Жженые спички

      Морозное утро противно дохнуло в ухо; Шопен не мог вспомнить, чтобы открывал на ночь окно, да еще в такую-то погоду. Одеяло никак не хочет возвращать прежнее тепло, поэтому Фредерику приходится со стоном подниматься с кровати и выгонять холод обратно на улицу. Тем не менее такое резкое пробуждение сразу приводит его в чувства и заставляет вспомнить о письме матери. Вчера он слишком устал, решив отложить прочтение на следующее утро.       «Дурак, дурак! Вдруг что-то страшное случилось, а ты? Дурак…» — мысленно ругает пианист себя, практически разрывая конверт у себя в руках.

«Дорогой Фрыцко,        прости, что смею беспокоить тебя. Мы получили твои письма и очень рады слышать известия о Париже. Что до нас, то все слишком сейчас страшно. Твой отец тяжело болен, доктора говорят про инфекцию, что долго она держаться не будет, ибо здоровье у твоего отца крепкое, выдержит, и он должен будет через время чувствовать себя лучше. Николя кашляет, постоянно пытается взяться писать тебе, да каждый раз все кончается пугающим его хрипением. Только это и огорчает нас, остальное все как прежде. Главное ты не болей, отсыпайся хорошо. Нынче морозные зимы пошли. Я помню, ты всегда болезненно переносил холода. Твои сестры, отец и я от души тебя обнимаем. Бесконечно привязана к тебе,

Мать.»

      Фредерик вдыхает сквозь зубы, протирая веки пальцами. Болезнь отца не очень-то обрадовала его. Но раз доктора говорят, что скоро будет лучше, то остается уповать лишь на такой исход.       Поляк достает из кучи бумаг чистый лист и пододвигает к себе чернильницу с пером. Он не знает, о чем собирается писать и зачем. Пожелать отцу скорейшего выздоровления? То-то он такого никогда не желал, к тому же оно явно выйдет очень маленькое и будет выглядеть не очень. Опять рассказать о прошедших днях? Кажется ему это отчего-то неуважительно.

«Здравствуй, мама, мне очень горестно слышать о болезни отца, но…»

      Перо зависает на небольшом расстоянии от бумаги. Что «но»? Шопен хмурит брови и стучит пальцами по столу, перечитывая всего одну строку, которую он написал, неожиданно берет лист в руку и с громким шелестом мнет его, откладывая на край стола. Тянется к новому и при этом в голове пытается составить будущее письмо.

«Здравствуй, мама, известие о нездоровье отца меня крайне удивило.»

      Незамедлительно комкает и этот лист, отбрасывая его к предыдущему.       «Ну какое же тут может быть удивление!» — восклицает он у себя в мыслях, нервно откашливаясь.

«Здравствуй, мама, когда я получил от тебя письмо, с моей души словно упал груз, правда совсем ненадолго. Нездоровье отца быстро погубило мою радость, заменив его беспокойством. Вы представить себе не можете, как же я желаю сейчас оказаться рядом с вами! Да, Париж нынче решил пугать своими холодами. Как зима стоит в Варшаве? Морозно ли, или жалеет своих жителей?..»

      Фредерик тихо усмехается, стукнув пару раз пальцем по столу. Что-то все еще скребется у него на душе, что-то не дает закончить письмо вот так. И рука, кажется, сама принимается выводить буквы, пока разум пытается включиться в их смысл.

      «…Мое предложение может показаться крайне странным и, возможно, даже безумным, но я правда очень хочу вас вновь увидеть. Мне кажется, что последняя наша встреча была разве что в прошлой жизни. Мы могли бы что-то сделать и встретиться вновь, пускай и всего, может быть, на пару минут. Я буду с нетерпением ждать вашего ответа. Преданный вам всем, Фредерик.»

