-то не так? — раздается голос Листа, заставляющий Шопена отвлечься от раздумий. Ференц постепенно зажигает все свечи, которые расставлены по мебели так, что не остается ни куска без света.       — Нет, все в порядке, — спокойно отвечает Фредерик, осторожно кладя шляпу на софу. Рояль у Ференца стоит явно давно — поляк в этом убеждается, подойдя к нему. Ранее белые клавиши чуть пожелтели, и на них появились вмятины. Сразу видно — человек, любящий громко и быстро. Польский композитор усмехается от собственных мыслей.       — Может быть, чай? Кофе? — спрашивает Лист, потушив почти догоревшую спичку.       — Откажусь. Давайте сразу к делу, — отрезает Фредерик, оборачиваясь к нему. Ференц кашляет и, пробормотав тихое «Да-да, конечно, извините», подходит к столу, стоящему в углу. С него он забирает листы и отдает их Шопену. Тот молча забирает ноты, аккуратно присаживаясь на край софы.       — Выглядит интересно, — произносит поляк, пробегая глазами по строчкам. Венгр подходит к роялю и садится на банкетку, протирая тряпкой руки и клавиши.       Вдох-выдох. Ференц ставит пальцы на клавиши и сразу же начинает с быстрого темпа. Его глаза бегают по клавиатуре так же быстро, как и руки по разным октавам. Левая рука либо в арпеджио, либо в тремоло, а правая в ломаных аккордах иногда переходит в дуэт к левой на арпеджио.       Шопен теряется в нотах от сильного гула, что заглушает мелодию, по которой можно было бы следить за движением. Но все останавливается на аккордах, позволяющих Фредерику найти это место. Словно Лист предполагал такой конфуз и позволил слушателям вдохнуть свежего воздуху перед новым стремительным бегом.       Ференц непредсказуем. Осознание приходит только сейчас, на его же этюде. Ведь кажется, что вот-вот все остановится, и поляк сможет вздохнуть с облегчением. А музыка не кончается, продолжается и продолжается. Умеет же венгр запутывать. Ведь по ощущениям все идет около получаса, но если посмотреть на время, то поймешь, что прошло минуты две от силы.       Бег останавливается на простой тонике. Поляк откладывает листы с нотами и поднимает взгляд на венгра, который смотрит на него в ответ, но с ожиданием. С жаждущим ожиданием. Фредерик приподнимает руки. И плавно аплодирует, разрезая наступившую тишину хлопками.       — Браво, Мсье Лист. Браво, — с полуулыбкой произносит Шопен. Лист полон радостного удивления. Его рот расползается в улыбке, — Это на самом деле очень хороший этюд. Но, к сожалению, вы выбрали неправильного слушателя. Я теряюсь в вашей музыке. Я вижу вашу технику, но вам стоит позвать кого-либо, кто…       Он не успевает договорить, поскольку опять начинается музыка. Причем до боли знакомая. Фредерик удивленно смотрит на Ференца и слегка хмурится, укладывая руки на коленях.       Мысли сами поют ему последующие ноты, которые исполнитель еще не успел сыграть. Пальцы на коленях настукивают ритм, берут нужные интервалы и вступают там, где надо, силой нажатия выделяют главную мелодию, которая выделяется из аккомпанемента.       «Да это же мой этюд!» — восклицает Шопен в своем сознании, тихо ахнув. И ведь так виртуозно, так лирично! Словно это его собственное сочинение, — «Как попадает в характер, такой несвойственный для него! Того ли я вижу Листа?»       Плавная, но все же бурная мелодия в левой руке и звонкая мелодия правой. Они у него не переходят на крик, они остаются петь, как им и положено. Аккомпанемент не смеет перебивать главную тему, разве что в моментах, когда та сама позволяет это. Как и не поляка произведение, ей Богу!       Затмленный восхищением, он и не слышит, как все кончается, и вновь наступает тишина.       — Я уверен, что выбрал наилучшего слушателя, который сможет оценить мою музыку правдиво и без лжи. Просто выбрал не самое лучшее произведение для первого слушания, — усмехается Лист, вяло нажимая на клавиши и избегая смотреть на Шопена.       — Я не мог и думать ранее, что кто-то может так играть мои этюды, — шепчет Фредерик, сцепив руки в замок и поднеся их к лицу, — Не мог и подумать.       Ференц следит за его реакцией, улыбаясь все шире. Такие слова надо запомнить так, чтобы в памяти остались навсегда — не часто же поляк раскидывается комплиментами.       — Я восхищаюсь вашими этюдами, мсье Шопен. Поэтому не могу допустить, чтобы мое исполнение их как-то испортило, — шепчет в ответ венгр, заправляя прядь волос за ухо.       Они замолкают, оба уставившись в пол. Каждый думал о своем, но темы их мыслей были схожи. Один думал, насколько же у Листа необычное исполнение, что никогда не угадаешь, как он сыграет, а второй проговаривает свои мысли вслух.       — А… Вы могли бы сыграть? Что угодно, к чему душа лежит, — просит венгр, переплетая пальцы между собой. Поляк поднимает взгляд и едва слышно мычит.       — Ну что же, раз мы настроились на этюды, то пусть будет этюд, — успокоившись, говорит Шопен, поднимаясь. Следом за ним вскакивает и Лист, пропуская Фредерика к роялю, а сам поудобнее опирается на опору, скрестив руки на груди.       Польский композитор поправляет ворот рубашки и кладет пальцы на клавиатуру, сразу начиная играть. Если бы здесь вместо Ференца был другой композитор, то он бы удивился и задумался, точно ли ему играют этюд, ведь какой-то медленный темп. Но венгра это нисколько не сконфузило, а наоборот, усилило восхищение к играющему. Словно только им двоим было понятно, что этюд может быть не просто разработкой для пальцев, а чем-то более красивым, захватывающим дух с первой ноты.       Спокойно, без колебаний, как лодка на ровной поверхности воды, лишь слабо покачивающаяся из стороны в сторону. Лист прикрывает глаза. В его жизни давно не было чего-то умиротворенного — то здесь играть, то там играть, успевать со всеми переговорить и приходить в квартиру полностью уставшим. А у Шопена нет этой суматохи, у него все просто и мелодично. Как колыбельная, под которую трудно засыпать, потому что хочется слушать ее дальше.       «Он гений… И музыка его гениальна…» — в очередной раз думает Ференц.       Фредерик играет, изредка бросая взгляды на Листа. Сперва ему кажется, что венгр вот-вот уснет и упадет на пол, но, все четко обдумав, он убирает эту мысль подальше.       — Смею повториться, что ваши этюды просто великолепны. Не часто можно встретить такой гениальный этюд в медленном темпе! И не скажешь, что этюд, — с удовольствием подмечает Ференц, как только музыка прекращается. Фредерик слабо улыбается, сжимая и разжимая пальцы. Предплечья очень сильно ныли, впервые поляк зажался при игре так сильно. Переусердствовал.       — Очень рад, что вам нравится. Другие меня не поняли, — отвечает Шопен, невесомо играя на клавишах.       — Люди не любят изменения в жизни. Им легче, когда все всегда на своих местах и никогда не переставляется. Ведь потом же нужную вещь и не найдешь, — загадкой говорит Ференц, усмехнувшись. Но Фредерик вполне его понимает и удивляется, как же точно он подцепил, — И это очень и очень нехорошо. Потому что не хотят менять они, а плохо нам, — вздыхает венгр, поставив одну руку на бок, — Ведь правда! Покажите мне хоть одного пианиста, который работал всю жизнь по правилам! Уверен, нет такого! — Лист активно жестикулирует, то вскидывая, то роняя руки, а Шопен сдерживает смешки, — Изменения у композиторов тоже не понимали! А в итоге они стали гениями для тех, кто ранее презирал их.       — Людям просто надо время свыкнуться с новыми вещами, и тогда все пойдет на лад, — добавляет Фредерик, кивая.       — Именно! Но ведь все же было намного проще, если бы они сразу принимали изменения, — венгр выглядит задумчивым. Явно озабочен этим вопросом. Что же, поляк вполне не против такого обсуждения.       — Но если все было бы намного проще, то кто бы старался что-либо менять? Ведь что-то новое должно цеплять людей, заставлять их трепетать всем сердцем. А если для них это стало бы обыденным, то и изменения потеряли бы свою значимость, — Шопен закидывает ногу на ногу, чуть поддавшись вперед.       — Да, тут ваша правда. Но если не убрать их удивление, а переменить его? — Фредерик приподнял одну бровь, и Ференц торопливо откашливается, — Оно обычно гневное. Что если сделать его наоборот, радостным? То есть, вместо обидных высказываний в сторону композитора, люди наоборот бы радовались изменениям в его музыке? — венгр облизнул губы, осматривая стены, как будто видит их впервые.       — По моему мнению, это тоже не есть хорошо. Композиторы учатся на своих ошибках, и если они никогда не будут их совершать, то никогда не научатся их различать. Конечно, сладкая лесть всегда приятна, и каждый желает слышать лишь хорошее насчет своих произведений. И если никто не будет им кричать ругательства, то музыканты не будут перечитывать свои творения с мыслью: «Вдруг я делаю что-то не так?». Они будут уверены, что все хорошо, и пойдут пускать эту музыку в люди, — Лист слушает его внимательно, чтобы ни одно слово не проскользнуло мимо него. Он изредка кивает или говорит: «Да, вы правы», а в его глазах все больше разгораются огни, — И ведь это может привести к какофонии. Народ отвернется от музыканта, назвав его сумасшедшим, потому что из-под его рук течет не мелодия, а крик утопающей чайки. — На этом моменте Ференц тихо хохочет, но спешит прикрыть рот рукой. — И что? Разочарованный композитор пойдет вешаться, потому что в мире больше не будет уголка, где его смогли бы понять, потому что он вовремя не смог обнаружить и исправить ошибку. Конечно, я преувеличивал, но главную мысль не потерял, — заключает Фредерик, поднимаясь на ноги. Те болезненно загудели, и пианист тихо шипит сквозь зубы, впиваясь ногтями в ладони. Поляк старается сохранить спокойствие на лице.       — Да-да, вы абсолютно правы. Ах, теперь мои мысли насчет всего этого кажутся мне просто смешными! Вы все так искусно объяснили, не готовились ли вы заранее к такому разговору? — венгр усмехается, и Шопен не может сдержать слабой улыбки от его недо-шутки. Боль постепенно утихает.       — Сам нередко задумывался об этом, — отвечает Фредерик, поднимая взгляд на часы. «19:50». Боже, прошел целый час, а казалось, что всего минут двадцать, — Что-то мы с вами заговорились, — Лист проследил за взглядом гостя.       — Время за приятным всегда проходит незаметно, — подмечает Ференц, улыбаясь и поворачиваясь обратно к Фредерику, — Может быть, останетесь у меня? На улице очень темно, как-никак.       — Благодарю за предложение, но я откажусь. Не хочется вас стеснять, — отвечает Шопен, забирая свою шляпу с софы.       — Ну какое стеснение, мсье Шопен, Ей Богу! Ну или может быть я вас провожу? Думаю, от меня до вас далеко идти, — венгр заметно нервничает, хоть и пытается это скрыть, и поляку от этого хочется смеяться, но явно нервным смехом.       — Мсье Лист, прошу вас, успокойтесь. Я вполне в состоянии дойти до своего дома, — отрезает раздраженный настойчивостью Шопен, накидывая на себя пальто. Лист явно не согласен с решением, которое принял Фредерик, но не противится.       — Только осторожнее, прошу вас. На улице очень скользко и при этом темно, — вздыхает венгр, слабо улыбаясь.       — Не стоит переживаний, они здесь излишни. Доброй ночи, — говорит поляк и открывает дверь.       — Доброй ночи, мсье Шопен, — отвечает ему Ференц.       За Шопеном захлопывается дверь, и он медленно спускается по лестнице вниз, прихватив свечу, которую Лист, видимо, забыл потушить. А ведь именно из-за такой безалаберности разжигаются пожары.       Сегодня венгерский композитор не показался ему слишком надоедливым, даже наоборот, весьма хорошим собеседником. Разве что в конце их разговора его настойчивость разозлила, но в целом она не сыграла важной роли.       На улице не так холодно, как было ранее. Ветер притих, спрятавшись где-то за углом. Шопен выдыхает немного пара изо рта и оглядывается по сторонам, слабо припоминая, откуда они пришли.       — Мы завернули влево, пройдя длинную улицу с домами… Значит, здесь нужно вправо… — шепчет пианист сам себе, заворачивая за угол. И память его не обманула: по левую руку от него были те самые одноэтажные дома, в которых более не горели свечи. Но лунный свет заменяет огни, врываясь внутрь их через окно. Правда, большинство хозяев были недоброжелательно настроены к луне, поскольку их шторы не пропускали стремящуюся в комнату белую полосу.       Дальше шло все однотипно, одни дома с этажами и переулки между ними, изредка появлялись разные заведения.       Шопен прикладывает кулак ко рту и громко откашливает, но кашель вышел уж сильно затянутым и довольно болезненным. Ему приходится опереться одной рукой о стену, а другой прикрывать себе рот. Все новые и новые порывы больше душат его, перекрывая поток кислорода к легким. Он лишь изредка может глотнуть совсем немного режущего воздуха, чтобы потом снова зайтись в ужасной муке.       «Только не снова…» — думает пианист, постепенно приводя дыхание в норму. Идти дальше пока не решается, все еще опираясь о стену, словно в любую секунду приступ мог начаться снова.       Он стоит пару минут на месте, громко дыша через нос. Горло жжет, на глазах тонкая пелена слез. Поляк, как только ее замечает, спешит протереть глаза тыльной стороной ладони.       Наконец, он вновь идет, но уже с опаской, по-над домами, чтобы в любой момент у него могла появиться опора.       Где-то вдалеке отчаянно гавкает собака, но ее голос устремляется прочь от пианиста. Мужчина тяжело вздыхает и доходит до своего дома.       В последний момент останавливается, замирая на месте. Что-то внутри него не хочет отпускать его с улицы, заставляет остаться. Шопен раздраженно кашляет и сжимает руку.       «Ужасный город, ужасный…» — думает Фредерик, все же пересиливая странное чувство скованности.       В квартире, на удивление, тепло, и контраст с улицей на пару секунд «сдавливает» воздух, отчего сначала дышать здесь становится трудно. После же, когда привыкаешь, все приходит в норму.       Поляк, не раздеваясь, скоро проходит в гостиную, подходя к письменному столу. Ему кажется, что он что-то забыл. Что-то очень важное, про что он должен был помнить. А что именно? Только Богу известно.       Мужчина перебирает лежащие на столе бумаги, раздраженно вздыхает и перебирает их во второй раз. И в третий. Мог бы сделать и четвертый, если бы из всей стопки не выпал конверт. Тот плавно опускается на пол, привлекая к себе внимание. Шопен укладывает все обратно на стол и присаживается возле конверта, беря его в руки.

«Моему сыну, Фредерику».

      «Мама…» — мелькает в его голове быстрая мысль.