      Пианист опускает перо обратно в чернильницу и пробегает глазами по письму, потирая подбородок свободной рукой. Впрочем, написанным он остается доволен и обязательно отправит его сегодня же. Чем меньше ожидания — тем лучше.       Он поднимается на ноги, с тихим скрипом отодвигает стул и размерными шагами подходит к окну.       «Да, нынче Париж решил одеться в холодный ветер», — думает Шопен, слабо усмехаясь. Льда, на самом деле, теперь было довольно меньше, и люди ходили намного увереннее и тверже, но риск поскользнуться все равно оставался. — «Уйдет одна беда, придет другая. Вместо того чтобы валиться на дороги от скользких дорог, они будут отмораживать себе конечности», — думает он, вспоминая не самое приятное пробуждение, от которого все тело покрылось гусиной кожей.       Пианист широко зевает, прикрывая рот рукой, и направляется обратно к постели. Сегодняшний день обещает быть спокойным и несуетливым, поскольку все нужные дела поляк сделал ранее. А сейчас можно было хоть до ночи спать, а потом проснуться и придумать себе другое занятие, потому что организм бы успел насытиться покоем.       Но поляк не собирается спать. Он валится на кровать, заложив руки за голову, и устремляет взгляд в потолок. Скрип кровати под ним постепенно затихает, и образовывается тишина. Фредерик начинает прислушиваться к каждому шороху: то здесь, то там в квартире что-то скрипнет, тихо треснет, шелохнется. Сверху кто-то ходит и яростно кричит, но фразы человека доходят приглушенные и неразборчивые. Может, говорящих даже два, поляк не может сказать точно. Лишь обрывки фраз до него доходят. И имя — Маргарет. Шопен хмыкает, прикрывая глаза. Значит спорящих явно не меньше двух.       Взору представлена густая темнота, похожая на чернила, в которой изредка появляются разные загадочные узоры. Сначала пианист видит несколько темно-синих кругов, которые, как только их замечают, резко увеличиваются в размерах и испаряются. Следом за ними появляются небольшие белые дымки, которые, в отличие от кругов, не пугаются людского взора, а позволяют собой насытиться, и уж потом медленно расплываются в разные стороны.       За стеной что-то громко разбивается, и этот звук заставляет Шопена вздрогнуть и неожиданно раскрыть глаза. Тут же возвращаются и синие круги, и белые дымки. Только и исчезают они быстро, разве что задержавшись на пару секунд. Сердце стучит в груди, частые вздохи заполняют собой тишину. Поляк прикладывает ухо к стене в любопытстве.       — Comment as-tu pu, comment as-tu pu! Je t'ai cru, j'ai pensé que tu ne me quitterais pas! Et toi! Menteur, lâche, trompeur! — раздаются женские вопли, больше похожие на истерику маленького ребенка, в сопровождении бьющейся, по всей видимости, посуды. И при каждом ударе Фредерик щурит глаза, чуть дергая головой от стены. Ссора ссорой, но при чем же тут бедная посуда?       — Mon amour, mon âme, eh bien, écoute-toi! Tu n'as pas tout si bien compris, je… — отвечает женщине мужской голос, только вот более спокойный и тихий. Услышать окончание фразы Фредерик не смог — очередная бьющаяся, может чашка, может тарелка, заглушает говор мужчины, и раздается очередной плачущий стон.       — Oh! Pourquoi, pourquoi devrais-je t'écouter? Tu m'as trahi, tu m'as échangé contre ça… Ça… — Фредерик ложится обратно на кровать, как только женский голос стал успокаиваться. Он вновь устремляет взгляд в потолок, но уже принимается вспоминать весь прошедший день.       «Да, то у него был просто прелестный этюд, стоило бы попросить у него ноты», — пианист в мыслях принимается напевать мотив, покачивая ступней в ритм. Да, пусть он и пропускает те прелестные трели и арпеджио, ломанные тремоло, но главная мелодия все равно остается красивой.       Мужчина садится на кровати и некоторое время просто смотрит на свои руки, изредка шевеля пальцами. Потом он вспоминает про что-то и, наклонившись, шарит рукой под кровать, пытаясь это «что-то» там отыскать. Пошарив, он достает книгу. В потрепанной и выцветшей обложке, с желтоватыми страницами, но все равно книгу. Шопен открывает ее на случайной странице и читает.       «Однако Клод Фролло не бросил ни науки, ни забот о воспитании своего брата — этих двух привязанностей своей жизни. С течением времени к ним добавилась только некоторая горечь. Недаром Павел-Дьякон говорит, что от времени горкнет и самое лучшее сало. Маленький Жан Фролло, прозванный де Муленом в честь мельницы, на которой он был вскормлен, смотрел совсем не в ту сторону, в какую направлял его Клод. Старший брат порывался сделать из младшего богобоязненного, покорного, ученого и вообще достойного уважения человека; а тот, подобно тем молодым деревьям, которые, наперекор всем стараниям садовника, упорно тянутся в сторону света и воздуха, рос и распускался пышными побегами только в сторону лени, невежества и всякого рода безрассудств…»       Фредерик сдавленно хмыкает с такого интересного описания двух братьев и убирает книгу обратно, на ее законное место. Вместо чтения он решает играть. Да, это всегда будет лучше всякого дела. Совместит приятное с полезным, так сказать.       Клавиши еще холодные — нет у них никого, кто мог бы греть их каждую минуту. Они становятся теплыми, только когда понадобятся кому-то. Шопен снова зевает. Ему хочется играть, — и играть еще как! Играть так, чтобы весь Париж на ушах стоял! — но что-то его тормозит. Упирается рукой в грудь и не дает сделать шаг навстречу прекрасному. Он снова о чем-то забыл.       «Еще успею вспомнить!» — пытается воспротивиться сам себе мужчина. К нужному результату это не приводит. Пианист садится за рояль, кладет руки. И ничего не делает. Чувство вины от того, что что-то очень важное, как Шопен предполагает, провалилось в самую глубину памяти.       «Отвратительно, отвратительно… Что же мне надо было еще сделать?» — разгоряченно думает Фредерик, поднимаясь на ноги и подходя к окну. На удивление, сейчас улица довольно оживленна. Дети, женщины, мужчины, пожилые люди. Даже собаки есть! Поляк с деланным любопытством смотрит на них, уперевшись руками в подоконник.       «Хочется надеяться, что свежий воздух пойдет на пользу моей памяти…» — горько думает он, вздыхая.       Фредерик отходит от окна и забирает со стола конверт с письмом, после чего выходит в прихожую. Накидывает пальто, обвязывает шею шарфом, надевает ботинки и уходит, так и не решившись надеть шляпу.       Между этажами звонко завывает ветер, подхватывая довольно высокие ноты. Такому искусному певцу нужно прямиком в оперу идти!       Выходя из подъезда, он чуть не сталкивается с проходящей мимо женщиной. Она отлетает от него, испуганная, он стоит на месте и, нахмурившись, смотрит на нее.       — Доброе утро… — наскоро бормочет женщина и спешит уйти. Шопен не смотрит ей вслед, лишь пожимает плечами и вливается в небольшой поток идущих людей.       То здесь, то там его зацепят, толкнут или ухватятся за руку, перепутав с кем-то другим. Фредерик прижимает дорогое письмо к груди и ежесекундно проверяет, на месте ли оно.       — Да, да, премьера оперы! Сегодня вечером! Ах, Отес, мы должны успеть купить билеты! — только и смог расслышать поляк из всего гудящего потока. Впрочем, этого ему вполне хватило. Все, как муравьи, сбегаются на оперу.       «Тогда такая утренняя суматоха вполне объяснима», — думает он, проскальзывая, словно змей, между людей. Ему через эти бесконечные разговоры даже кажется, что кто-то его звал. А может, и не его — не единственный же Фредерик на всем белом свете!       В помещении почты ужасно душно, да так, что поляку приходится не только стянуть шарф, но и расстегнуть пальто.       — Доброе утро, — задумчиво произнес Шопен, бегая глазами по молодой, красивой и стройной девушке, сидящей на том месте, где ранее сидела старуха. — А где…       — Доброе утро, мсье, — ответила она, широко улыбнувшись. — Ах, ей пришлось уйти по важной причине, так что пока ее заменяю я, — видно, девушка уже была в курсе… Всего?       — Что же, ладно, — он нервно кашляет и подходит к ней. — Мне нужно отправить письмо, попросите, чтобы передали, что от Фредерика Шопена,— говорит Шопен, выкладывая рядом с письмом несколько монет. Он уже разворачивается и собирается уходить, как девушка его одергивает.       — Фредерик Шопен? Постойте! Для вас, кажется, было еще одно письмо! — восклицает она, отвернувшись к шкафу с разными бумагами.       — Еще одно?       — Oui. Вот оно, — девушка протягивает ему другой конверт, по которому он сначала скользит взглядом и уж только потом забирает его.       — Я уверен, что более никому не писал, — бубнит пианист себе под нос, убирая конверт в карман пальто. Почти половина остается торчать наружу. — В любом случае, благодарю вас. Всего хорошего.       — До свидания, — слышится ему вслед. Он поднимается по узкой лестнице обратно на воздух. Но домой идти не спешит, вместо этого поворачивает в сторону бульвара, доставая конверт из кармана. Ему не хочется ждать, хочется поскорее утолить любопытство и страх. Мужчина осторожно открывает конверт и, достав письмо, принимается читать.

Дорогой мсье Шопен! Вы, несравненно, просто чудесный композитор и пианист! И, чтобы не тратить минуты и чернила на пустые слова, я сразу скажу о главном. Моему сыну очень нужен учитель по фортепьяно, и лучше вас мы точно не сможем найти. Я искренне прошу вас нам помочь. С уважением, Гастон.

      Фредерику это кажется откровенной наглостью, и он уже было собирается смять несчастное письмо, но вовремя себя останавливает и просто прячет его обратно в карман. Лучше будет потом обдумать это все, в более спокойной обстановке.       «Не хочет тратить время и чернила на болтовню, а сам с лестью ластится!» — возмущается про себя поляк, недовольно вздыхая.       На бульваре менее прохладно, чем на открытых улицах. Деревья стараются изо всех сил не пропускать ветер к мирно гуляющим людям. Хоть здесь и нет его злосчастных арий, холод все равно чувствуется.       «Ну, конечно, холодно! Завтра же уже зима.»       Он почти обессиленно падает на лавку, откидывая голову назад и закрывая глаза. В таком положении сразу же начинает болеть шея, поэтому мужчина садится ровнее, но глаза держит закрытыми. Солнце все еще не желает полностью выплывать из-за горизонта — на улицах стоит приятный глазу мрак.       Уличные фонари все еще горят, хотя Фредерик готов поклясться, что уже как половина девятого. Сегодняшнее утро, видимо, до последнего не захочет наступать.       Рядом с ним кто-то садится; Шопен его слышит, но не видит. И не желает пока видеть.       — А вы, что же, не поддаетесь людской мании бежать туда же, куда и все? — голос дрожащий, явно принадлежащий пожилому человеку. И в голове у поляка сразу вырисовывается образ мужчины, с почти лысой головой, только седые волосы торчат в некоторых местах, с морщинистым, но все равно добрым лицом, и тростью в руках. И обязательно с моноклем!       — Не поддаюсь. Никогда не поддавался, — сухо отвечает Фредерик, скрещивая руки на груди. Неожиданный собеседник не очень его радовал, но можно было отвлечь себя разговорами.       — Значит, сами по себе?       — Что-то вроде того, — и никто не продолжает разговор. Оба замолкают, словно и не говорили друг с другом. Но пожилой человек опять прерывает тишину.       — Люди порой не видят той красоты, которая затаилась в самых простых вещах, — произносит мужчина, и в сознании Шопена вырисовывается картина, как этот человек поднимает свой взгляд на небо. На такое густое, темное, беззвездное небо.       — Не видят? — с долей иронии спрашивает Фредерик.       — Взять хотя бы этот самый ветер, от которого все жалуются на боль в горле и температуру. Казалось бы, обычное явление природы. Но представьте, как ему больно умирать, — голос старика все тише, тише, тише, будто отдаляется от поляка.       — Умирать? — переспрашивает Шопен.       — Да. Ведь все ветра в один момент куда-то исчезают. Они умирают. А им на смену приходят их дети. Ведь это все из-за тепла, из-за солнца. И представьте — ветер жертвует собой, своей силой, только чтобы уступить место теплу. Люди любят его больше, чем холодный ветер. А ведь ветер тоже любит солнце, и солнце любит его. Но одновременно существовать они не могут.       — Могут, взять хотя бы последние дни. Но к чему вы все это говорите? К чему вы клоните? — недоумевающе спрашивает Фредерик, открывая глаза. Но возле него никого не было. Он удивленно таращится на место где, по его мнению, мог сидеть старик. Пианист закрывает глаза и повторяет свой вопрос, надеясь, что таинственный, дрожащий голос вернется. Пусть даже поляк начинает сходить с ума — ему нужно знать, зачем пожилой человек говорил про ветер, про солнце и про красоту, которая затаилась в самых простых вещах!       Голос не вернулся, как бы Фредерик не старался. Ушел, исчез, умер, да что угодно могло с ним произойти. Может, его и вовсе не было.       — Но почему холодный ветер не может быть вместе с солнцем? — задает он вопрос улице, уставившись на свои руки. Это все очень и очень странно.       Такое непонятное утверждение старика все же подцепило польского композитора. Мужчина принимается раздумывать, что же мог иметь в виду неизвестный, подразумевая несовместимость жаркого солнца и холодного ветра?       В голову не приходит ничего стоящего, что могло бы объяснить это.       — Да, ветер как ветер, солнце как солнце, и вполне себе могут они существовать одновременно! —негодующе восклицает композитор, зарываясь пальцами в свои волосы и чуть их оттягивая.       — Доброе утро, мсье Шопен, — слышится голос позади него. Поляк выпускает пряди из жесткого плена и чуть поворачивает голову в сторону. Рядом с ним осторожно садится Ференц. Неудивительно.       — Доброе утро, мсье Лист, — сухо отвечает мужчина, терзаясь сомнениями, не слышал ли венгр его увлеченных вскриков. Что же, даже если и слышал, то он прекрасно делает вид, что нет.       — Совсем скоро начнется зима, — невзначай подмечает Ференц, поставив локоть на колено и чуть выставляя руку вперед, словно сейчас на нее начнут падать снежинки — первые предвестники настоящих холодов.       «А вы сама очевидность!» — язвит про себя Фредерик, слабо прикусывая язык зубами.       — Зима — красивое время года. Но весьма холодное. Особенно тут, — спокойно отвечает ему Шопен, бросая быстрый взгляд на письмо, торчащее из кармана, — Скажите, мсье Лист, вы преподаете? — вдруг спрашивает поляк, переводя взгляд на коллегу.       — Я? Ну, если так можно выразиться. У меня всего несколько учеников, и то я даю им уроки бесплатно, — нервно хохотнув, говорит венгр, потирая шею. — Они из бедных семей, но, о Боже, какая у них страсть к музыке! И стараются так усердно, просто загляденье! — восторженно восклицает Ференц. — А вы?       — Пока нет, — поверхностно отвечает польский композитор, всем видом показывая, что не желает вдаваться в подробности. Но Лист и не выглядит так, словно желает допросить Шопена. И к лучшему, — Почему же вы не у Мари? Она дает вам время на утренние прогулки? — он решает переменить тему, чтобы более не возвращаться к преподаванию.       На его вопрос Ференц смеется, так звонко и громко, что Фредерику кажется, у него лопнут перепонки.       — Она с утра принимает гостей. Вернее будет выразиться, гостью. Жорж Санд, наверное, вам знакома? Так вот они довольно близкие друзья. Вы же знаете, если женщины собираются в компании, то сплетен не избежать! И, боюсь, Мари это тоже стороной не обходит. Так что сейчас я прогуливаюсь, ожидая, пока у них не кончатся все новости последней недели, — увлеченно рассказывает Лист, все время заправляя прядь волос за ухо. Шопену этот жест начинает надоедать так сильно, что он готов или отрезать эти волосы первым попавшимся под руку острым предметом, или самому заправить ему волосы.       «Выглядит, как влюбленная дама, ей Богу», — думает про себя Фредерик, закидывая ногу на ногу.       — Слушайте, мсье Шопен. У вас есть планы на сегодняшний день? — спрашивает Лист, осознав, что вновь слишком много говорит о себе и своей жизни. И что-то подсказывает ему, что собеседник тоже не очень рад этому.       — В целом, никаких. А что?       — Я подумал, может, мы могли бы сыграть? В четыре руки? Что угодно, на ваш вкус, — говорит Ференц, складывая руки в замок и сжимая пальцы до побеления.       — При условии, что мы играем у Мари, да? — все же не сдерживается и говорит Фредерик, изогнув бровь. Если бы это был кто другой, то Лист не потерпел бы таких издевательств в свою сторону и отозвался бы довольно бурно. Но ругаться с поляком — это будет явно последней стадией его гнева.       — Прошу вас, не насмехайтесь надо мной и моими чувствами, — лепечет он, густо покраснев, — Мы можем сыграть и не у Мари, можем у госпожи Ричель, можем у графини Пьяр. У…       — Теперь я попрошу вас, мсье Лист, успокойтесь, — спокойно, но все же с каплей раздражения, говорит Фредерик, положив свою руку на плечо Ференца, — Я не желал никак задеть вас своими словами и сейчас искренне сожалею о сказанном, — он заглядывает в глаза венгра. Два зеленых глаза под цвет морской волны. Эти две волны внимательно смотрели на него с таким восхищением, что Фредерик на ходу терял все слова, которые собирался сказать, — И… Я рад буду сыграть с вами, Ф-… Мсье Лист. На мне — произведение. На вас — место нашей игры.       Ференц расплывается в благодарной улыбке. Фредерик убирает руку с его плеча и переводит взгляд на небо. Солнце лениво выползает из-за горизонта, оттесняя давно зашедшую луну.       — Тогда, в четыре. У Мари, если вы не против, — голос венгра заставляет поляка выйти из собственных мыслей и вновь вернуться к разговору, — Вам удобно в такое время?       — Да, вполне себе удобно, —сдержанно отвечает Шопен, наклонив голову вбок. Шея тихо хрустнула, — Как относитесь к Моцарту?       — Отдаю предпочтение Бетховену, — уклоняется от прямолинейного ответа Лист, откашлявшись, — Но Моцарта нередко слышал и играл сам. Хотите взять что-то у него?       — Да, если вы не возражаете, — и пусть они условились, на ком что находится, пианисты продолжали искать нужную точку, чтобы каждому было удобно. Или так все музыканты делают? — Соната фа мажор?       — К сожалению, не слышал о такой… Разве что, только для соло, — смущенно говорит Ференц, отводя взгляд в сторону.       — Прискорбно, прискорбно. А соль мажорную сонату? — с небольшой надеждой спрашивает Шопен. Лист неуклюже ее напевает, возвращая свой взгляд к собеседнику, — Да-да, именно она.       — Это одна из моих самых любимых сонат Моцарта, — с улыбкой признается венгерский композитор.       — Тогда, в четыре. У Мари. С соль мажорной сонатой Моцарта, — произносит Фредерик, слабо улыбаясь. И Ференц ему согласно кивает.